асфиксия. синкопа. мы.

— Кэм, ты всегда такая? — гребаный противный Чейз с прилизанными волосами и мерзким австралийским акцентом — совсем не то, что нужно Эллисон. Наверное, поэтому именно с ним лучше всего трахаться по пьяни или под наркотой — по крайней мере, не влюбится. По крайней мере, не Кэмерон. — Только если слышу такое в свою сторону, — грубо фыркает она в ответ. Знает, что Чейз не хотел обидеть, да и не обижается вовсе. Просто он — совсем не то, что нужно Эллисон. И все действительно так просто.       Жизнь вообще штука легкая и донельзя понятная. По меньшей мере до тех пор, пока не приходится делать выбор между баром в обнимку с унитазом в пятницу вечером и очередным не-свиданием, между правилами и реальной помощью, между правдой и тем, в чем клянутся другие.       Между «влюбляться» и «нет» делать выбор не приходится вовсе. Особенно, если предметом воздыханий становится не приторный голубоглазый мальчик, а какой-нибудь не самый красивый и немолодой начальник с самым дурацким характером.       Поэтому Кэмерон предпочитает выбор не делать, остается работать в «будь, что будет» и периодически трахается с Чейзом. Конечно, ни в коем случае не под наркотой, как можно. — Тебе все можно, — в самом начале лета, спустя каких-нибудь пару месяцев нерегулярных не-свиданий выдает Чейз, почти восхищенно глядя на Эллисон. Игра в нелюбовь затянулась. Достаточно для того, чтобы по крайней мере один из них решил изменить правила. По крайней мере, это точно не Кэмерон. — Роберт, мы уже обсуждали, — она упрямо вздергивает подбородок и смахивает несуществующую прядку волос с лица. Все, что может сделать Чейз — вздохнуть и больше не прикасаться. Как минимум сегодня. — В четверг у тебя или ко мне? — Эллисон натягивает джинсы, закалывает волосы и интересуется буднично и практически незаинтересованно. — Не в этот, — она только плечами пожимает. Так, будто действительно до этого нет дела. Так, будто Чейз со своими чувствами — просто есть. Этого факта параллельного существования ему недостаточно. Становится обидно. — Ты вообще ничего не ощущаешь?       Свой лимит острых чувств Кэмерон вырыдала четыре года назад вперемешку с выблеванными от нервов легкими, пока шесть месяцев ждала смерти заведомо умирающего мужа. Очень глупо связывать жизнь с человеком, о котором известно только то, что он любит кошек и пасту в томатном соусе. А еще — что умрет через полгода.       Но это же Эллисон — постоянно падающая на глаза челка, брови с изломом, щечки-яблочки и слегка виноватая улыбка.       У нее по-другому и быть не могло.       — Ты вышла замуж не по любви, а по великой жалости, — Хаус цокает языком и цинично закатывает глаза, когда узнает о ее прошлом. Не сразу, но по-Хаусовски скоро. — Вы ошибаетесь, — Кэмерон отвечает не моргнув глазом. — У тебя на лбу написано, — он встает и, прихрамывая, идет мимо нее к выходу из кабинета. Пахнет одеколоном и июльским ветром. Лето не идет Хаусу. А еще он в очередной раз прав. — А трость? — спустя всего пару месяцев работы с ним Кэмерон уже знает, каким будет ответ. — Я сегодня хочу пострадать посильнее, — противно тянет Хаус, распахивая дверь. — Ты идешь или будешь пялиться на мою задницу дальше? — Вам помочь? — двадцатипятилетняя Эллисон догоняет где-то у ближайшего по коридору поворота. — Разумеется, нет, — этот ответ она тоже знала заранее.       Еще через полгода, на новогодний корпоратив, Кэмерон наденет короткое красное платье без бретелек и совершенно неудобные, но очень красивые туфли на шпильке. Идти, к слову, совсем не хочется.       Чейз обсмотрит с головы до ног раза четыре, Форман — не посмотрит совсем. И только Хаус, окинув коротким взглядом, заметит: — Если ты собиралась танцевать, то сотрешь в этом все ноги, — и, помедлив, добавит. — Но красиво, не спорю. Не зря я тебя нанял, — комплимент то ли себе, то ли ей.       Тогда Эллисон впервые за вечер улыбнется. Даже искренне.       Она не замечает, в какой момент ее изначальное чувство тоскливой жалости к Хаусу перерастает в глубокое уважение.       Зато учится замечать, когда он не в лучшем расположении духа, какой кофе ему нравится и когда набойка на его трости требует замены. А еще — вовремя молчать, невовремя слышать и как попало — говорить. Именно поэтому, спустя почти год, становится важным и, кажется, незаменимым элементом Хаусовской команды.       — Я вас здесь собрал не для того, чтобы вы мне морали читали, — в какое-то особенно промозглое и хмурое утро ругается Хаус, привычно закидываясь викодином и хмурясь от боли в ноге. — Осенью у всех обострения, это нор-маль-но. Почему я должен вам такие очевидные вещи объяснять? Вы врачи или мимо пробегали? — Эллисон знает его полтора года и понимает, что Хаус злится чрезмерно сильно для подобной ситуации. Поэтому, когда Форман и Чейз уходят осматривать нового пациента, Кэмерон остается в кабинете. — Сильно болит? — спрашивает почти-нежно. Если б могла себе позволить — не спрашивала бы вовсе. — Нет, — голос резкий и тон обрывистый. Такой, что лучше разговор не продолжать. Но это же Эллисон — честность, предельная искренность, вечное желание поддержать и ноющее сердце. — А я думаю, да. — Иногда тебе лучше не думать, Кэмерон, — она могла бы обидеться, но безошибочно считывает ответ как положительный. Молча наливает Хаусу американо и, не надеясь на благодарность, уходит работать.       А вечером зачем-то впервые за полтора года звонит ему на домашний. Не дождавшись ответа, оставляет короткое сообщение на автоответчике и наперед знает, что оно останется непрослушанным. Всего три слова.       «Надеюсь, вам лучше» Выглядит почти как признание. Но Кэмерон Хаус даже не нравится. По крайней мере, не в последние полтора года.       Эллисон все еще не помнит, как они оказались с Чейзом в одной комнате. Кажется, была очередная пятница и особенно сложный рабочий день. Роберт предложил выпить, Кэмерон согласилась. В общем-то классическая история, которая затем переросла в периодические встречи с одной только целью.       Был, помнится, жутко одинокий и серый февраль и почти два года работы на Хауса. Начальство, естественно, не обсуждают — ну, не в кровати. Эллисон совершенно пьяными глазами на Чейза смотрела и вообще ни о чем и ни о ком не думала. — А ты симпатичный, — говорит вдруг так, будто мимоходом в журнале платье увидела. А еще, оказывается, у нее голос под мешаниной сорокаградусных звучит хрипло и простуженно. Не замечала.       Впрочем, она много чего не замечала. Например, того, что варить американо для Хауса по утрам входит в привычку. Или что взгляд на него у Эллисон становится цепкий и глубокий — так смотрят люди на иконы и преданные щенки — на хозяев. Или что за два месяца она ни разу больше не надела те-самые-неудобные-туфли. Хотя зачем-то помнит, что на ней — красиво. Или что Хаусу февраль чертовски идет. Почти так же, как ноябрь.       «Или» становится слишком много.       Поэтому Кэмерон глубоко вздыхает и послушно целует Чейза куда-то в щеку.       Весна приносит с собой тонкий ветер, короткие встречи и молчаливые признания в любви. Эллисон жутко не нравится Чейз, а Чейзу жутко нравится Эллисон. Но эти условности не мешают регулярно сталкиваться после работы «совершенно случайно» и на следующее утро делать вид, что ничего не было. — Кэм, я хочу большего, чем у нас есть сейчас, — она давно ждала этого не-вопроса, но не подготовила ответ на него. — Да нет никаких «нас», — говорит, не задумываясь. Значит, это — правильно. — Если тебя не устраивает такой формат отношений, мы можем прекратить, — пожимает плечами безразлично, будто вспоминает о давней встрече одноклассников. Чейзу достаточно. Чейз все понимает.       И снова остается у нее на ночь.       В середине подсолнечного июля, так не идущего Хаусу, Эллисон находит его в кабинете совершенно разбитым. Красные глаза, впалые щеки, обветренные губы и полное отчуждение в глазах. — Хаус? — в голосе — тщательно скрываемая дрожь. — Кэмерон, — привычно язвительно парирует. Она вздергивает изогнутую бровь в немом вопросе. — Мой дорогой друг Уилсон отказался выписывать мне викодин, и остальным запретил. Сказал, что я — наркоман. Ужасно, правда? — нервно хихикает Хаус. Вместо ответа Эллисон только громко хлопает дверью.       Через полчаса приносит ему таблетки. — Вы — наркоман, — практически швыряет на стол баночку. Хаус не поблагодарит и не спросит, почему Уилсон вдруг поменял свое мнение. Кэмерон не нужен ни этот вопрос, ни ответ, ни благодарность. За такое «спасибо» не говорят.       Вечером Хаус впервые прослушает аккуратное «будьте осторожны» на автоответчике, поигрывая в руке очередной несчитаемой дозой викодина. — Не буду, — самому себе под нос. Впрочем, Эллисон и этот ответ предугадала заранее.       Кэмерон носит слишком тонкий плащ для такой прохладной осени. Глупая привычка кутаться поплотнее не спасает, и дорога от метро до больницы кажется почти бесконечной. — Замерзла? — Чейз тут как тут, с осточертевшей заботой-чересчур, готовый налить крепкий сладкий чай. — Привет. Нормально, — Эллисон скидывает холодный плащ и засовывает озябшие руки в карманы джинсов. — А где Форман и Хаус? — Не знаю, скоро должны быть. — Тогда пока нечего делать — предлагаю опустить шторы и закрыться здесь, — наигранно и, разумеется, в шутку предлагает Кэмерон, глядя сквозь. — Кэм, ты всегда такая? — гребаный противный Чейз. Наверное, поэтому именно с ним лучше всего трахаться по пьяни или под наркотой.       Но Эллисон трезвая.       Хлопает дверь кабинета. — Доброе утро, мои дорогие рабы. Сегодня нас ждут великие свершения! — у Хауса явно хорошее настроение. — Не всегда, Чейз, — едва заметно улыбается Кэмерон. Все ведь действительно так просто.