асфиксия. синкопа. мы.

      У обычной Кэмерон в списке «любимых» затесались очень обыкновенные книги, мейнстримный пряный латте, простенькие герани на столике у окна и не самая банальная влюбленность в мужика лет на пятнадцать старше. При определенном невезении мог бы годиться ей в отцы. Но ей, кажется, везет: оказывается всего лишь самодуром-начальником, от которого можно уйти, подписав бумажку об увольнении. Дело пары дней. Эллисон работает в больнице в отделении Хауса третий год.       В двадцать ей кажется несложным и будто бы естественным стараться обнять весь мир.       В двадцать пять она приходит работать к Хаусу, желая помочь каждому вокруг.       Через год — сужает круг тепла до нескольких близких и учится скалиться в ответ на грубость.       В двадцать семь — превращается в немногим более циничную версию Эллисон, готовую дать отпор всем, но по-прежнему никогда — ему.       — Завари кофе, — изредка она почти готова рискнуть и вместо классического американо предложить то, что любит сама. — Без сахара? — какая глупость. — Кэмерон, ты за два года не выучила, что я пью? — у Хауса глубокая морщинка меж бровей и не-разочарование в голосе. Когда нечего чувствовать — не приходится огорчаться ответу. Поэтому Эллисон, наливая кипяток в темный бумажный стаканчик, раздосадованно хмурится.       Ей в общем-то понятно, почему так: в ломком настоящем остаются видения призрачных прошлых лет. Кэмерон привычным жестом выбирает самого жалкого, готовая заботиться, поддерживать и помогать.       Хаусу этого не нужно. Хаусу лет пять как ничего подобного не нужно — его глупое, некогда искалеченное сердце все еще отрицает любые формы привязанности. Эллисон искренне жаль, но верить в возможно невозможное хочется больше.       Впрочем, и на чувстве жалости долго не протянуть — она это понимает и ловко подменяет его на «влюбленность». Теперь испытывать это к колченогому колючему начальнику становится по меньшей мере обоснованно. Эллисон только не может определиться, позволительно ли. — У тебя дурацкие предположения, — в очередную среду вдруг безапелляционно заявляет Хаус, пока команда обсуждает возможный диагноз нового пациента. — Ты просто женщина без царя в голове. — Почему это — без царя? — Кэмерон хочет обидеться, но вместо этого выходит жалкая попытка пошутить. — Тогда передай царю, что он дурак, — противно скрипит маркер по доске, пока Хаус выводит список симптомов. — Боюсь, наши с ним отношения такого не предполагают, — шутка получается совсем никчемная. Форман и Чейз, впрочем, весело гогочут. Эллисон пристально сверлит глазами затылок начальника, пока наконец не сталкивается с его усмехающимся взглядом. — А ты хороша, Кэмерон, — звучит, кажется, впервые честно. — Что?       Следующим ранним осенним утром она долго и пристально рассматривает черно-белую фотографию Хауса, где в его взгляде на пациента читается удивительно много эмоций и переживаний. Разглядывает так внимательно, будто он ответит. Неважно, на вопрос или признание. — Вам же не наплевать? — почти умоляюще спрашивает обо всем сразу, протягивая Хаусу снимок. Хочет услышать про его отношение к людям и к работе, конечно.       Он молчит. Достаточно долго для того, чтобы Эллисон успела придумать три варианта ответа, и ни одного — конкретного. — Кэмерон, если ты будешь приходить в такой дождь без зонта — я тебя уволю, — совсем не попадает в ответы Хаус. Впрочем, из его уст фраза могла бы звучать даже заботливо, если бы действительно являлась таковой.       Эллисон привычным жестом откидывает влажные пряди волос за спину и все-таки улыбается. День обещает быть солнечным, несмотря на ливень за окном. Поэтому, заваривая кофе себе и коллегам, Кэмерон впервые за два года осмеливается предложить «что-нибудь другое», а не привычную горечь. — Хочешь налить мне разбавленную жижу в какой-нибудь персиковый стаканчик? — звучит особенно иронично вкупе с хрустом таблетки викодина. — Хочу, — Эллисон методично выводит узор на кофейной пенке любимого латте — практически посвящение в собственное сердце. — Работала бы себе в кафе и горя не знала, — первый глоток обжигает горло. — Я тебе так надоел, что с самого утра решила меня кипятком заткнуть? — второй обжигает словом. — Я надеялась на «спасибо». — И зря. Кофе отвратительный, — Хаус недовольно листает историю болезни пациента, облизывая по-прежнему сухие губы. — Налей еще. Она, конечно, послушно наливает, но больше не старается нарисовать что-нибудь на пенке и молча ставит стакан перед начальником. Тем не менее, мысленно оправдывает его мимолетную грубость плохим настроением, болью в ноге или ретроградным Меркурием — какая, к черту, разница?       Ведь Кэмерон по-прежнему искренне кажется, что Хаус — крайне несчастный и одинокий человек. Ей хочется верить, что его безаппеляционность, наглость, гордость и своенравие исходят от глубокой внутренней безнадежности. Эллисон видит в больной ноге Хауса отражение постоянных терзаний и недосказанностей, и, пожалуй, даже гордится, что он — такой «не такой». А еще она ему верит. И ей это нравится. Как и то, что, сначала выругавшись из-за кофе, Хаус с удовольствием допивает второй персиковый стаканчик пряного латте вместо привычной крепкой америки. — Этот вышел не совсем мерзкий, спасибо, — и, вовсе неожиданно, благодарит.       Впрочем, вообще-то Хаус на дух не переносит подобных Кэмерон — мягких, заботливых и даже, наверное, нежных. Именно поэтому он и принял ее на работу, бросив вызов больше себе, нежели ей.       Пристальное внимание к каждому и желание быть достаточно хорошей девочкой идут вразрез с собственными принципами, и — быть может — эту загадку стоит разгадать. По крайней мере, наблюдая за изменениями в характере Кэмерон, Хаусу становится интересно. И ему это… нравится (?)