Это не последняя ночь

В мансарде, которую любезно отвела ему Ева, невероятно жарко, даром, что сентябрь. Злое осеннее солнце будто выпарило весь кислород, а окна не открыть, даже будь это безопасно. У архитектора — как его там, Фархад? — были своеобразные представления о комфорте. Впрочем, комфорт волнует Даниила в последнюю очередь. Он снимает жилет, вешает его на спинку стула, вытирает лоб носовым платком, тяжело вздыхает и возвращается, к бесполезному — он ненавидит признавать поражение, но он, черт возьми, уверен, — исследованию. Еще одна попытка — и опять не вакцина. Он чувствует, что у задачи есть решение, но никак не может нащупать даже дорогу к нему. Это ставит в тупик и выбешивает одновременно. Даниил не любит чувствовать себя беспомощным, но Город щедро погружает его в это состояние, с каждым днем все глубже и глубже. Это туманит голову, отравляет мысли злобой на собственное бессилие, мешает работать. Это — и еще кое-что. Возбуждение в последнее время накатывает волнами, скручивается огненными кольцами внутри живота. Даниил не считает это чем-то неуместным или постыдным, даже если учесть, что за этими стенами прямо сейчас сотнями гибнут люди. Он молодой здоровый мужчина, который давно не уделял внимание своему телу, и оно просто требует свое. Просто сложно найти время для разрядки. Просто высокое либидо. В его столичной квартире есть небольшое, надежно спрятанное в дальнем углу шкафа “кое-что” в футляре из крокодиловой кожи. У Даниила нет причин подозревать приходящую горничную в излишнем любопытстве, но береженого бог бережет. Или дьявол, ведь, если верить отцу, такие, как он, попадают в ад. “Кое-что” помогает решить проблему в те периоды, когда у Даниила нет постоянного партнера: борделями он брезгует, случайными связями — тоже. В поездку “кое-что” он, разумеется, не берет, потому что не планирует задерживаться в Городе дольше чем необходимо для разговора с Симоном Каином. Но у Города на него другие планы. Даниил отворачивается от микроскопа и смотрит в окно, давая отдых усталым глазам. С каждым днем у него крепнет чувство, что он заперт в кошмарном сне и ни с кем нельзя поговорить по человечески, потому что любой непредсказуем. Кстати, о непредсказуемом. На лестнице слышатся шаги, слишком тяжелые, чтобы принадлежать Еве, и Даниил устало морщится. Каждый второй норовит предложить столичному бакалавру свою помощь, но эта помощь… лучше б не было ее. Бурах вваливается в его спальню-кабинет-лабораторию, не утруждая себя ни стуком, ни даже приветствием. Даниил мысленно закатывает глаза. Он сыт по горло этой провинциальной непосредственностью, но ссориться с ним не с руки. Не сейчас, когда они должны смотреть в одном направлении. — Ну, что у вас? — спрашивает он. — Движется дело? В воздухе разливается резкий медный запах. На робе Бураха алеют пятна свежей крови, и Даниил ничего не хочет знать о том, в чьих жилах она текла и при каких обстоятельствах пролилась. Он знает, что Бурах никогда не поднимет руку или скальпель на невиновного — ну и все на этом. Главное, что он сам не ранен. В этой юдоли скорби и так наблюдается дефицит докторов. Рубина в последнее время не видно, а странную девочку с ее волшебными руками Даниил в расчет не берет. — Есть одна мысль, — загадочно отвечает Бурах. — Быки песчанкой не болеют. Даниил смотрит выжидающе и заинтересованно. Он тоже думал в сторону быков, даже приказал привести одного и подсадил ему болезнь. И именно сегодня, когда пришло время брать образец зараженной крови, чертова скотина куда-то пропала. Плохой день. Вся неделя плохая. — Добудешь нового — приставь к нему охрану, — советует Бурах, когда Даниил делится с ним своей бедой. — А пока вот тебе. Владей. Изучай. Порывшись в заплечном мешке, он достает бутыль с густой темной кровью. Даниил буквально чувствует, как на его лицо наползает удивление — напополам с недоверием. — Вы читаете мысли, Ворах? — с мрачным весельем спрашивает он, а про себя думает — если бы читал, выбил бы ему сейчас все зубы. Потому что прямо сейчас Даниилу в голову прыгает внезапная мысль — если бы Бурах прямо сейчас вытряхнул его из одежды и разложил прямо на этом столе среди книг, записей и штаммов с чумой, это было бы… приемлемо. По крайней мере, это помогло бы решить проблему. Наверное. — Я вообще человек больших и малых талантов — пожимает плечами Бурах. — Кстати, забавная штука, ойнон — у меня на днях тоже бычка увели, ты случайно ничего про это… — Где вы взяли… биологический материал? — перебивает его Даниил, указывая на бутыль. Все быки заперты в Бойнях, и дороги туда нет некому — он пытался поговорить на эту тему со старшим Ольгимским, но тот выставил его вон. — Где взял, там больше не наливают, — хмыкает Бурах, — эта — единственная. Так что, надеюсь, на тебя можно положиться, эрдэм. Он подходит ближе и ставит бутылку на стол рядом с микроскопом, и сквозь запах крови и твири на мгновение пробивается его собственный. Крепкий. Сильный. Мужской. Даниил стискивает зубы, представляет себе разлагающиеся трупы, покрытые язвами лица больных и обнаженного Большого Влада. Последнее немного помогает. Он ловит взгляд Бураха и хриплым незнакомым голосом отвечает: — Ну, ложитесь. Бурах растерянно хлопает светлыми ресницами. — Эрдэм? — Все его замешательство укладывается в одно слово. Даниил не отказывает себе в удовольствии несколько секунд полюбоваться его растерянным лицом, а потом кивает в сторону узкой кровати. — Ложитесь, говорю. Вы вообще помните, что существует такая вещь, как сон? Я видел трупы, которые выглядили лучше. — А ты как же? — с легкой неуверенностью спрашивает Бурах. Он что, думает, что на весь Омут только одна кровать? — Я уже спал на этой неделе, — криво усмехается Данковский. И ведь это почти не шутка. Времени на сон не хватает просто катастрофически, и кажется, в его жилах не осталось ни капли крови — только кофе вперемешку с твирином. Но Бураху об этом знать не обязательно. — У меня много дел, — в голосе Бураха отчетливо скользит неуверенность. — Которые, безусловно, сделают себя сами, когда вы с недосыпа напоретесь на нож или влетите в чумное облако, — Даниил добавляет яда в голос. — Ради бога, Бурах, у меня нет времени на социальные танцы. Ложитесь же. — Надо же. И трех лет не прошло, запомнил наконец про Бураха, — сдержанно восхищается тот, — Ну, ради такого дела, пожалуй, лягу. Он не раздевается полностью — только стягивает куртку и ботинки, а потом ложится прямо на покрывало и моментально вырубается. Даниил смотрит, как по его лицу растекается смертельная усталость, и отгоняет желание провести языком за его ухом.. Не понимать себя он тоже не любит. Ладно, допустим, Бурах неплохо сложен, но ведь во всем остальном — совершенно не в его вкусе. Даниил любит брюнетов с темными глазами, высокими скулами и изящными руками. Он порывисто оборачивается обратно к микроскопу. К черту все. Работать, Данковский. * Соборный колокол мерно и музыкально гудит в сумерках, отмечая начало второго часа, когда Бурах открывает глаза. Он стряхивает с себя сон в одно мгновение, поднимается с кровати, словно марионетка, которую дергает за нитки невидимый кукольник, и вот уже стоит полностью одетый, готовый бежать в ночь навстречу чуме, поджигателям и бритвенникам. Даниил искоса наблюдает, как он зашнуровывает ботинки. У Бураха красивые руки — большие, сильные, с немного проступающими венами. Интересно, как их хватка ощущалась бы на коже. — За постель спасибо, а то велик Каменный Двор, а прилечь негде, — Бурах энергично выпрямляется, и Даниил поспешно делает вид, что увлечен картиной на стене. — Будешь проходить мимо моей Берлоги — не побрезгуй. Он действительно окрестил лабораторию отца Берлогой? И правда Медведь. — Пожалуйста, — отвечает Даниил. — Извините, не могу предложить вам ужин. С провизией совсем плохо. Деньги есть, но цены растут не по дням, а по часам, за бутылку разбавленного водой молока, которое и едой-то считаться не может, просят как за ужин в дорогом столичном ресторане. Скидок потенциальному спасителю города никто, разумеется, не делает и последние дни он выживает на остатках хлеба, обнаруженного у склепа Белой Хозяйки. — А я тебе — могу. — Бурах снова роется в мешке и достает увестый шмат мяса, завернутый в бумагу. Даниил терпеть не может говядину, но его рот наполняется слюной. — Это то, что я думаю? Бурах энергично кивает в ответ. — Да. Пусть этот бычок послужит науке во всех смыслах этого слова. Ты не бойся, он здоровый был. Как будто Даниил, два часа назад сделавший посев, этого не знает. Он оценивающе смотрит на подарок — даже при условии, что он разделит его с Евой, остатки можно растянуть еще на два-три дня — и повторяет вопрос, который несколько часов назад задал ему Бурах. — А как же вы? Я слышал, у вас нахлебник, даже два. Он ожидает негодования или даже вопроса: “Шпионить за мной вздумал, эрдэм”, но тот только улыбается — слегка застенчиво, словно его уличили в чем-то постыдном. — Есть спиногрызы, точно. Ты не переживай, эрдэм, я и себя не обидел. Даниил пожимает плечами — ну раз так, то зачем отказываться от того, что плывет в руки. По крайней мере эту потребность тела можно закрыть с помощью Бураха. А с другой он поможет себе сам, как только останется один. — Если зайдете часа через четыре, я буду готов представить вам результаты. Даниил не тешит себя иллюзиями — если из бычьей крови и выйдет какая-то вакцина, то вколоть ее можно будет разве что Минотавру. Но это лучше, чем ничего. Бурах подходит к окну и задумчиво смотрит на мостовую, на разгоняющие темноту фонари, на нависающую над спящим городом громаду Собора, на прогуливающуюся по улице женщину — в Городе полно полуночников. А потом протягивает руку и задумчиво касается стекла. — Оно не… — начинает Даниил, но Бурах как будто его не слышит. — Как у вас тут спокойно, — негромко произносит он — Можно подумать, что ничего и не случилось. Что сейчас в Сердечнике творится — ты бы видел, — он переводит взгляд на висящую на стене пожелтевшую карту, — а в Седле еще хуже. И в Почке. И в Жерле. Как сказали бы старики — жрет Суок наш Город, по кусочку откусывает. В его голосе смешиваются умиротворение и тоска. К горлу Даниила подступает раздражение. То, что он проводит ночи над микроскопом, еще не повод считать его штабной крысой. — Я видел, что творится в Сердечнике, — сухо роняет он. — Не вы один работаете в полях, коллега. Бурах выныривает из своих мыслей и смотрит слегка виновато: — Не серчай, эрдэм. Я это не подумав. Конечно, ты видел. От открытого прямого взгляда хочется отвернуться и обругать теперь уже себя — нашел время и место меряться, кто сильнее рискует жизнью. И без этого соревнования понятно, кто. — Я слышал, этим спокойствием мы обязаны вам и вашему протеже, — переводит тему Даниил. Несколько секунд Бурах смотрит на него с непониманием, а потом его губ снова касается улыбка: — А, ты про ту аптеку? Ну, это Спичке спасибо, если бы он не рассказал, что ему за работу предложили, я бы того Вара и прояснять не пошел, — помолчав немного, он с видимой неохотой продолжает. — Я, если хочешь знать, и так не хотел — думал, это район Данковского, вот пусть он и разбирается. — Но вы пошли, — напоминает Даниил. “Район Данковского” звучит довольно забавно, но все его усилия действительно направлены на то, чтобы сохранить чистым именно это место — и не в последнюю очередь из-за Многогранника. О горожанах, скрывающих от огня своих мертвых, ему рассказывает Виктор Каин. Поразительная безответственность, которая чуть не свела на нет все его усилия. — Пошел, — со странным выражением лица подтверждает Бурах. — Меня теперь полрайона ненавидит, ну да мне не привыкать. Все равно не так плохо, как в первый день. Еще Даниил знает, что он ввязался в драку с двумя жителями, заколотившими дверь в комнату мужчины, у которого была обычная простуда. Забавная штука жизнь — отец заколачивал двери в чумные дома, а сын отдирает доски. — Сложно бороться с болезнью, сохраняя белизну своего плаща. — Даниил одаривает его выразительным взглядом. Робу потом только выкинуть, вряд ли эти въевшиеся пятна возьмет хоть одно средство. — В вашем случае, в метафорическом смысле. — Конечно, это ты у нас столичный модник, — хмыкает Бурах. — Ну, будем надеятся, что не зря пачкал. Судья ведь как сказал — на первый раз родственников покойных простить. Оно и понятно — не хотят люди, чтобы жгли тех, кто им дорог. Только как знать — может, кто-то прямо сейчас прячет у себя зараженный труп. И это наша последняя спокойная ночь. — Возможно, в принципе последняя. Вы ведь знаете, что к нам вот-вот прибудет правительственный инквизитор? — Даниил сам удивляется тому, как спокойно звучит его голос. Смерти он не боится, потому что как победить, если боишься врага, и фаталистом себя никогда не считал. Город что-то делает с его головой. Даже если он выживет, то прежним не будет уже никогда. — Слушай, а если и правда знать, что последняя — что бы ты сделал? — внезапно спрашивает Бурах и Даниилу совсем не хочется отвечать. “Какой предмет вы вынесете из горящего дома”, “пустите ли вы поезд под откос, чтобы спасти человека на рельсах”, “стоит ли счастье всего мира слезы ребенка” и прочая пустопорожняя философия это к инквизиторам — Даниил слышал, что они такое любят. А он точно знает, чем займется прямо сейчас, и не важно, последняя эта ночь или нет. — У меня Достоевский не весь прочитан, — Даниил слегка прикрывает глаза. Незнакомый, мужской запах снова щекочет горло, согревает пах навязчивым желанием. У него давно никого не было, а зря. Сейчас ему очень нужно “кое-что”. — Ты в порядке, эрдэм? — голос Бураха пробивается сквозь пелену мыслей, отрезвляет, и Даниилу хочется смеяться. Он всегда тщательно подходит к выбору партнеров, а сейчас готов переспать с человеком, которого знает пять дней, и с которым до этой ночи обменялся едва ли парой десятков слов. Он чертовски далек от того, чтобы быть в порядке. — Просто немного устал, — Даниил массирует виски. — Мне тоже не помешает прилечь. Бурах поправляет лямки мешка: — Намек понял. Все, нет меня. Но он есть. Даже когда на лестнице стихают шаги, его запах окутывает Даниила и охватывает горячим обручем грудь. Некоторое время он сидит на своем шатком табурете, а потом резко встает, подходит к кровати и садится на идеально по-армейски заправленное покрывало. Расстегивает ширинку и высвобождает наливающийся напряжением член. Не то чтобы это сильно поможет, ему нужно другое, но сейчас все, что у него есть, это собственная рука. Даниил прикусывает губу, раздвигает ноги и оглаживает подушечкой большого пальца горячую головку. Возбуждение плавится под кожей и рвется наружу с каждым вздохом, и голос Бураха звучит как гром среди ясного неба: — Эрдэм, извини, я забыл … Даниил так и не узнает, что именно он забыл — тишина падает между ними как нож гильотины. Бурах стремительно каменеет лицом, а Даниил так и застывает с разведенными ногами и членом в руке. Разум мечется в поисках выхода из этой чудовищно неловкой ситуации, но вот тело … тело ждет, что будет дальше. Черт, а ведь он даже не знает, какой Бурах ориентации, только подозревает, что она бы его устроила. Но очень может быть, он ошибается. Очень может быть, что сейчас он плюнет на порог и уйдет — а за результатами пришлет своего юного ученика с каким-то деревянным именем. Спичка, кажется? Спичка, да. Бурах не уходит. Бурах смотрит. Тяжелый пристальный взгляд прожигает до самых внутренностей, вытягивая наружу все темное, первобытное, пугающе необходимое. А потом стремительными шагами пересекает комнату, хватает Даниила за ворот рубашки и тянет, вынуждая встать. Его лицо оказывается напротив, и Даниил даже успевает подумать, что в принципе, бороться с песчанкой можно и без зубов, но вместо удара получает поцелуй. Мысли сбиваются в ком и проваливаются в горло, и все, что остается Даниилу, это позволять. Он обхватывает руками лицо Бураха и впускает горячий язык в свой рот. Он трется бедрами об его пах — так отчаянно, словно стоит у него с прошлого года. Бурах наклоняется ниже, кладет руку ему на талию, а второй ладонью обхватывает затылок — горячей, как будто Даниилу мало собственного бьющегося под кожей огня. Когда он пытается завалить его на покрывало, Даниил быстро разрывает поцелуй и резко бросает: — Не здесь! Хлипкая кровать не выдержит их обоих, а Даниил все же порядочный постоялец. Бурах кивает и толкает его в сторону стола, пинком отшвыривает табурет. Даниил прослеживает взглядом его полет и отстраненно думает, что хотя бы один предмет мебели в этой комнате сегодня прикажет долго жить. Он торопливо расчищает место на столе — содержимое колб и пробирок по большей части бесполезно, а вот микроскоп жалко, у Даниила есть основания полагать, что он единственный на весь город, здесь даже линзы достать целое дело. Когда он оборачивается, Бурах уже успевает раздеться. Его тело, в одежде кажущееся таким большим, на проверку оказывается скорее поджарым, но красивым и мускулистым, словно вырезанным из камня умелым скульптором. Взгляд Даниила цепляется за свежий зашитый шрам на животе. Стежки аккуратные — у Бураха все же очень умелые руки. Не терпится узнать, что еще он может этими руками. Даниил стягивает с себя брюки вместе с бельем и садится на стол, продолжая изучать Бураха. В приглушенном свете лампы его глаза кажутся желтыми, как у кота. А еще природа щедро одарила его всем, чем надо. У Даниила вообще-то есть правило — не спать с теми, с кем работаешь. А. — исключение, они познакомились задолго до Танатики, еще на первом курсе университета. И сейчас он плохо представляет, что делать с постели с коллегой. У него в целом не очень хорошо с прелюдиями. — Есть у тебя? — хрипло спрашивает Бурах, поглаживая твердеющий член. Даниил мотает головой, ложится на стол — он любит смотреть в лицо, когда его трахают — и раскидывает руки и ноги, всем своим видом показывая — прямо так. И немедленно. Бурах в ответ сверкает глазами, и в голове Даниила бьется одна мысль — когда, черт побери, они научились понимать друг друга без слов? Горячее тело опускается на него сверху, Даниил замирает, смакуя ощущение чужого присутствия, гладких мышц и твердых сосков, касающихся его груди, а потом проводит ладонями по спине Бураха, пробуя на ощупь скрытую в теле упругую силу. Кожа у него на удивление мягкая и нежная, россыпью мурашек отзывающаяся на каждое прикосновение. Бурах слегка отстраняется и сует руку ему между ног — член ложится в широкую ладонь, так, словно всего Бураха кроили по нему, по Даниилу. Ребро второй ладони оказывается у него между ягодиц, Даниил выгибается и тяжело, рвано дышит, когда Бурах нетерпеливо толкается пальцами ему в задницу. Разгоряченное тело раскрывается в ответ, впускает охотно, так что даже будь у него смазка, она бы не понадобилась. Бурах широко разводит ему ноги, закидывая их к себе на плечи. Даниил прикусывает губу и смаргивает слезы, когда он входит в него до упора и замирает, изучая его лицо. Он совсем не похож на А., и речь даже не про внешность, А., да и вообще никто и никогда не смотрел на него так, словно сожрет сейчас с потрохами — голодно, жадно и одновременно умоляюще. Даниил скрещивает лодыжки у него за плечами, и Бурах начинает двигаться, выходя почти полностью и вбиваясь во всю длину. Даниил покачивается в его руках как огромная кукла, и с каждым новым движением по крови растекается то ли жар, то ли отрава. Он призывно качает бедрами, и Бурах послушно подхватывает его под ягодицы, ускоряясь, вколачиваясь быстрее и сильнее, раз за разом нанизывая его на свой член, пока в голове у Данила не остаётся ни одной связной мысли. Накатывающий оргазм ощущается как выстрел внутри черепной коробки. Даниил кончает с протяжным стоном, выплескиваясь на грудь и на живот. Бурах ещё пару раз толкается в растраханную задницу, заливая ее своим семенем, тяжело, рвано выдыхает, наваливается на него и замирает. Даниил рассеянно ерошит его волосы, пытаясь сладить со своим дыханием. Мир плывет, задница ноет просто адски — ходить ему теперь пару дней враскорячку, зато в голове восхитительно пусто и тихо. Даниил любит тишину. Он лежит, прислушиваясь к каждому звуку, исходящему от Артемия, и отстраненно думает — а дальше-то что? В те времена, когда А. еще принадлежал ему, они обычно просто лежали в обнимку и говорили обо всем подряд: о политике, о погоде, о зарубежных исследованиях в области танатологии, один раз даже о Тельмане. Артемий поднимается, потягиваясь всем телом, Даниил роется в ящике стола, пока не находит то, что ищет — пачку медицинских салфеток. Выуживает сразу несколько, а остальное протягивает Бураху. — Через четыре часа, значит, — говорит тот, натягивая штаны, — понял. Мне как раз надо в Театр, а потом ещё в степь — там у Мишки подружка какая-то объявилась, и как-то оно мне не нравится, и обход, конечно, сделать. Ну да за четыре часа везде отметиться успею. — И все? —Даниил чувствует, как вытягивается лицо и из груди вырывается легкий смешок. Не бакалавр медицины, а обиженная девица, которой не телефонировал ухажер. Впрочем, соблазнение столичного бакалавра имеет все шансы стать историей, которую Бурах будет рассказывать друзьям в кабаке. — Нет, не все, — отвечает он и неожиданно начинает смеяться. Глаза у него становятся круглыми от удивления — как у человека, который прожил долгую и счастливую жизнь, а потом понял, что у него пуговицы вместо глаз и вата в животе. — Я тебя трахнул. Мать Бодхо, я тебя все-таки трахнул. Все-таки. Мысли Даниила цепляются за это слово. Уж очень оно интересное. Услышав его, он почему-то сразу понимает, что никакой истории не будет. — И как давно? — требовательно интересуется Даниил. Сердце колотится об ребра. Он не хочет думать, что между ними, может, будет — или даже уже есть — что-то большее, чем голод тела. Бурах успокаивается так же неожиданно, и его взгляд становится непривычно серьезным. — Ну, врать про любовь с первого взгляда не буду. В первую встречу мне хотелось вывести тебя во двор и дать такого пинка, чтобы ты без остановок долетел до самой Столицы. Особенно когда ты назвал меня Ворахом, когда соболезнования мне свои по поводу отца выразил. А потом… Да я сам не знаю потом. Давай так — я не монах, а у тебя красивая задница. Даниил качает головой. У него были веские причины показать Бураху свою худшую сторону из возможных — ему нужно было, чтобы тот убрался быстрее, чем домой вернётся Рубин — с жаждой мести в груди и скорее всего с револьвером в кармане. Хотя про отца действительно было лишнее. Но нет, этой истории тоже не будет. — И как вы ее разглядели, мою красивую задницу? — с каменным лицом уточняет Даниил. Он не выходит на улицу без плаща, в последнее время еще и потому, что он неплохо защищает от заразы. Потом, конечно, придется его отправить вслед за робой Бураха, но это ничего. Возможно, взамен плаща Город даст ему что-то более ценное. — Я ведь уже упоминал, что я человек больших и малых талантов? — уточняет Бурах. — В которые, надо полагать, входит рентгеновское зрение, — подхватывает шутку Даниил. — Мне бы пригодился такой ассистент. — Эрдем, — Бурах как будто хочет сказать что-то другое, но передумывает в последний момент. — Когда все закончится, я тебя найду. Очень может быть, что когда все закончится, то искать и не придется. Они уже будут вместе — в переоборудованном под госпиталь Театре или в яме для трупов. — Предлагаете повторить? — вскидывает брови Даниил. Он не против. Он больше чем не против, несмотря на то, что Бурах все еще не в его вкусе. Бурах окидывает его задумчивым взглядом. — Для начала сходить на свидание. А то я, знаешь ли, барышня порядочная, в первую ночь обычно не отдаюсь, но твоя задница… Даниил не знает, чего ему хочется больше — улыбнутся или кинуть в него чем-нибудь тяжелым. Он выбирает третий вариант и указывает на дверь. — Идите, Бурах, идите себе с богом. Или как там у вас говорят — пусть мать Бодхо хранит ваши следы. — Почти правильно, — хвалит его Бурах и направляется к двери. — Такими темпами мы из тебя степняка сделаем. — Не надо мне угрожать. Даниил добредает до стула и переворачивает его. Удивительное дело — цел. Уже на лестнице Бурах оборачивается и тихо зовет: — Эрдэм? — Что? — мысленно Даниил уже весь в своих исследованиях. Ему многое предстоит сделать. Бычья кровь это хорошо, но нельзя полагаться на один-единственный вариант. — Это не последняя ночь. И завтра будет не последняя. Мы справимся, — говорит Бурах и уходит, мягко прикрыв за собой дверь. Даниил ему верит.