Обрети себя вновь

Каждый шаг отзывался алой каплей на земле. Му Цин из последних сил цеплялся за жизнь, и лишь поддержка Фэн Синя удерживала его от падения в бездну небытия. Неотрывный взгляд был прикован к принцу. Ужасная рана на горле неустанно кровоточила, нездоровый румянец сменился пепельной бледностью. Истощенное тело казалось совсем прозрачным, словно сквозь тонкую кожу можно было пересчитать все кости. За процессией, словно за застывшим кадром древней картины, наблюдали Лин Вень и Пэй Мин, бережно державший на руках спящего Пэй Су. – Может, стоит открыть им правду? Шепнуть о бессмертной природе принца? – тихо прозвучал ее голос, полный тревоги. Пэй Мин, перехватив младшего Пэя удобнее, ответил, не отрывая взгляда от удаляющегося шествия: – Нет, давай понаблюдаем. Сейчас мои мысли заняты лишь Сяо Пеем. Лишь бы он выжил… Цзюнь У смотрел вслед двум сломленным горем богам войны. Едва их силуэты растворились вдали, он обернулся и лишь тогда заметил… Мэй Няньцин плакал! Крупные слезы, словно жемчужины, катились по его щекам, оставляя влажные дорожки. – Няньцин… – А ты думаешь, мне легко?! – крикнул советник, голос его дрожал на самой грани срыва. – Я учил его, воспитывал… Се Лянь мне как сын, которого у нас отняли! А теперь… Цзюнь У обнял советника, только сейчас осознавая, что тот все это время держался лишь на собственной силе воли. Сейчас же, когда нить надежды на выживание Се Ляня натянулась до предела, словно тетива лука, Няньцин попросту сломался.

***

Шаг, шаг, дверь, порог… Му Цин словно в тумане добрался до своего дворца. Память ускользала, оставляя лишь смутные обрывки. Он не помнил, как донес Се Ляня до постели, как укрыл его полотном. Очнулся от оцепенения лишь тогда, когда лекари, деликатно, но настойчиво, выпроводили его за дверь. И тогда плотина рухнула. Му Цин плакал, не в силах сдержать рвущую душу боль. Слезы текли ручьями, смешиваясь с отчаянием и бессилием. В зрачках плескалась лишь дверь, за которой в небесном хороводе лекори отчаянно сражались за угасающие жизни двух богов войны.Фен Син скользнул во дворец Сюаньженя, словно тень, сотканная из лунного света и тревоги. Он заключил друга в объятия. нужн – Что ты… – прошептал Цин, но Фен Син оборвал его. – Плачь. Тебе это нужно. Он бережно погладил его по голове, чувствуя, как тело товарища дрожит от сдерживаемых рыданий. Му Цин вцепился в его одежды мертвой хваткой, выпуская на волю поток слез, что копился долгие годы. Это был не просто плач – дикая, исступленная истерика, в которой вырывались крики боли, накопленной за бесконечные дни и ночи отчаянных поисков Се Ляня. Фен Син лишь крепче обнимал его, шепча слова утешения, словно драгоценные капли росы, так необходимые иссохшей душе его друга. После томительных часов ожидания, комната наполнилась пестрой толпой богов войны и мрачных демонов. Шум гудел, словно потревоженный улей: одни яростно поддерживали Му Цина, другие сочувственно кивали Пэй Мину, третьи вступали в ожесточенные споры. Мэй Няньцин, словно отец, прижал к себе Му Цина, пытаясь хоть немного унять его боль. Внезапно дверь распахнулась, и все взгляды, полные надежды и страха, устремились к вошедшим небожителям. Цзюнь У, с лица которого словно стерли все краски, шагнул вперед. – Ну же, скажите! Как они?! – Мы сделали все, что было в наших силах… Теперь все зависит от сил наших раненых богов! Нам остается лишь надеяться! Медики поклонились в безмолвной скорби и покинули дворец, словно унося с собой последние искры надежды. Давящая тишина пала на покои. Даже бессмертные боги не решались переступить порог комнаты, где скорбь сгустилась, словно погребальный саван, окутывая несчастных. Гудзы, прильнувший к Ци Жуну, наконец, нарушил гнетущее молчание дрожащим голосом: – Папа, а дядя Лянь… он справится? – Конечно, справится! Мой царственный брат живуч, как сорная трава! Он обязательно выкарабкается! Слова Ци Жуна словно хлыстом вывели Му Цина из оцепенения. Ноги, словно чужие, не слушались его, но он, превозмогая непослушность, двинулся в покои, где лежал его друг. Пэй Мин, придя в себя вторым, принялся энергично разгонять толпу зевак, чье любопытство начинало переходить границы разумного.