Читатели

      И помните, что каждое Ваше действие имеет последствие.       Фраза была криво написана на последней странице пятнадцатого тома. Впервые заметив её при осмотре тома, Мари придала её большое значение. Слегка тревожило то, что написано это было почерком самой Судзуки.       Мари проснулась раньше будильника. Может из-за того, что услышала громкий хлопок дверью в ванную комнату, находящуюся ближе всего к её комнате, а может из-за отвратительного сладкого запаха оладий.       Отключила звенящий будильник и скинула с себя одеяло. Поднялась, протирая заспанные глаза, по привычке подошла к окну и резко раскрыла шторы. Тот же Токио. Тот же вид из окна. Практически. За исключением пары деталей. Это всё равно был знакомый ей Токио. Она хорошо знала его улицы. Из знакомой картинки выбивалось наличие героев и, конечно, причуд. Они были повсюду. Но Токио продолжал оставаться Токио. С его густонаселённостью, пробками и заскоками общества.       Она опёрлась о подоконник, продолжая вглядываться вдаль. Именно так Судзуки начинала каждый свой день после того случая. У неё остались напоминания о прошедшем фестивале: бумажный журавлик, сделанный Аки, тот пятнадцатый том манги с Изуку на обложке, последняя книга из трилогии Мори и визитная карточка управляющего тиром. Аки же пропала. Не в буквальном смысле, она просто не отвечала на звонки и сообщения. Такое уже случалось не раз, и Судзуки никакого волнения не испытывала. Хошина вновь углубилась в учёбу. Мари хотела так думать, потому что в настоящих реалиях она не могла быть уверенной ни в чём.       Прошло около недели. Мари пыталась привыкнуть к этой реальности. Здесь беспричудная. Многого это не меняло. Она открыто смотрела за тем, как другие использовали свои способности. На неё же не смотрели: ни причуды, ни интереса. И её это устраивало.       В голове медленно рождалась мысль, что Судзуки нужно действовать. Попробовать вторгнуться в сюжет и переменить его. Создать концовку, которую сама хочет видеть. Такая концовка, где будет место даже для неё.       Когда дверь в комнату открылась, Мари увидела мать, стоящую в дверном проёме. На пол упала школьная форма, висевшая на вешалке на дверной ручке. Родительница невольно глянула на одежду и, поправив очки на переносице, закатила глаза. Промолчала. Это практически удивило Судзуки. Привыкла к гневным комментариям матери.       — Завтрак на кухне, — её холодный голос был таким же, как и взгляд за толстыми стёклами очков, под которым Мари не вздрагивала ещё с младшей школы.       Мари кивнула, после чего мать ушла, не закрыв за собой дверь. Пройдя через всю комнатку и наступая босыми ногами на футон в центре, легонько толкнула дверь, та закрылась не с раздражающим хлопком. И подхватив школьную форму, повесила её обратно на дверную ручку. На полу остался валяться ненавистный сине-красный галстук. Скрутив футон, Судзуки спрятала его в шкафу рядом со множеством разноцветных плюшевых игрушек. Те были пыльными; Мари давно не доставала их из шкафа. Они были напоминанием о брошенном спорте и, возможно, о счастливом детстве. Закрыла дверцу тихо. Практически беззвучно, если сравнивать с тем, как мать шумно собиралась на работу.       Мари всегда казалось, что для этого дома она слишком тихая. Её будто бы и не было вовсе или она была одним из предметов интерьера.       Судзуки отчётливо слышала каждый шаг родительницы. Кухня — мать уронила чашку и хлопнула дверцей одного из стеллажей. Ванная комната — хлопнула дверью и включила воду на полную мощность. Прихожая — скинула на пол у двери свою сумку. Собиралась она быстро, но очень шумно.       Разочарованно вздохнув, Мари уловила ещё более ощутимый запах оладий. Их Судзуки ненавидела. Особенно те, приготовленные матерью. Сухие, чрезмерно сладкие. Иногда они выходили настолько ужасными, что их не ел никто, даже Таро.       Подхватив с пола галстук, Мари скинула его на низенький столик рядом с запечатанным розовым конвертом, обклеенным сердечками. Письмо в конверте — первая попытка пробиться чуть выше и начать влиять на сюжет. Судзуки уже считала её провальной, о иных идей не приходило в голову. Прищурившись, она ещё долго буравила взглядом конверт, оценивая, насколько эта идея была хорошей. Идея была плохой. Но единственной. Мари спрятала письмо в том манги и забросила тот в ящик под стопку тетрадей. Нельзя, чтобы оно лишний раз маячило на видном месте.       Вышла из комнаты уже в школьной форме, но без завязанного галстука. Эту красно-синюю ленту сжимала в руке, быстро хотела пройти по длинному коридору в прихожую, где располагалось зеркало. Мать как раз вышла из кухни, столкнувшись с Мари в коридоре. Родительница оценивала её недолго.       — Галстук… — Мать забрала ленту и быстро завязала её на шее, утягивая тот сильнее необходимого.       Она ещё раз осмотрела Судзуки на предмет недочётов во внешнем виде. Практически цокнула, не найдя, за что зацепиться. Обычно она не прикасалась к одежде дочери, предпочитая оставлять короткие комментарии. Поправила очки и, легонько толкнув Мари в сторону, направилась по коридору к лестнице на второй этаж. Судзуки проследила за движением матери, чуть ослабляя галстук. На удивление родительница не произнесла ни одного колкого комментария в адрес дочери.       Мари прошла на кухню, откуда и доносились запах как нелюбимых оладий, так и жжёного сахара, отчего мерзко щекотало нос. Судзуки поморщилась. Прошла к окну и открыла его, надеясь, что неприятный запах быстро выветрится.       Когда повернулась обратно к входу на кухню, в дверном проёме возникла мать. Появилась она внезапно. Мари не придала этому значения. При необходимости родительница умела передвигалась по дому незаметно и бесшумно, что делала очень редко.       Здесь мать была такой же. Но у неё была причуда. Что-то вроде идеального счёта. Мать была ходячим калькулятором, считающим любым задачи с поразительной точностью и скоростью.       Ещё в детстве Судзуки казалось, что эта женщина срослась в единое целое со строгим брючным костюмом с светлыми рубашками, цвет которых зависел от дня недели. В свободное время по вечерам и в выходные Мари не стремилась быть чуть ближе к семье, занимаясь собственными делами. Мать никогда не была заботливым родителем, оберегающим своего ребёнка, скорее она походила на надзирателя, который требовал определённого поведения и результатов от воспитанника. Её главным оружием были слова и холодный взгляд. Главной чертой оставалось то, что она некогда не бросала слова на ветер. Это и послужило тому, что Мари отказалась от любого спорта ради полностью оплаченной учёбы.       Сейчас же Судзуки прекрасно понимала, что с героями за окном, с всевозможными причудами, с этим миром героев, ей не нужна возможность спокойно отучиться в университете.       Мари хотела рискнуть.       Стать хотя бы второстепенным персонажем всей истории про героев и злодеев. И, если получится, создать для них лучшую концовку.       Также неожиданно мать усадила Мари за стол. Без слов, просто указала на одно из мест у обеденного стола. Судзуки, прищурившись от лёгкого непонимания происходящего, наблюдала за тихими движениями родительницы. Та поставила чашку с чаем и тарелку с оладьями перед дочерью, но Мари не потянулась к чашке. Буравила взглядом спину матери. Такую заботу она проявляла редко. Реже, чем вела себя тихо. Столь неправдоподобная игра давала понять, что родительница что-то хотела от Мари.       И Судзуки ждала, даже отвела глаза от матери. До чашки, а тем более до тарелки с оладьями Мари не притронулась.       Перебросила взгляд на стоящий рядом с кухонным гарнитуром холодильник. Несколько фотографий, прикреплённых магнитами. Снимков было много, около пятнадцати штук. Чаще всего на фотографиях мелькал младший брат. Таро в первый день поступления в среднюю школу. Тот же Таро во время поездки в Йокагаму. Здесь была даже детская фотография Таро. На одном из снимков была вся семья Судзуки. Мари стояла рядом с матерью и Каджи, держащим на руках новорождённого Таро. Взгляд маленькой себя пронзал, как и взгляд матери. Этим они были очень похожи.       Среди фотографий когда-то были и фотографии Мари, сделанные на каких-то соревнованиях. Не так давно их убрала сама Судзуки, сославшись, что раз она перестала заниматься спортом, то фотографии тоже надо убрать. Каджи, наблюдавший тогда ту картину, как Мари убирала снимок за снимком, сказал, что приятные воспоминания стоит сохранить и оставить. Мари не послушала его.       Судзуки прикоснулась к чашке, когда заметила, что родительница повернулась к ней. Было в её движении больше осторожности. Мари приподняла голову и вскинула брови. Мать положила перед ней конверт из плотной белой бумаги. Родительница пользовалась только такими. Ослепительно белая бумага выедала глаза своей чистотой. Судзуки сначала посмотрела на конверт, а после посмотрела на мать.       — Через неделю у меня с Каджи годовщина, он запланировал поездку в Киото на три дня, — она говорила холодно, поправляя очки, — много не прошу, просто… — мать помедлила. Обычно говорила она коротко, прямо и чётко. Никогда не останавливалась, чтобы обдумать сказанное. Её слова в каком-то смысле её главным оружием, которым она пользовалась ежедневно. И эта её словесная меткость превышала обычную в разы.       — Я поняла, — Мари кивнула, опустив взгляд на конверт.       В это время ей надо не отсвечивать, то есть придумать вескую причину, почему будет отсутствовать во время этого празднования. Поставив чашку, Судзуки потянулась к конверту и взглянула на оставленную сумму. За эти деньги Мари могла бы купить себе билет на Токийский дрифт. На три дня оставленной суммы хватит с лихвой, можно вовсе не переживать за еду. Не говоря о том, что большую часть суммы можно отложить на карманные расходы в ближайшем будущем.       Мать тяжело вздохнула и обошла стол, зайдя за спину дочери. Мари ощутила, как в её плечи крепко вцепились холодные руки с тонкими пальцами.       — В этот раз надо звучать убедительнее, — мать произнесла тихо, практически прошептала сказанное на ухо дочери, склонившись к ней.       После выпрямилась и отпустила Мари. Отложив конверт с деньгами, Судзуки взяла чашку тёплого чая и сделала глоток, не отводя глаз от белого конверта. Родительница быстро ушла, не оборачиваясь на Мари. Она слышала, как мать уже с привычным шумом прошла в прихожую, обулась и, схватив сумку, вышла из дома, захлопывая двери.       Они поняли друг друга, это случилось очень давно: как только в жизни семьи Судзуки появился Каджи, а после и родился Таро. Мари не лезла в новую жизнь матери, а та молча поддерживала дочь финансово.       Судзуки услышала неспешные шаги. Она успела спрятать конверт в карман юбки, когда в дверном проёме показался Каджи. Высокий темноволосый мужчина в деловом костюме с улыбкой приветливо махнул Судзуки, та ответила коротким кивком. Каджи задерживался. Обычно, когда Мари просыпалась, Каджи уже не было дома.       — Кажется, ей очень нравится их готовить, — мужчина посмотрел на тарелку с оладьями, печально вздохнув, натянуто улыбнулся. Каджи, несмотря на всю свою любовь к матери Мари, не выносил приготовленные ею же оладьи, изредка даже сам готовил по утрам, чтобы ни он, и тем более Таро и Мари не давились подобным завтраком. — Может, на ужин закажем пиццу?       Судзуки выдавила из себя положительный ответ. Несмотря на то, что такие спокойные беседы с Каджи происходили каждый день, Мари никак не могла привыкнуть к ним. Каджи куда больше походил на родительскую фигуру, чем мать. Он спрашивал об учёбе, интересах, друзьях, мечтах, поступлении. Это он чаще матери помогал собраться на соревнования и присутствовал на них, стараясь поддержать Мари.       Каджи прошёл к холодильнику, но не стал открывать его. Методично поправлял некоторые криво висящие фотографии. Беззвучно вздохнув, Судзуки надеялась, что вопрос о поездке в Киото Каджи оставит на вечер. К тому времени Мари успеет придумать достойное оправдание для своего отсутствия.       — Я вчера не успел сказать, — Каджи обернулся, держа в руках одну из фотографий. — У нас намечается годовщина, поэтому я подумал, что было бы неплохо съездить в Киото на пару дней.       Мари выругалась про себя.       — Это уже на следующей неделе? — она вопросительно вскинула брови, словно не помнила дату годовщины.       — В Киото очень много достопримечательностей. Я посчитал, что ты и Таро могли бы выбрать, куда хотели бы сходить. — Каджи вновь развернулся, но уже к холодильнику, вернув на тот фотографию. Голос звучал воодушевленно, как и всегда. Мари подметила давно, что оптимизма в этом человеке было много. — У нас редко получается оторваться от работы, чтобы свозить вас куда-нибудь.       Подобные семейные поездки были не для Судзуки. Она не могла в них участвовать потому, что не имела полного права, поскольку об этом упоминала мать. Мари не место здесь. И та не настаивала, чтобы оставаться. Казалось, что если она уйдёт, то самой станет проще. Такая семья — лишь постоянные проблемы и конфликты. Ей не хотелось оставаться среди них.       — В этот раз без меня, — разведя руками, Мари вздохнула. — Я не так давно списывалась с отцом. Он хотел, чтобы я познакомилась с его новой семьёй в следующие выходные.       Враньё, но грамотное. Судзуки не лично от отца узнала о том, что два года назад он женился и не так давно у него родился сын, имя которого так и не дошло до ушей Мари. Те общие знакомые, кто обо всём рассказал Судзуки и сами не знали, как звали этого ребёнка или же они просто не хотели говорить. С отцом на самом деле Мари не разговаривала больше полугода, она даже не чувствовала необходимости.       — Может удастся как-то скорректировать время?       Судзуки заметила, как изменилось выражение лица Каджи. Он будто бы уловил тонкую ложь в словах девушки, но промолчал. Тёмные глаза блеснули на секунду пониманием.       — Каджи, — Мари обратилась к мужчине по имени, — всё в порядке. Вам лучше съездить без меня.       Она хотела добавить что-то вроде: «Может, получится в следующий раз». Но поняла, что никакого следующего раза не будет. Слышать от Мари отказ на предложение провести где-либо свободное время для семейства Судзуки, в особенности для Каджи, стало эталоном. Все привыкли к этом и начали принимать как данность. Для всех в этом доме она была практически призраком, сосуществующим с ними мирно и тихо, не привлекая к себе много внимания.       — Может тогда в какие-нибудь свободные выходные съездим на стоянку Дайкоку? — Ответить на поставленный вопрос Каджи не дал. Мужчина, глянув на часы, поспешил удалиться из кухни, бросив напоследок, что они поговорят об этом ещё вечером.       Судзуки была рада, что разговор с Каджи не затянулся. Она облегчённо выдохнула. К вечеру ей нужно звучать куда убедительнее, чтобы даже мать начала верить в эту ложь.       Стараясь не думать об этом, Мари потянулась к чашке с чаем и сделала небольшой глоток, после чего включила телевизор сразу же выбирая один из новостных каналов. Судзуки начала обращать на новости куда больше внимания с момента своего появления здесь. Просмотр новостей стал куда более… Занимательным. Теперь вместо информации о задержании какого-то коррупционера или о прошедшем землетрясении и пострадавших после них были новости из мира героев. «Герои смогли остановить преступников, намеревавшихся ограбить ювелирный магазин». «Герои спасли людей из обрушивающегося здания во время землетрясения». «Совсем скоро будет подведён итог ТОПа героев!»       Слово «герой» так часто звучало, что Судзуки перестала воспринимать это слово вовсе. Для этого места слова герой, геройствовать были чем-то обыденным. И для неё они также начали становиться привычными. И ей это нравилось.       Почувствовав, как завибрировал в кармане юбки телефон, Мари быстро достала его, чуть не выронив из кармана конверт. Переложив тот в другой карман, Судзуки посмотрела на экран телефона. Чат школы сотрясло от оповещений об утренней проверке школьной формы. Обыденность, от которой нельзя было уйти.       Мари отставила тарелку с оладьями в сторону, бросив на свой завтрак взгляд отвращения, после чего вновь глянула на экран телефона. Поставила телефон на беззвучный режим и вернулась к просмотру новостей. Это было куда интереснее, чем читать переписку одноклассников.       — Сегодня ещё хуже, чем в прошлый раз. — Таро прошёл на кухню, глядя на тарелку с оладьями и морщась то ли от осознания, что на завтрак опять оладьи, то ли от запаха на кухне. Несмотря на то, что Мари открыла окно, запах не успел выветриться. — Меня удивляет, что со всей твоей смелостью, ты ещё не разу не высказала маме, что её еда — дерьмо, — брат гадко улыбнулся.       Таро посмотрел на Мари, будто ожидая ее ответа, но та молча пожала плечами, уткнувшись в экран телефона. Краем глаза она увидела, что Таро стянул одну оладью и забросил ту в рот, очень осторожно положив какую-то цветную тетрадь на стул. Его лицо исказилось в отвращении. И только после вытерев руки, он забрал тетрадь, продолжая сжимать её в руках. Таро за последнюю неделю выглядел более измотанным, чем обычно. Судзуки не спрашивала причину, хотя отчётливо видели изменения в поведении брата.       — Ей бы поучиться готовить у папы…       Судзуки всё равно молчала, хотя с этим высказыванием была согласна. Каджи готовил куда лучше её, но делал он это только в выходные дни.       — И куда бы ты хотела сходить в Киото?       — Я не поеду, — отрезала Мари. — Хочу съездить к отцу. Хочу познакомиться с его женой и ребёнком.       — А ты там нужна?       — Если пригласили, то да. — На такие колкости со стороны младшего брата Мари не обращала внимания с первого их появления. Обычно она смиряла Таро строгим взглядом, как это делала мать, когда кто-либо совершал проступок.       Судзуки врала, но понимала, что это самое лучшее оправдание. С отцом она не виделась около полугода. И не видела в этом смысла. Тратить время в пустую, разговаривая с ним, Мари не собиралась. У отца была новая жизнь, в которую Судзуки не хотела лезть, да и не могла бы, при всём её желании.       Для Таро и Каджи такое оправдание «встречей с отцом» было очень вескими. Таро раздражённо выдохнул.       — А перенести никак? — брат будто искал возможность поехать вместе.       — Нет.       — У нас редко появляется возможность, куда-нибудь выехать семьёй. Они так заняты. Я даже удивлён, что мама с такой загруженностью согласилась на поездку.       — Знаю. — Мари кивнула.       Таро продолжил смотреть на сестру, слегка наклонив голову. Но, так и не добившись от неё никакой реакции, первым делом он закрыл ей обзор на телевизор. Мари также молча вскинула вверх бровь, словно спрашивала Таро, на что ещё тот способен. И тогда же брат сдался, ничего не придумав. Закатил глаза и направился к обеденному столу, на который положил тетрадь, всё это время он сжимал её в руках, будто боялся отпустить.       — Что это?       — Тетрадь по математике, — сразу же ответил Таро и повернул голову к телевизору.       Судзуки видела, как выглядят тетради брата, и эта уж точно не была похожа на них. А вот на том какой-то манги, которые Таро любил почитывать в свободное время, очень даже. Невольно Мари потянулась к манге, краем глаза заметив, как брат дрогнул.       — Когда это манга стала твоей тетрадью по математике? — Мари вскинула бровь и потянулась рукой к манге.       Она успела схватить то до того, как Таро опомнился. Судзуки глянула на обложку, когда брат подорвался с места и направился к ней. Она успела увидеть номер тома и героев, изображённых на обложке, пока Таро не вырвал том из её рук. Это был шестнадцатый том, на обложке которого был Киришима вместе с Тамаки и какой-то из про-героев. Брат отшагнул от Мари, она могла точно сказать, что волосы брата в этот момент встали дыбом от испуга. Еще некоторого время под монотонный голос диктора новостей они смотрели друг на друга, не в силах подобрать нужные слова.       Судзуки поняла. Здесь она оказалась не одна.

***

      Рико Тацума.       Они скрыли его имя для общественности.       Пока полиция пустила в СМИ информацию о школьнике-самоубийце, в обществе уже повисло напряжение. Только они начали успокаиваться, думая, что программа по психологической помощи подросткам начала работать, как очередное громкое самоубийство произошло в одной из средних школ. Подробностями произошедшего полиция не делилась с СМИ, чтобы лишний раз не давать им повода публиковать новости о самоубийстве в сеть.       Полиция старалась действовать тише обычного. Особенно, когда всплыли новые детали по делу. И тот подросток, который прямо заявил, что это он столкнул с крыши этого Рико Тацума. И именно он оповестил всех о самоубийстве, но признание прозвучало только после прибытия полиции.       Акоцу отправили на место, как только прозвучало это признание. Не хватало ещё им открыть подробности о малолетнем убийце. Из-за такого шума комиссар попросил тихо и быстро разобраться с проблемой, чтобы она не переросла в ещё больший шум в обществе или ещё куда хуже, панику. Намного проще утихомирить новости о самоубийстве подростка, чем о подростке-убийце. Из-за этого подростка доставили в ближайший полицейский участок в сопровождении с одним из учителей. Танака сам не помнил, когда в последний раз ему давали подобное задание, но даже к нему он отнёсся с присущей помощнику комиссара серьёзностью. Порой казалось, что сам генеральный комиссар не столь серьёзен, как его помощник.       — Разве помощник комиссара должен этим заниматься? — вопрос стажёра, имя которого Танака так и не запомнил, быстро дошёл до ушей Акоцу. — К тому же нашему нерадивому убийце уже стукнуло четырнадцать. Уголовная ответственность легла на его плечи.       Акоцу перевёл косой взгляд на стажёра.       — Как думаешь, что хуже. Малолетний самоубийца или малолетний убийца?       Стажёр поёжился под суровым взглядом Акоцу.       — Оба?       — Второе, — также сухо парировал Танака, прищурившись.       Светловолосый парень, к которому помощник комиссара так и не смог привыкнуть за неделю пребывания здесь (именно здесь), сильно раздражал своим присутствием, а уж тем более, когда открывал рот и начинал говорить.       Акоцу Танака хорошо знал своё рабочее место, которое не изменилось, однако сотрудников в штабе стало будто больше. Или Акоцу начал больше внимания обращать на тех людей, которые отличались от того, к чему он привык за долгий срок своей службы. Неделю назад под его крылом появился стажёр. Тот же стажёр представлял себя лишь подобие человека. Вместо обычных рук и нормальных пальцев с ногтями — были лишь чёрные когтистые лапы, но не подобные на звериные. Скорее они были сделаны будто из какого-то чёрного металла. Эти руки были неотъемлемой частью тела этого паренька, постоянно достававшего Танака по разным вопросам.       Почему ничего интереснее принятия преступников от героев они не делают?       Потому что герои появились недавно. Но для этого мира потому, что общество создало подобную систему, которая имела в себе множество изъянов. Но для Танака герои в буквальном смысле появились недавно. Он ничего не смыслил во всём этом нашумевшем геройстве, которое заполнило его жизнь по щелчку пальцев. Оно появилось резко. Но для мира, к которому Акоцу уже привык из-за схожести с реальностью, это было будто чем-то обыкновенным. Никого не удивляли другие люди. Те, кто отличались. Те, кто больше всего привлекал внимание Акоцу. И во всех он видел угрозу. И у большинства были причуды. Эти способности представляли наибольшую опасность. И несмотря на все те правила, которые были установлены законодательством. Мир подстроился под причуды, под появившихся «героев» и «злодеев». Этот мир создал законы, касающиеся причуд и их использования. Не подстроился Танака. Он мог лишь продолжить делать то, что делал всегда, несмотря на резкие изменения в жизни. Продолжал работать.       Тогда зачем вообще полиция здесь?       Это и было одним из тех изъяном, о котором думал Акоцу. Танака нашёл ответ на этот вопрос. Полиция здесь выполняет только «грязную работу». Они изредка занимаются расследованием преступлений, по большей части они только и делают, что принимают злодеев, задержанных героями. Они же и сотрудничают с этими героями во время каких-то операций, но смысла от наличия полицейских был минимальным.       Неделю назад никаких героев не было, не было и причуд, что мелькали перед глазами помощника комиссара слишком ярко, привлекая много внимания Танака.       Неделю назад Акоцу похоронил дочь. И тогда же у него в руках оказался тридцать восьмой том манги с Химико Тога на обложке.       Стажёр в очередной раз открыл рот, чтобы заговорить с помощником комиссара.       — Завались, — рявкнул Танака.       — Лучше бы в герои подался…       Шёпот стажёра Акоцу быстро уловил и остановился, развернувшись к парню и глядя тому в глаза. Также не отводя взгляда, Танака шагнул к стажёру и, наклонившись, ткнул его пальцем в лоб. Жест вышел грубым. Таким же грубым, как и всё поведение Акоцу.       — Для нашей работы не нужны герои. — Он говорил холодно. Так, будто объяснял тупому подростку какую-то мелочь, которую тот не уяснил ещё в детстве о своём поведении. — Чем быстрее ты это уяснишь, тем лучше.       Желание выбросить этого стажёра из штаба увеличивалось с каждым днём.       Выпрямившись, Акоцу возобновил шаг. Услышал, что стажёр проследовал за ним, но не стремился выровняться с помощником комиссара. Неудачливый стажёр побаивался Танака, и тот не хотел с этим ничего делать. Акоцу невольно хотел изжить этого парня, чтобы больше у помощника комиссара не появлялось никаких стажёров.       Они подошли к допросной, Танака хотел разобраться с этим быстрее и, кивнув стоящему рядом офицеру, прикоснулся к дверной ручке. Офицер, человек с головой рыжего кота, сразу же удалился. Акоцу успел надавить на дверную ручку.       — Возможно, вопрос покажется странным, но… — Окончательно закрыть рот стажёр так и не смог, Танака, не оборачиваясь, закатил глаза и отпустил дверную ручку. — Мы же не можем проводить допрос несовершеннолетнего без присутствия его сопровождающего.       — Не так давно ты говорил, что, раз ему уже четырнадцать, то можно просто бросить его в камеру.       — Я не так говорил, — отрезал стажёр, голос звучал встревоженно.       — Но такой смысл нёс, — Акоцу обернулся и, глянув на стажёра, тот отскочил от помощника комиссара на метра два. — Можешь сходить за его сопровождающим. У тебя минут пятнадцать.       Поняв Акоцу, стажёр кивнул, после чего проследил, как помощник комиссара скрылся в допросной.       Само помещение было невзрачным, со стенами серого цвета, и освещено одной лампой, подвешенной над столом, где сидел подозреваемый или скорее малолетний убийца. Одну его руку сковали наручниками и зацепили те за неподвижный стол. Танака изучил его взглядом: чистая выглаженная форма частной школы, спокойные движения. На лице россыпь тёмных веснушек. Из образа прилежного ученика выбивались только тёмные волосы, торчащие в разные стороны. Подросток на мгновение оторвал глаза от манги и вновь вернулся к её изучению, методично переворачивая страницу за страницей. Акоцу не отходил от входной двери и тихо перевернул замок.       — Исао Хаттори? — обратившись к подростку, помощник комиссара уловил взгляд и молча сел на стул, перед ним. Заметил, что глаза Исао были янтарного цвета. Больше Хаттори не отводил от него глаза, закрыл мангу и прикрыл ту ладонями. Собственный грубый голос Акоцу хотел сделать хоть чуточку мягче, чтобы построить с подростком диалог. — Мы бы хотела разобраться в произошедшем.       Танака хотел разобраться с эти как можно быстрее.       — Я столкнул Рико с крыши, — Хаттори заговорил спокойно, но что-то не давало поверить Акоцу в сказанное признание. — На этом всё.       — Почему ты это сделал?       Хаттори отвёл взгляд в сторону. Взгляд помощника комиссара упал на его руки. Пальцами Исао подцепил край страницы манги и осторожно сминал его и распрямлял. Он волновался. Возможно, боялся.       — Вот вправду, зачем? — тихо прошептал Исао, перефразировал вопрос и поднял глаза на потолок. Он просидел так минуту. Танака подметил, что парень продолжал сминать цветную обложку манги. Акоцу пытался рассмотреть обложку. Хаттори же нашёл, что ответить. — А мы с ним никогда не ладили.       Он развёл руками в стороны, открывая вид на обложку манги. Узнал её, больше внимания привлёк номер. Это был второй том манги об этих героях. На красном фоне были изображены двое персонажей. Танака не помнил их имен, помнил только то, что один из них — главный герой. Заметив недоумение на лице помощника комиссара, Хаттори медленно закрыл мангу руками.       — Что Вы увидели?       — А что должен был увидеть? — сразу же поинтересовался Танака. Собственный голос стал куда холоднее. Акоцу заметил, как подросток заметно поёжился.       — Мангу, второй том. — Исао признался быстро. Сглотнул, но ждал реакции. Акоцу наклонил голову и вскинул брови, не понимая поведения паренька. — Все, кому я это показывал, говорили, что видят самую обычную тетрадку с чистыми листами, — вздохнув, Хаттори откинулся на спинку неудобного стула, подросток махнул руками, вновь открывая вид на мангу. — Какой у вас том?       — Не думаю, что сейчас стоит говорить об этом.       — Лучше о том, как я скинул Рико с крыши? — на лице подростка появилась натянутая улыбка, парень даже похлопал глазами.       — Или он сам спрыгнул? — предположил Танака. У полиции не было никаких доказательств вины Хаттори за исключением того признания. — Мы никак не можем понять тебя, Хаттори. С одной стороны, ты так спокойно признаёшься в том, что практически убил своего одноклассника, с которым ты никогда не ладил. С другой стороны, тот учитель, который приехал с тобой, говорит, что ты был с пострадавшим в дружеских отношениях. Могу предположить, что точно такую же информацию предоставят и ваши одноклассники.       Акоцу внимательно следил за тем, как меняется лицо подростка. Сначала он был немного испуган, но могла испуг сменился тревогой, которую помощник комиссара смог разглядеть в глазах ребёнка. Танака же продолжал говорить. Всю информацию он успел прочесть ещё в машине. Акоцу всегда славился своей хорошей памятью.       — Школа предоставила всю информацию о тебе. Все твои достижения. Они практически пророчили тебе светлое и счастливое будущее. Ты входишь в тройку лучших учеников, занимаешься игрой на скрипке… — на мгновение помощник комиссара даже остановился.       — Это мама настояла.       — Но и в этом ты делаешь огромные успехи. Ты выиграл не одну награду. Твоя мать, должно быть, гордится тобой, — Танака остановился, оценивающе глянул на Исао. Он выпрямился, часто прикасался к краю манги и начинал тот сминать. Опустил глаза. Ему было страшно. Понимал, что его жизнь рушится. После чего продолжил. — Вопрос в том, почему ты решил всё это похоронить?       — Он не должен был упасть. Это должен был быть я, — Хаттори посмотрел на помощника комиссара.       — Я понял, — поднявшись со стула, Танака осторожно отстегнул Исао от наручников и спрятал те в карман светлого плаща. — Сможешь рассказать подробнее, когда сюда придёт мой стажёр и твой учитель?       Хаттори медленно кивнул и потёр запястье. Он продолжал смотреть на мангу, буравя ей глазами. Танака же успел открыть дверь до истёкших пятнадцати минут.

***

      Он потерял злодея.       Преступник смог слиться с толпой, двигался он слишком быстро, чтобы Мирай успел прикоснуться к нему и, взглянув в глаза, увидел будущее этого человека на целый час. Злодей уворачивался от каждого движения, отскакивая от Ночноглаза всё дальше и дальше. Он боялся прикосновения герой, словно то могло сковать его за мгновение.       Связавшись с напарниками, располагающимися на других точках, он осведомил их, что потерял преступника из виду. Мирай вышел из переулка к людной улице, попробовал высмотреть злодея в толпе, хотя понимал с той густонаселённостью Токио это будет сделать невозможно. Преступник не испарился, он сбежал. Быстро и грамотно, словно заранее предсказывал такой исход. Ночноглаз выругался.       Он быстро прошёл к одному из круглосуточных магазинчиков, откуда толпой выходили люди. Связался с напарниками, уточнил, что они так и не нашли злодея. Герою пришлось вернуться к осмотру, затруднённому из-за большого скопления людей. В утреннее время Токио был особо многолюдным. Мирай смог отойти на пустой участок улицы, где смог оглядеться, заметил несколько похожих один на одного школьников в одинаковой форме чёрного цвета, множество офисных работников, спешащих на работу, но никого, кто походил на того злодея.       Ночноглаз хотел направиться вверх по улице, но почувствовал, как его потянули за рукав. Повернувшись, первое, что он увидел, — розовый конверт, обклеенный цветными наклейками. Только после обратил внимание на того, кто этот конверт протягивал ему. Внешний вид незнакомки в темно-синей школьной форме с ярким галстуком в полоску совершенно не коррелировал с этим конвертом. Она смотрела на героя решительно, что и заставило Ночноглаза задержаться.       — Всемогущий умрёт, — всё также протягивая розовый конверт, говорила школьница. Она смотрела на Ночноглаза пристально, не моргая уже долгое время. — Вы же и сами это видели… Из-за своей причуды.       Мирай уловил мгновение, когда незнакомка в школьной форме соизвоила моргнуть. Радужка её глаз была настолько тёмной, что сливалась со зрачком. Во внимание впивался и небольшой шрам на щеке. Протягивала конверт, в ожидании, что герой примет его.       — Я хочу спасти Всемогущего, как и вы. — Ночноглаз знал, что когда-то видимое им предсказание нельзя обратить вспять. Он видел, что Всемогущий падёт от рук Все за одного. — Наши с вами причуды чем-то похожи, — она продолжила говорить и в её голосе уже ярче читалось спокойствие и безразличие. Незнакомка смотрела в глаза герою, практически прожигая его взглядом.       Ночноглаз взял конверт, ничего не успел сказать, школьница уже указала в сторону, вниз по улице.       — Тот парень в красной рубашке проследовал туда, если это поможет.       Герой повернул голову в ту сторону, но вернув глаза на школьницу, та ловко улизнула в толпу, направляющуюся в противоположную сторону. Нахмурившись и спрятав конверт во внутренний карман светлого пиджака, Мирай быстро направился в указанную сторону.