асфиксия. синкопа. мы.

      «Неравнодушно» становится ветхозаветным принципом на ближайшую неделю или вечность. — Честно говоря, я не думаю, что между нами что-то будет, — у Эллисон в глазах усталыми искрами расчерчивается созвездие непонимания и предубеждений. Переворачивает страницу и продолжает мелко строчить очередной отчет. — Но? — Чейз, кажется, неожиданно становится тем, с кем она может поделиться. — Оно уже есть, — делиться этим странно. Еще нелепее — вспоминать «ресторан попроще» и, предчувствуя недоброе, не рассказывать, что была почти готова перешагнуть грань. — Можно смело вычеркивать все, что ты сказала до «но». — А ты? — Чейз вопросительно кивает. — Что ты думаешь? — для Кэмерон важно услышать мнение единственного зачем-то знающего ситуацию человека. Даже если это, прости Господи, бывший любовник. — Я думаю, все, что ему интересно — разгадывать загадки. Например, тебя. Ты вроде понятная, а на деле — сложная. — Может и так, — Эллисон неопределенно пожимает плечами и не задумывается. — Звучит похоже.       Но это — не загадка.       Неравнодушие становится нежеланным спутником Хауса на неопределенный срок. Он даже честно отрабатывает положенные часы в клинике, вытирая сопли розовощеким детям и выписывая антибиотики скучающим на больничном взрослым. Тут не приходится разгадывать загадки — все до тошноты однообразно.       В конце концов, это надоедает. — Дай мне нормальную работу, — Хаус недовольно преграждает тростью путь в коридоре. — На эту неделю у тебя клиника, — Кадди не удивлена. — Я хочу интересный случай. — А я — пойти пообедать, — намекает, чтобы пропустил. — У тебя и так отличная фактура, обедать необязательно. Подкинь из другого отделения кого-нибудь. — Хаус, ты невыносим, — она не воспринимает слова как комплимент и остается правой. — Кстати, как твои ребятки? Нашел им применение, пока нет пациента? — Заполняют макулатуру. — Годовая отчетность — это не макулатура, — закатывает глаза. — Все должно быть готово к двадцатому. — Тогда у них еще неделя, успеют и свое закончить. — То есть они сидят над твоей работой? — У них начальник инвалид, — Хаус привычно отшучивается. — А Кэмерон? — Кадди не хочет, чтобы на столе у нее лежало заявление на увольнение «по собственному». — Она быстро пишет, успеет больше остальных. — Я не об этом. — Сейчас все самое вкусное разберут, — Хаус ожидаемо отшагивает назад и предлагает пройти. Кадди не уходит и приподнимает бровь, намекая на честный ответ. — Слушай, я не идиотка и давно тебя знаю. Ты же даже в клинике работаешь почти нормально и не ворчишь каждые десять минут. — Мне просто нравятся сопливые дети. — Тебе нравится Кэмерон, — она, разумеется, замечает едва дрогнувшую руку, сжимающую трость. — А ей — спасать нуждающихся. — Значит, не отрицаешь? — Я этого не говорил, — на языке Хауса равно «не отрицаю». — То есть ты — нуждающийся? Выпишу тебе премию к Рождеству. Если, конечно, отработаешь в клинике свою неделю, — у Кадди лукавые смешинки в глазах. Она знает, что это — история не про спасение.       Ресторанный вечер почти недельной давности заканчивается зыбким первоснежьем под аккомпанемент привычного уже урчания Хонды. — Рождество так скоро, — а «история не про спасение» тянется третий месяц. Достаточно для того, чтобы по кончикам замерзших пальцев читать признания. Кэмерон практически готова рискнуть. — Еще две недели. Терпеть его не могу, — у Хауса предположительно ледяные руки. Но она не касается. — Почему? — аккуратно протягивает шлем. — Все слишком счастливые, — его короткого и почти случайного прикосновения к запястью хватает, чтобы понять, что предположение неверно. — А вы? — Кэмерон сложно перейти на «ты» даже после молчаливого согласия. — Я не люблю Рождество. — А что любите? — могло бы звучать провокационно, будь она другой. — Ты хочешь какой-то конкретный ответ? — то, что Хаус прав, не значит, что он не ошибается. — Нет, — Эллисон не лжет, но было бы интересно. — Завышенные ожидания равно разочарования, — ему хочется избежать.       У Кэмерон легкая полуулыбка и невпопад серьезный взгляд, и Хаусу приходится с ним считаться.       Ему вообще много чего хочется. — Я ничего не жду.       Тем неожиданнее на ее холодной щеке почти ласково цветет еле уловимое касание теплой и сухой ладони. Пощечина нежности. Длится чуть дольше необходимого для просто-прощания. Кэмерон рвано вздыхает, не предлагает зайти и закрывает глаза, чтобы не сойти с ума окончательно.       Хаус точно не «закоренелый садист». Не с ней. А еще у него пальцы красивые.       Она любит подбирать подарки так, чтобы угодить, и к Рождеству всегда начинает готовиться заранее. Уже знает, что вручить близким, но продолжает лихорадочно выискивать варианты. Надеется выбрать то, что хотя бы теоретически могло понравиться Хаусу.       Как будто «понравиться Хаусу» очень важно. Как будто ей недостаточно тащить за собой в квартиру тонкий шлейф отложенного желания пригласить. Как будто это уже переходит все грани дозволенного.       Отпирает входную дверь, скидывает пальто. На волосах тают снежинки и трезвость рассуждений.       Эллисон не знает, насколько уместно вообще что-то дарить. Но невольно улыбается, когда думает, что Хаус мог бы оживиться, попади она в цель.       И что будет медленно развязывать ленту и разворачивать подарочную бумагу. И скомкано кинет ее на стол. И посмотрит «так».       Ему бы, наверное, понравилось.       Расстегивает молнию.       Кэмерон слышала, что лучший подарок — книга. Новенькая, приятно шелестящая и еще не запачканная. Чтобы, когда откроешь, хрустнули страницы и жалобно скрипнула кожаная обложка.       Но это же Хаус — вечно пронизывающий взгляд, мятая рубашка, чуть хрипловатый на холоде голос, «я не об этом думал». Ему вообще не идет книга.       Эллисон думает не об этом, скидывает узкое платье, наливает стакан ледяной воды. На кромке остается неприличный след темной помады, недочитанный любовный романчик летит с дивана на пол, и в зеленых глазах пляшут блядские черти.       Ей идет.       К концу календарного года в больнице дел невпроворот. — Хаус, твои закончили отчеты? — Кадди пристает уже через пару дней после предыдущей встречи. — Прошло двое суток, а писанины там за все триста шестьдесят пять, — он невозмутимо пожимает плечами. — Успеют, — иронично. — Не думаю. У вас пациент. — Класс! Наконец-то крепостное право на клинику отменено. Я пошел заниматься тем, что тебе нравится. — Ты просто ужасен, — фыркает Кадди. — Вообще-то я о своих прямых обязанностях. Тебе пора найти кого-нибудь, — Хаус весело цокает языком. — А у нас будет супер-классная вечеринка в честь Рождества? — Естественно. Присутствие обязательно, — Кадди не обращает внимания на шутку и знает, что он бы лучше остался дома. — Приду в костюме вечно недовольного. — Иди к чертям.       Хаус бы пошел.       Эллисон тщательно забывает прошлое. Уилсон ожидаемо подтверждает, что нового больного «нет смысла оперировать и даже лечить» и чтобы ему «дали спокойно уйти». А еще у него глаза почти как у ее мертвого мужа — голубые.       Прошлое ее забывать не хочет. — Кэмерон, ты будто первый раз пациента хоронишь, — Хаус прекращает стучать ручкой по столу и внимательно вглядывается прямо внутрь. — Не первый, — не смотрит в ответ, и могла бы позорно разреветься, не будь она Эллисон. Упрямо и почти хищно тянет уголки красиво изогнутых губ вверх и, конечно, находит в себе силы поднять глаза.       Сталкивается взглядом с настойчиво пронизывающими тоже-блять-голубыми. Ледяной водоворот, от которого немеют легкие, тяжелеет воздух и тонет память.       Боже праведный, ты действительно умеешь ходить по воде. — Ты долго будешь просто смотреть? — счастье, что Хаус не понимает. Горе, если хочет удостовериться.       Если «просто» оказывается совсем не таким очевидным — конец. — Нет. Вспомнилось всякое, — естественно, все дело в мертвом муже, а не в том, что Эллисон старается не представлять «просто». — Жаль, а я подумал, хочешь наброситься и изнасиловать меня прямо здесь, — он саркастически усмехается и чуть двигает лежащие на столе бумаги к краю. — Могу освободить место. — Это рабочий стол, — Кэмерон была обязана ответить по-другому. — То есть это все, что тебя останавливает? — Хаус приподнимает бровь, и она не понимает, где заканчивается ирония, и начинаются откровенные игры.       А еще Эллисон помнит — играть с ним нельзя. — Разумеется, нет, — да.       Хаус больше не спрашивает, и Кэмерон искренне благодарна за это. Ответить бы все равно не смогла. — На тебе — оповестить пациента, что он скоро преставится. Если дотянет до Рождества, будет чудо. Кстати, что ты хочешь? — быстрый вопрос вклинивается будто между делом, и поглощенная задачей Эллисон не распознаёт. — То есть? — Забудь. — Нет, серьезно! — ей правда интересно. — Ничего серьезного, — Хаус не повторяет во второй раз лишь потому, что первый прозвучал слишком лично. Почти интимно. Почти явно. И очень серьезно.       Счастье, что Кэмерон не поняла.       К несчастью, ее хрупкой силы морально-волевых хватает не всегда. Она все еще ненавидит сообщать плохие новости и предпочла бы оставаться ангелом с благими намерениями.       Она все еще помнит. И почему-то сегодня чувствует вину перед мужем, который почти четыре года как не муж, и три месяца как бывший.       «Почему-то» расчерчивается мелкими морщинками живой улыбки. — Не хочешь выпить с нами? — предложение Чейза и Формана выглядит не очень заманчиво. — Да, окей, — разумеется, Эллисон соглашается.       В баре неподалеку от больницы не так уютно, как в «супер крутом рокерском и бла-бла-бла». Недостаточно приятно для того, чтобы остаться в памяти на срок дольше алкогольного опьянения. Но, чтобы неплохо провести вечер с коллегами-друзьями — вполне.       Любопытный Форман болтает без умолку, и в основном о себе. Не спрашивает ничего, на что Кэмерон не хотела бы отвечать. Она задумчиво помешивает коктейль и молчаливо благодарит за невольное отвлечение от дурацких мыслей.       Чейз тоже предусмотрительно не касается рабочих моментов и поначалу честно не задает лишних вопросов. Но пьянеет он быстро и скоро перестает ощущать границы условно позволительных тем. — А вы уже переспали? — стоит Форману отойти, как у Чейза окончательно развязывается язык. Не то чтобы волнует, просто очень интересно. — Что ты несешь? — Эллисон резко тянет проспиртованный воздух, и в голосе сквозит ярое возмущение. — Хочу узнать, как у тебя дела, — могло бы звучать искренне, но она безошибочно улавливает нотку сарказма. — Дела хорошо, но ты не про них, — усмехается. — И как? — Чейз достаточно пьян, чтобы интерпретировать по-своему. — Ты серьезно думаешь, что даже если да — я расскажу? — Недолго же ты ломалась, — Кэмерон готова убить. Предчувствие ее не обманывает.       У только вернувшегося Формана на лице читается явное непонимание. — О чем речь? — Она спит с нашим боссом, ты в курсе? Ну или очень хочет. — Заткнись, Чейз, — хрипло выдыхает Эллисон. Чувствует себя ужасно униженной и бессильно взбешенной. — Что на тебя нашло? — все равно старается держать себя в руках.       Уж это она умеет хорошо. — Мне наплевать. А ты перебрал, и несешь чушь, — Форман реагирует неожиданно адекватно. Могло бы стать чуть спокойнее, но сегодня явный перебор с беспокойствами. — Кэм, езжай домой, я его провожу. — Спасибо, — отвратительно понимать, что буквально несколько дней назад она и впрямь поделилась с Чейзом своими домыслами и догадками. Благо, не всеми. Идиотка.       Помнится, Хаус говорил другое. Было бы обидно не оправдать его веру. — И не переживай. Чего только не придумает пьяный влюбленный Чейз. — Я не пьяный.       Почти трезвая и, конечно, не влюбленная Эллисон переживает. Не придумывает ничего лучше, чем вызвать такси до зачем-то хранящегося в памяти адреса. Ехать домой сейчас невыносимо.       За запотевшими окнами вырисовываются быстро сменяющие друг друга «просто» картинки. На часах около полуночи. В голове — белый шум и грозовой перевал.       И только по приезде Кэмерон понимает, какую ерунду сотворила. Хочет развернуться и сбежать побыстрее, но вместо этого почти ненавидит себя за непозволительную роскошь и мимолетную слабость: коротко единожды стучит в дверь.       Достаточно сильно.       Одного раза, как назло, хватает. — Эллисон? — она тихо выдыхает, как всегда, когда Хаус проезжается именем. У него хрипловатый голос, будто дремал или долго молчал. Кэмерон хочет поставить на второе, чтобы не было так позорно и стыдно. — Проходи, — как хорошо, что ему не нужно ничего объяснять.       Она и не объясняет. Молча скидывает пальто под бубнеж телевизора. На столике у дивана покоятся развалины недоеденного сэндвича, кровать не расправлена, мягко окутывает приглушенный свет. Ставка оказывается выигрышной. — Ты голодная? Выпить? — Хаус подпирает дверной косяк плечом, и Эллисон замечает, что на нем поношенная футболка и обычные полудомашние штаны, в которых дойти можно разве что до мусорных баков. А еще в руках нет трости.       Кэмерон отрицательно качает головой: на сегодня достаточно. Чувствует, как тупое липкое отчаяние подбирается к горлу. — Я не хотела беспокоить, — и это правда. — А что хотела? — Хаус прихрамывает чуть сильнее обычного.       Эллисон не может сказать, почему она здесь. — Просто… — надолго замолкает. Непросто. — Садись, я кофе сделаю. Чая нет, — из шкафчика над плитой Хаус вынимает джезву и гипнотически спокойно и размеренно принимается за дело.       Приходится послушаться. Возможно, даже по собственной воле.       Через несколько минут на столике появляется керамическая надколотая чашка: диссонанс с дорогущим и крепким кофейным зерном внутри. Кэмерон пробует аккуратно, стараясь не обжечься.       По правде говоря, хочется залпом выхлебать несчастный кофе, чтобы горло ошпарило, и слизистая отходила рваными пленками. Чтобы задохнуться от пара и заработать асфиксию.       Чтобы сквозь кожу в конце концов проросли эдельвейсовые острые стебли.       Вместо этого Эллисон коротко благодарит и вымученно улыбается.       Счастье, что Хаус не говорит добрых слов и уж тем более не держит ее за руку. Даже не смотрит на нее, но за этот отсутствующий взгляд при ощущении полного присутствия Кэмерон благодарна. — Поболтаем? — он наконец нарушает долгую звенящую тишину. — Наверное, нет, — и на послевкусии ловит какую-то безнадежную обреченность.       Хаус не может больше предложить ничего «не слишком», когда она так отчаянно нуждается. Даже если хочет. Но как будто именно «слишком» ей и необходимо.       Всегда было. — Хочешь остаться? — есть сейчас.       Слова повисают в воздухе быстрее, чем он успевает обдумать. Спрашивает так, словно приглашает провести банальный осмотр пациента. Так, что Эллисон готова согласиться, потому что знает: кроме «не отправлять ее расстроенную домой в одиночество» здесь не подразумевается ничего.       Больше угадать не старается. — Я не могу, — даже если хочет. Даже если «ничего» остается несказанным. — Если предложил, значит можешь, — предлагать подобное вообще не в духе Хауса. Пора признавать капитуляцию.       Можно подумать, остального недостаточно. — Хорошо, — Кэмерон соглашается покорно и устало прикрывает глаза. Между бровей ложится горькая хмурая складочка, и руки на груди сцеплены в замок так, будто Эллисон хочет что-то удержать. Точнее, не выпустить.       Праведный Боже, не дай утонуть этой птичке. — У меня ничего нет, — имеет в виду «с собой», разумеется. — Найду что-нибудь, — Хаус ненамеренно долго роется в шкафу. В этой квартире слишком часто остаются на ночь, чтобы давать одежду кому попало.       Наконец, откуда-то из глубин выныривает чуть выцветшая измятая футболка с потрескавшимся логотипом The Doors. Такие либо никогда не носят, либо постоянно стирают.       Эллисон ее помнит. — Лови. Ванная там. Подсматривать не буду.       Когда Кэмерон появляется в комнате, Хаусу приходится напомнить себе об обещании. Надеется, что получилось достаточно быстро.       Потому что у нее, кроме распущенных волос, чуть покрасневших глаз и длинной футболки ниже бедер действительно нет ничего.       И это «ничего» делает Эллисон еще на невероятное «чуть» нежнее и чище. — Спасибо, — Хаус знает, что она благодарит за все сразу. Кивает в ответ. — Тебе туда, — указывает в сторону кровати и остается сидеть на диване.       Кэмерон слишком странно и неловко оставаться здесь. Торопливо заползает под одеяло и недоверчиво щурится сквозь ресницы. Все вокруг похоже на алкогольный бред.       Она давно протрезвела.       В любом случае, в этой квартире сегодня точно лучше, чем дома. И, когда сквозь бормотание телевизора уже в полусне Эллисон выхватывает мимолетное «спи спокойно», то ее «дома» покрывается новым хрупким смыслом.       Таким, чтобы, когда откроешь, хрустнули страницы.