асфиксия. синкопа. мы.

      Кэмерон сложно и странно делать вид, что в ночи она не бросила почти-случайный взгляд за оконную раму, привлеченная негромким урчанием знакомого уже мотора. Что не улыбнулась Хаусу наутро не из вежливости. Что не стала невольным союзником в его личной борьбе.       Для таких, как он, боль — не сигнал остановиться, а подтверждение того, что ты все еще жив.       В каждом движении Хауса в «супер крутом рокерском и бла-бла-бла» баре она читала отчаяние человека, впервые показавшего свою уязвимость. И в этом отчаянии — почти физическая притягательность. Не сексуальная, а что-то от глубокой трещины в мраморной музейной статуе: с ней приходится считаться, даже если не хочешь.       Эллисон не должна была ничего этого заметить. Не должна была стать свидетельницей раскола на «до» и «никогда».       Она стала. И слишком рано поняла, что победа — это тишина, которая наступает после чужой капитуляции. — Кэмерон, о чем мечтаешь? — язвительный голос Хауса мог бы прожечь в ней дыру размером с ледник. — О том, чтобы выспаться, — она честно соблюдает правила и задумчиво крутит карандаш в руке. — Хороший вечер выдался, а? — зараза. — Не могу жаловаться, — а раньше и мечтать не могла. — И кто же твой герой-любовник? — Форман рад перевести тему с надоевшего пациента на что угодно. Эллисон не отвечает и многозначительно усмехается, опуская глаза. — Ставлю сто баксов, что ей нравятся молодые, красивые и с целыми ногами. Какая жалость, — Хаус притворно разочарованно вздыхает. — Принимаю, — чертов Форман ожидаемо поддерживает игру и выразительно смотрит на Чейза. — Я не при чем, — он разводит руками. — Думаю, это кто-нибудь из «скоряков», там все такие, — естественно, намеренно отсутствующий сарказм в словах Хауса он всерьез не воспринимает. Но подозрительное «что у вас» все равно замирает в воздухе. — Вообще-то я здесь, — Кэмерон приподнимает бровь. — И можно оставить мою личную жизнь в покое? — У тебя что, есть личная жизнь? — выдает Хаус чрезмерно удивленно. В этих играх ему нет равных.       Эллисон остро чувствует, что вот сейчас расколется. Сорвется с резьбы и подставит под удар не только себя. Таскать в себе вчерашний вечер и осознание, что это происходит — чертовски тяжело.       Она ненавидит играть, когда вокруг сгущаются тучи. — Понятия не имею, — вспыхивает резкой молнией, нервно и громко швыряет карандаш на стол. Почти отчаянно прикусывает щеку изнутри. — Тише, Кэмерон. Ты была спокойнее, когда ни во что не верила, — Хаус констатирует факт сухо, будто ставит диагноз. — Мальчики, сгоняйте в кафетерий за сладким. Для поднятия эндорфинов, — поясняет, когда Чейз с Форманом сталкиваются вопросительными взглядами. — А вы, значит, верили? — как только за ними закрывается дверь, ехидно спрашивает Эллисон, сжимаясь тугой пружиной.        Во взгляде читаются смятение, отчаяние, паника и что-то еще. Хаусу приходится подойти ближе, чтобы это «что-то» рассмотреть повнимательнее. И коротко успокаивающе протянуть руку к ее щеке. Должен быть двухсекундный контакт, чтобы вернуть в «сейчас», не более. — Нет. Я знал.       Выходит… нежно. Не в духе Хауса. Поэтому Эллисон едва заметно отшатывается, как от удара. — Да вы просто больной, — срывается в непозволительно-тихое, но, помедлив секунду, выдыхает, будто снова выбирает остаться. Пружина не выстреливает.       Хаус знает, что почти наверняка ее сломает. Разобьет сердце и оставит рыдать под оборванный звук расстроенного фортепиано. В конце концов, пауза — это тоже музыка.       Поэтому осторожно убирает прядку волос с ее лица, так и не коснувшись кожи, и отводит руку.       Он не выздоровел.       По морзянке дрожащих ресниц читает, что окончательно проспорил ставку. И что это останется сквозь, даже если закончится плохо.       Если что-то началось, закончиться ничем уже не выйдет. — Хорошо, что тебе нравится, — усмехается Хаус. Отмечает, что на глинтвейновых губах появляется несмелое подобие кривоватой улыбки. Поэтому он с облегчением падает в кресло напротив, сцепляя пальцы в замок.       Все хорошо.       Кадди ненавидит, когда Хаус ведет себя, как Хаус. А еще больше ее напрягает, что такая правильная и ответственная Эллисон вдруг поступает ровно так же. — Кэмерон, тебя не было вчера вечером на месте, — Кадди прищуривается и жестом останавливает ее у лифта. — Я отпрашивалась, — она не понимает. — У кого, позволь спросить? Я не в курсе, — с мягким нажимом, как наждачкой по дереву. Остаются зацепки и занозы. — Я тоже. Хаус должен был предупредить, — Эллисон хмурит брови и чувствует, как начинает сгорать от стыда. Это даже звучит ужасно. — Он ничего мне не говорил, — у Кадди нет опасных искр в глазах, и она не рассержена. По крайней мере, не на Кэмерон. Вместо этого коротко придерживает ее за локоть. — Я не знаю, что у вас там происходит. Догадываюсь, но не вмешиваюсь. Просто не забывай, что на работе нужно работать.       Эллисон не пытается объясниться и коротко извиняется, нервно одергивая медицинский халат. Хочется сбежать поскорее. И высказать Хаусу в лицо все, что она сейчас о нем думает. — Побереги себя. И его, — ответом служит сдавленный кивок и, кажется, Кадди окончательно становится голосом разума Кэмерон.       Эллисон, как хороший врач, слушает сердце.       У нее разозленные зеленющие глаза, когда молнией влетает в кабинет, не обращая внимания на Формана и Чейза, разбирающих завалы документов. Сгусток направленного гнева не встречает сопротивления, и Кэмерон в три шага оказывается у стола Хауса, с грохотом упираясь ладонями в липкую столешницу. — Вы всегда поступаете, как мудак? — практически неслышно шипит, едва заметно наклоняясь ближе. — Я поступаю так, как считаю нужным, — Хаус не прекращает отстукивать ручкой похоронный марш и не выглядит удивленным или заинтересованным. — На меня наехала Кадди. А я виновата только в том, что поверила тебе, — последнее слово оказывается подвешенным между еле уловимым шелестом бумаг, кипящей яростью и срывающимся полухрипом. — Вау, Кэмерон, — Хаус, естественно, замечает, и потому выдерживает неясную паузу. — Интересно, перешла на «ты» именно сейчас. Не хотелось бы начинать с предъявы, дорогая, — звучит саркастически и почти ядовито.       К счастью, именно в этот момент Чейз негромко переговаривается с Форманом. Оба выглядят так, будто им нет дела.       К сожалению, Эллисон слышит каждое чертово слово и колкое «дорогая» едко оседает на радужке вулканическим пеплом. — Серьезно? — она умело поддерживает уровень яда и отравляюще молчит. — Абсолютно. Но сейчас не самое подходящее время для обсуждения, — Хаус делает вид, что не уловил издевки и стреляет глазами в сторону Формана, украдкой косящего из-под очков-нулевок. Явно хочет показаться более умным, чем есть на самом деле. Будь он и впрямь таким сообразительным — даже не интересовался бы. — Вы не предупредили Кадди, — выходит уже чуть спокойнее. В конце концов, Кэмерон умеет управлять своими чувствами. Наверное. — Я не об этом думал, — Хаус криво усмехается, встает и берет в руки маркер. — Раз уж все в сборе, разберемся с новым пациентом, пока не пришлось копать умиральную яму.       Эллисон готова лечь в нее прямо сейчас.       Чейз не настолько глуп, чтобы не замечать, насколько всегда держащая субординацию Кэмерон нарушает вертикаль самовластия, и как часто ее внимательный взгляд скользит мимо всего, концентрируясь на Хаусе. Убеждается, когда становится свидетелем недоссоры. Кому, как не Чейзу, знать, что с Эллисон без причины такого быть не может. — Кэм, мне кажется, ты влипла, — достаточно умен, чтобы не ставить в вину. Недостаточно равнодушен, чтобы промолчать даже спустя пару дней.       Она долго и расфокусировано смотрит в ответ. Так любуются воспоминаниями, верят в невозможное и ждут отложенного разговора. — Тебе не кажется, — даже не пытается отвертеться. — Не переживаешь, что уволит? — он не произносит имя-которого-нельзя-называть, чтобы не провоцировать. — Нет, — за вероятность увольнения Эллисон и впрямь не боится. — Я просто переживаю, — признаться даже себе — уже почти подвиг. — Почему? Воспринимай как очередную увлекательную игру. Первый уровень ты все равно прошла, — Чейз невольно вставляет острую шпильку «очередного» и старается свести разговор к шутке. Натянуто смеется — могло бы быть больно, но у него слишком много причин, чтобы выздороветь.       Кэмерон мимолетно смеряет его тяжелым взглядом, но ничего не говорит. Без улыбки качает головой и знает, что с Хаусом играть невозможно: либо всерьез, либо никак.       Свои сто баксов она уже проиграла. — Слушай, не тот случай, — у нее вдруг на секунду чуть уставший и почти потерянный взгляд, обращенный куда-то внутрь. И тогда Чейз понимает, насколько глубоко Эллисон в этом. Могло бы стать за нее страшно, но у него есть единственная причина не чувствовать. — Тогда остается получать удовольствие. Не удивляйся, если в сексе Хаус окажется закоренелым садистом. Очень похоже.       В ответ Кэмерон только совершенно искренне смеется.       И ничуть не похоже.       Мысль о том, чтобы дальше проводить вечера с Эллисон кажется Хаусу абсолютно идиотской и неправильной. Он и не проводит — все последующие дни посвящает работе и фоново болтающему Уилсону. И то, и другое — весьма странно. — Ты четвертый день после клиники сидишь у меня, а не мчишь домой к телику, — терпимости и снисходительности Уилсона хватает ровно на трое суток. — Провожу вечера с лучшим другом, а он недоволен, — ворчит Хаус, запивая бургер пивом. — Как прошло свидание? — любопытство берет верх. — А я уж думал, не спросишь. Долго держался. Умничка, Уилсон, — бутылка стучит о столешницу. — Так как? — То есть мне не отвертеться? — Нет, Хаус, — Уилсон наконец задал самый интересующий вопрос, и сдаваться уж точно не намерен. — Мюзикл просто ужасен. Больше не бери на него билеты. — И? — И все, — признаться, что целовался с Кэмерон равно смертному приговору для собственноручно выстроенных запретов на любой намек на привязанность. — Ты врешь, — Уилсон слишком долго дружит с Хаусом. — Все врут. Но я — ни капли, — усмехается и отхлебывает пиво. Дает себе время подумать над следующим ответом. — Ты себе врешь. Что она тебе не нравится, что ничего не чувствуешь, что не хочешь позвать ее куда-нибудь еще раз. Кэмерон очень хорошая, — Уилсон отчеканивает так быстро, будто все четыре дня думал над речью. — И она не сделает тебе больно. — Я сделаю больно. Она этого не заслуживает. — Но она заслуживает честности. А ты ведешь себя, как законченный идиот. Либо реши вопрос, либо оставь ее в покое. — Я и не пристаю, — Хаус привычно ироничен, но Уилсон безошибочно улавливает в его голосе грохот разрушающегося самоконтроля. — А жаль, правда? — ответом служит молчание. — Уилсон, я тебя терпеть не могу, — ломкая усмешка. — Я тоже рад с тобой дружить, — он доволен, что разговор случился. — Думаю, пора пить за любовь, — звонко чокается своей бутылкой о горлышко хаусовской. — Пора просто пить, — Хаус залпом отхлебывает четверть. — Побереги ее. И себя, — кажется, Уилсон становится голосом его сердца.       Хаус, как отвратительный собеседник, читает разум.       Читать он устал.       Эллисон ведет себя, как обычно, и делает все, что должна. Готовит анализы, носится по больнице и ставит диагнозы. С той лишь разницей, что параллельно старается определить скорость падения «личной жизни» в рамки работы.       Этот диагноз неутешительный.       Кэмерон не спорит и не соглашается с Хаусом во время обычных обсуждений болезней, но в глазах у нее легко можно прочитать напряженное беспокойное ожидание.       Он читает, и это не вызывает усталости. Но перехватывать такой ее взгляд, когда помнит другой, становится невыносимо. — Кэмерон, останься после работы, — звучит, скорее, как приказ. Эллисон кивает и не начинает считать минуты до конца дня.       В декабре в больнице нежарко, а любовь Хауса к прохладе и вовсе превращает его кабинет в морозильную камеру. Остывает. — Мы закончили, ребята ушли, — Кэмерон без стука появляется на пороге, и сквозняк яростно грохочет дверью.       Клетка захлопнулась. — Отлично, — Хаус вертит в руках фарфоровую статуэтку и ждет, что Эллисон спросит. Она не произносит ни слова и не смотрит в глаза. — Устала? — блять.       Только кивает в подтверждение и, наконец, аккуратно упирается бедром в самый краешек стола напротив, чуть расслабляясь.       Господи, какие у нее все-таки красивые ноги. — У тебя плохо получается делать вид, что все в порядке, — Хаус хотел бы сказать точно не это. — И что не в порядке? — у Кэмерон слишком тонкие и чересчур обтягивающие джинсы для такого холодного вечера. — Ты мне скажи, — переводит стрелки. — А что вы хотели? — она умело парирует и не берет инициативу. Быстро вскидывает глаза и смотрит-смотрит-смотрит так, будто от ответа на ее вопрос зависит очень многое. — Вернуться к тому, что в запале своего праведного гнева ты забыла о субординации. — Кто бы говорил о субординации, Хаус, — Эллисон усмехается и продолжает гипнотизировать его взглядом. — Если ты будешь так пялиться, никакого разговора не выйдет, — едва ли не впервые хочется отвернуться. — У меня хороший учитель. Он не любит лишнюю болтовню, — Кэмерон однозначно выигрывает. Поправляет ворот рубашки, и ключицы чуть приподнимаются от резкого вдоха, выдавая нервозность. — Красивый браслет, — внимательные голубые скользят от ее пересохших губ, по изящной шее и вниз по руке. Приходится отвести взгляд хотя бы на мгновение. — Спасибо, — Эллисон не хочется его прерывать. — Так о чем речь? Мне до остановки пешком, — торопить искренне жаль. — Довезу, — Хаус не жалеет ни секунды. — Хорошо, — она соглашается без колебаний. Так положено. Так привыкла.       Так — нравится. — Ты обижена? — как будто это действительно важно знать. — Что? Нет, — Кэмерон не врет и переспрашивает лишь для того, чтобы убедиться, что ей не послышалось. — Так и быть, прости, что подставил перед Кадди, — Хаус не извиняется перед подчиненными. — И я не лгал, — иронично вздергивает бровь. — Все врут, — Эллисон изучила его достаточно, чтобы суметь поддержать лукавство. — Не в этот раз. — Насчет? — ловит шаткое равновесие. — Всего, — Хаус уверен: этого хватит, чтобы Кэмерон поняла.       Он не ошибается.       Эллисон прошивает его радужку коротким взглядом и с минуту обдумывает сказанное.       Отпускает. — Как насчет поужинать завтра? Скажем, часов в восемь? — у нее хитрый лисий прищур и полное отсутствие беспокойства в глазах.       Можно не переживать, когда вдруг получается просто жить. — Не люблю пафосные рестораны. — Доставка пиццы? — кажется, шутка не удалась, а у Хауса на лице слишком невнятная эмоция. — Здесь опускаются жалюзи, — приходится выкрутиться. — Свидание на работе — это несерьезно, — он усмехается и даже не замечает, как назвал встречу. — Можно подумать, что-то вообще серьезно, — Эллисон фыркает и честно не имеет в виду ничего такого.       Вместо ответа Хаус долго смотрит куда-то мимо, фокусируясь на полупрозрачной полосатой стеклянной стене в коридор. — Выбери ресторан попроще, — так и не сказанное «возможно» в начале фразы остается ниточкой неверия в собственное счастье. — Хорошо, — Эллисон медлит недолго, будто набираясь смелости. — Заберешь? — шипящее окончание неожиданно приятно разливается по нервам.       Такой себе викодин, конечно. — Кэмерон, ты неоправданно рискуешь. Я вообще-то твой начальник, — в словах Хауса нет ни капли недовольства. — Только на работе, — она пожимает плечами и усаживается на стол поудобнее, закидывая ногу на ногу. Оголяются тонкие щиколотки.       Упоминать имя Господа всуе — грех. Не смотреть — еще больший. — Если ты будешь так заговариваться — я переведу тебя в детское, — разумеется, нет.       Она это знает и вместо привычного расстройства или парирования колкой фразой только лукаво приподнимает бровь. — Если ты будешь так смотреть… — не договаривает, потому что и это — слишком.       Боже, Эллисон, просто заткнись. — Одевайся, — Хаус, естественно, из принципа не отводит взгляд. — Уже поздно.       Целоваться под фонарем в декабрьском вечере — занятие для идиотов, малолеток и неравнодушных друг к другу. Какое счастье, что Хаус — взрослый, а Кэмерон — не идиотка.       Она легко спрыгивает с мотоцикла, благодарит и уже хочет уйти, но Хаус быстро перехватывает ее руку, чтобы задержать — касание в полсекунды, не больше. Этого достаточно, чтобы ладонь обожгло. — «Так» смотреть — это как? — интонация саркастичная, но брови чуть нахмурены — ему и впрямь интересно.       Эллисон долго подбирает слово, чтобы и прозвучало без излишнего нажима, и она бы не показалась идиоткой. Протягивает руку и коротко смахивает крошки снега с куртки Хауса.       Победа — это тишина. Но это — не поле боя. — Неравнодушно.