Младший брат

Пыль висела в воздухе толстым, тягучим маревом, каждая частица подсвечена тусклым абажуром. Уильям затянулся самокруткой, и горький дым щекотал горло. Весь этот чёртов день он снова пахал на ферме как проклятый. Бесконечная рутина сводила с ума и откинув голову назад, на спинку просиженного дивана, Уилл прикрыл покрасневшие, уставшие глаза. Как они докатились до жизни такой? Он это помнил, будто это было вчера. Тишина после ее ухода была оглушительной. Сначала мать заболела. Говорила что всё хорошо, но Уилл был не слепым, замечая пятна крови на подушке под наволочками, когда иногда помогал менять их. Её изнемождённое лицо, усталость что закрепилась и усугублялась. Когда то гордая и сильная женщина, что могла надавать хороших подзатыльников или огреть ремнём, стала тенью себя. А потом и вовсе потеряла способность ходить, до самой смерти оставаясь прикованной к постели. Джексону должно было исполниться вот-вот 8, он был на редкость инфантилен даже для своего возраста, твердил что мама обязанна приготовить что нибудь сладкое на его день рождение. Жаловался что из Уильяма плохой хозяин и брат так себе. А потом... Джексон первый нашёл труп матери в кровати. Перепачканное в крови лицо, разинутый рот с мутными маслянными глазами. Все мышцы раслабились, смрад испорченного постельного белья в моче и дерьме стоял невыносимый. Джексон оставлял младшего присматривать за матерью, расчитывая на то, что тот в случае чего, сразу побежал бы звать Уильяма. Но когда он обнаружил брата перед кроватью мамы, он не знал точно, сколько Джексон так стоял. Гримасса отразившийся на лице мальчишки был неописуемоемой. Чистая скорбь и сладостное удовольствие. Уильяму было пятнадцать. В тот день, когда перестало биться материнское сердце, его собственное детство закончилось. На его ответственности осталась целая ферма. Клочок земли на отшибе, который теперь стал их тюрьмой и единственным домом по совместительству. Каждое утро начиналось с одного и того же: холодная печь, которую нужно было растапливать, и немое вопрошание в глазах младшего брата. Джексону скоро восемь, но глядя на его беспомощно опущенные плечи и руки, не знающие, за что взяться что бы не сломать или испортить, Уильям думал, что тому навсегда пять. Джексон боялся спать один, плохо понимал некоторые очевидные вещи, ныл и просился что бы брат его купал, кормил и всегда развлекал. Уилл тогда только осознал - с его братом что то не так. Когда то обязанности воспитания были повешанны на плечи матери, и Уильям будучи просто старшим братом, что по большей части иногда играл и издевался, он и не задумывался о такой вещи. Уилл стал и отцом, и матерью, и старшим братом, и батраком в одном лице. Руки, еще не успевшие огрубеть от мужской работы, теперь знали вес топора, шершавость коровьего вымени, грубости черенка вил. Спина гнулась под тяжестью сена, а на плечах лежала неподъемная тяжесть ответственности. Он учился по наитию, по обрывкам воспоминаний, как это делала мать. Получалось криво. Хлеб выходил комом, картошка пригорала, а от мыслей о том, как обрабатывать землю весной, накатывала паническая тошнота. И сквозь эту физическую усталость, сквозь постоянный страх перед будущим, иногда прорастало тихое, ядовитое раздражение на Джексона. Мальчик смотрел на него, как на путеводную звезду, ожидая готовых решений, теплой еды и утешения. Он не помогал- он присутствовал. Его попытки что-то сделать чаще всего приводили к новым проблемам: разлитой воде, рассыпанной муке, испуганным курам в сарае, постоянной грязной одежде. Однажды Уилл обнаружил братика в загоне со свинями, буквально валяющимся смеси грязи и испражнениях. Когда то этот поступок вызывал у брата истеричный хорот, сейчас ругательства и раздражения. "Брат, а что мы будем есть завтра?", "Уилл, а почему так холодно?", "Большой брат, а ты не уйдешь?" Последний вопрос был самым страшным. Уильям сжимал зубы до хруста, глотая ответ. Куда ему уйти? Мир за пределами их заросшего бурьяном забора забыл о их существовании. Со стороны мамы у них не было родственников, отец бросил их ещё когда Джексон был малышом, нашёл какую то шлюху и переехал в большой город. Они были одни- двое потерянных мальчишек, в безразличной глуши, где их крик о помощи никто не услышит. Ночь была единственным временем, когда он мог позволить себе расслабиться. Он лежал на спине и слушал, как по другую сторону крошечной комнаты сопит Джек, укутавшись в одеяло и собрав вокруг себя кучу мягких игрушек. Иногда по щекам текли горячие, беззвучные слезы- не от горя, а от бессилия и страшной, всепоглощающей усталости. А утром нужно было вставать и снова нести свой крест. Потому что другого выхода не было. Совсем.

***

Этот выход нашел его сам, через несколько недель. Все началось с мелочи. С глупости. Уильям целый день вкалывал в поле, пытаясь починить забор которую сломала сбежавшая корова, а потом пол дня искал её. Только вот вернувшись в дом, застыл на пороге. На полу, в луже молока, валялся опрокинутый фарфоровый кувшин, который когда то мама любила. Рядом, с побелевшим от страха лицом, стоял Джексон. -Он… он сам упал - выдавил из себя мальчик, и по его дрожащему подбородку Уильям понял, что это ложь. Младший брат оказался на редкость противным ребёнком, вечно ломал и портил всё к чему касался, даже если того не хотел. Наверное, Джек просто баловался, потянулся за чем-то, не удержал. Обычная детская оплошность. Но Уильяму показалось, что в этой луже растеклось не молоко, а его последние силы и терпение. Часы каторжного труда, боль в спине, звенящая пустота в желудке - все это вдруг сконцентрировалось в одной точке, в этой дурацкой луже. Тишина в доме стала звенящей, давящей. Он не кричал, даже не сказал ни слова. Уилл медленно, с какой-то странной, почти ритуальной обреченностью, снял с гвоздя широкий кожаный ремень. Стальная пряжка с изображением головы быка в окантованной звезде звякнула, холодным металлом о холодный воздух. Уильям молча взял его за руку. Сопротивления не было, только мелкая, предательская дрожь. Он не видел лица брата, видел только затылок и тонкую, хрупкую шею. Джексон и сам наверное понимал что разозлил брата и не хотел злить сильнее. Мать была такая же, видя сопротивление- заводилась и злилась сильнее. Уилл поставил стул посреди комнаты, насильно стянул с мальчика помятую грязную рубашку и сказал как именно встать на стул- коленями, лицом к спинке стула, обхватив её руками. А после приспустил штаны младшего брата, которые были на резинке, оголив бледную попку. Первый удар был резким, отточенным яростью. Полоска красной кожи вспухла на бледной спине мгновенно. Джексон вскрикнул- не громко, а коротко и удивленно, будто не верил, что это происходит наяву. Он повернул голову взглянул через плечо и хотел было слезть со стула, но брат рявкнул повернуться обратно. И тут Уильяма накрыло. Это была не просто ярость. Это было что-то иное. С каждым новым ударом тяжелое отчаянье внутри него стало другим. Оно не исчезало, нет. Но к ней примешивалось другое чувство- жгучее, сладковатое, пьянящее. Чувство абсолютного, тотального контроля. Он чувствовал, как содрогается под его рукой маленькое тело, слышал сдавленные всхлипы, видел, как пальцы Джексона впиваются в спинку стула до побеления. И в этот миг он не был заложником обстоятельств. Он не был подростком, которого бросили на произвол судьбы. Он был богом на этом клочке земли. Он был причиной боли. И это давало ему то, чего он был лишен - силу. Когда он остановился, в доме повисла тяжелая, прерывистая тишина, нарушаемая лишь всхлипами младшего брата. Уильям опустил ремень. Пряжка со звоном ударилась о пол. Он смотрел на красные полосы на спине брата, на свою дрожащую от адреналина руку, и внутри все переворачивалось. Он ожидал, что его захлестнет волна стыда, ужаса перед самим собой. Но ее не было. Был только странный, леденящий покой. Это был необходим бальзам на душу- дарующая ощущение власти. Это был выход. Уилл поднял ремень и повесил его обратно на гвоздь. Дело было сделано. А где то глубоко внутри пятнадцатилетнего мальчика, взвалившего на себя неподъемную ношу, тихо щелкнул невидимый замок. Он открыл в себе то, что не ожидал никогда обнаружить. Когда сдавленные всхлипы Джексона перешли в тихий, беспомощный плач, Уильям почувствовал нечто новое, острую, почти физическую потребность остановить этот звук. Ярость ушла, оставив после себя приятную пустоту, которую нужно было срочно чем то заполнить. Он не раздумывал, подтянул штанишки брата, бережно, почти нежно, подхватил Джексона и усадил его к себе на бедро. Аккуратно приподнял за плечи, чтобы не задевать свежие раны. Джексон весь дрожал, его тело было напряжено от страха. - Тихо, Джек, тихо - его голос прозвучал непривычно мягко, ласково. Он протянул руку, став гладить младшего братика по пухлому детскому животику, медленными, успокаивающими кругами, как когда-то делала их мать, когда Джек плохо себя чувствовал. - Я больше не буду обижать тебя, я же люблю тебя. По другому нельзя было. Ты должен это понимаьь. Джексон бессознательно прижался к нему, ища защиты у того, кто только что причинил ему боль. Этот контраст- жгучая боль в спине и утешительные поглаживания, сбивал его с толку, заставляя цепляться за ласку брата как за единственную соломинку. Уилл убрал руку с живота подуспокоившегося брата, стира его слёзы с щёк большим пальцем. Сам Уильям же в этот момент ловил новое, странное ощущение. Он был не просто наказателем, напротив, был тем, кто причиняет боль, и тем, кто ее исцеляет. В его власти было не только карать, но и прощать, утешать. Это делало его контроль абсолютным, тотальным. Старший держал в руках не просто брата- он держал всю вселенную его чувств. Но тут же, сквозь эту пьянящую мысль, пробилась трезвая, практичная жилка. «Нельзя. Нельзя так часто» Он посмотрел на опущенный профиль Джексона, прижал за плечо к своей груди. Теперь его спина и частично задница покрытой синяками. Он не мог поступать так. Да и сам мальчик мог сломаться, заболеть. Нет, бить за каждую провинность- нельзя. Это грубый, неэффективный инструмент. Братишка ходил бы всегда синий во всех местах со своим нравом. Уилл заставил себя успокоиться, ведь иначе может стать не защитником для брата, а тираном. Теперь у него был план. И был метод.

***

Мысль о необходимости денег пришла так же естественно, как необходимость дышать. Мука заканчивалась, соль была на исходе, а о новых ботинках перед грядущей зимой можно было только мечтать. Ферма кормила их, но не одевала и не давала средств на самое необходимое. Тогда Уильям вспомнил кое о чём. Запах дыма и специй на городском рынке, гул голосов, и мать, уверенно рассекающая тушу свиньи. Она иногда брала его с собой, и он, завороженный, смотрел, как грубые мужики в засаленных фартуках отсчитывают ей монеты. Она возвращалась уставшая, но с деньгами. Теперь это был его путь. Он выбрал самого упитанного борова, розового, щетинистого и до противного громкого. Работа была грязной, тяжелой и психологически трудной - это не была обычная разделка для себя. Это был акт превращения части их хозяйства в товар, что было почему то вдвойне неприятно. Но Уильям уже отучил себя от сантиментов. Он работал методично, вспоминая что делала мама, когда брала их с Джексоном в большой город, но чаще всего просто оставляла дома, сделить за младшим. На следующий день, чуть свет, он запряг старую лошадь в телегу, погрузил аккуратно разделаное мясо, прикрытое чистой холстиной. Рядом усадил Джексона- молчаливого и кажется обиженного, с все еще испуганными глазами. - Сиди смирно, иначе упадёшь- коротко бросил Уильям, и в его голосе уже звучали нотки не братского, а хозяйского авторитета. Дорога в город была долгой. Джексон смотрел по сторонам, а Уильям- прямо перед собой, обдумывая, как будет торговать. Он не был болтливым, как мать, не был харизматичным и приятным. Когда момент подошёл, на рынке Уилл стоял у своего стола с каменным лицом, отвечал односложно, но мясо у него было качественное, и цена справедливая. Джексон в течении дня то и дело мотал головой сидя под прилавком, играя в игрушки что взял с собой, иногда просясь то дело отлить, либо поесть. Иногда Монеты, которые ему отсчитывали, были холодными и тяжелыми. Но в кармане они отзывались теплом. На ферму в свою глушь они вернулись очень поздно и к счастью пустые, распродав всё свежее мясо. Уилл сцепил лошадь и вернул её в загон, хорошенько насыпав корма. Джексон явно повеселевший, крутился рядом. То и дело хватая брата за талию и бёдра, приобнимая и требуя внимания, будто забыл что было буквально вчера. Зайдя в дом, Уилл устало опустился на диван. Он положил на стол кучу монет и пачку соли - единственное что он успел купить, так как рынок ужк закрывался. Джексон смотрел на них с широко раскрытыми глазами. Целых 27 долларов. - Видишь? - тихо сказал Уильям, глядя на брата что со странным восторгом смотрел на деньги.- Я делаю все, чтобы мы выжили. Ты должен мне доверять и слушаться. В его словах не было просьбы. Это была констатация факта. Ферма, трудности, младший брат- все это было теперь его хозяйством. И он учился управлять им. Методом кнута и пряника.

***

На следующий день Уильям снова впряг клячу в повозку и они поехали в город на рынок, но не в качестве продавцов, а покупателей. Вчерашняя распродажа оставила в кармане хорошую сумму для особенно для такой нищей деревенщины. Их хватило бы на самое необходимое: соль, пару банок консервов, гвозди, чтобы подлатать крышу сарая. И корм для скотины, которая пока еще не сдохла. -Возьми себе что-нибудь - буркнул Уильям. На рыночной площади он сунул брату в руку монету, что бы так извиниться перед ним за недавнее. Джексон с восторгом сжал в ладони монету в пять центов, будто держал целое сокровище. Его глаза блеснули, и он, не говоря ни слова, исчез в шумной толпе. Как угорелый, носился между рядами, вдыхая запахи жареного мяса, копчёной рыбы и свежеиспечённых булочек. Скоро в его руке уже лип сахарный леденец на палочке- сладкий трофей, за который стоило бежать полрынка. Но этого оказалось мало: пока торговцы отвлекались на крики покупателей, он ловко сунул в карман пару мелких яблок, блестящих и хрустящих, и, довольный как никогда, юркнул обратно в людской поток. Пока младший брат бегал, Уильям же методично скупал груз безрадостного быта. Мешки с комбикормом, ящик пива, пару пачек самых дешевых сигарет. Но потом озираясь, он свернул в узкий переулок за лавкой мясника, туда, где солнце не заглядывало и пахло тухлятиной. Там, у мутного торговца в засаленной куртке и с глазами, будто затянутыми жирной плёнкой, он купил кое-что ещё. Стопку потрёпанных журналов с грязными картинками и несколько кассет с облезлыми, криво наклеенными этикетками. Порнография. Маленький грязный секрет, который грел изнутри лучше самого дешевого виски. Они уже выезжали из города, груженая повозка скрипела по пыльной дороге. Уильям уже собирался проехать мимо бара, когда взгляд сам собой зацепился за железный силуэт у забора. Он сначала даже не поверил, вытаращив глаза и затормозив повозку. В пыльном переулке, где обычно валялись пустые бутылки и дохлые кошки, стоял мотоцикл. Настоящий, с хромированными ободами и покосившейся, но всё ещё гордой надписью "Indian" на баке. Он знал такие только по слухам- говорили, что на них носятся городские богачи и полицейские, а в киношках на экране такой ревущий конь уносил мужественного героя в закат. Но вот он- не в кино, а здесь. Совершенно один. Без хозяина. Уильям ощутил, как пересохло в горле. Старая кляча пыхтела, брат в сене дремал с липким леденцом в руке. А перед ним- чудо из другой жизни. Он медленно слез и подошёл ближе, почти боясь, что мираж растает. Грубые пальцы провели по кожаному сиденью, по холодной раме. Мотор был в пятнах масла, но всё равно казался живым. Он огляделся- никого, ни души. Только бар с выбитыми окнами и ленивый пёс на крыльце. Сердце билось так, будто сейчас выскочит из груди. Оставленный без присмотра мотоцикл был немыслимой роскошью, как будто кто-то слишком доверчивый бросил среди грязи золотой слиток. И в тот миг Уильям понял: если не присвоит его себе, то будет жалеть всю свою оставшуюся жизнь. Он бы в жизни никогда не накопить на такой. Бездумно, почти не осознавая, что делает, Уильям свернул во двор, быстрым движением перекатил мотоцикл к своей повозке и закопал его в сено, накрыв сверху куском брезента. Они ехали домой, к своей гниющей ферме. Повозка была полная. А в сене, как затаившаяся лихорадочная мечта, тлела украденная свобода. Уилл не мог прекратить улыбаться как дурачок.

***

Время на ферме текло, как густая, стоячая вода в заброшенном колодце. Годы проходили тяжело, тишина становилась все гуще. И в этой тишине прорастало то, что Уильям с немым замешательством замечал всегда, но не осмеливался называть. Джексон менялся, очен. Детская странность перерождалась во что то острое и колючее. Он мог часами наблюдать, как муха бьется в паутине, и его тонкие губы растягивались в подобии кривой улыбки. Потом началось с животными. Пропажа цыпленка, найденная потом с переломанными лапкам, мышы с амбара, втоптанные в щемлю до состояния лепёшки, улитки разможжённые молотком. Уильям видел странный, возбужденный блеск в глазах брата, но лишь отводил взгляд, прикуривая новую сигарету. Что он мог сказать? "Это плохо Джеки-джой" ? Что мог сделать? Избить? Они были друг у друга. И это значило-терпеть и принимать. Уиллу со временем привык, но ругал только за цыплят, хотя и прищнавал что вид развёрнутого беспомощного существа заставлял внутри что то приятно скручиваться. Хуже стало потом. С наступлением пубертата в Джексоне проснулось что то грязное, навязчивое. Он был вечно вонючим, прыщавым подростком с кривым прикусом. Недовольный, эмоциональный и злой. В отличии от Уильяма, провлял эмоции за них двоих. А ещё с вечным каменным стояком, который сначала прикрывал и стеснялся перед братом, но потом будто бы специально начал ходить в одних трусах. Ему нравился хмурый взгляд брата. Джек начал требовать, чтобы Уилл помогал ему мыться. Сначала это были робкие просьбы, потом - капризы, а затем - холодные, требовательные указания. Уильям, сжав зубы, отказывался, чувствуя стыд и неловкость, которые обжигали сильнее кипятка. Он пытался грубо откосить, запирался в сарае с пивом и сигаретами, но брат мог часами стоять под дверью, беззвучно и настойчиво, надоедая своими манипуляциями. В качестве протеста он вообще перестал мыться. Он и так вонял до этого, но потом стало ещё хуже. Как от скотины. А потом... Джексон нашел тайник Уилла. Эти затрепанные журналы и кассеты, спрятанные в сарае. Он не просто нашел- он изучил. Уилл любил свою колекцию. Он в целом был любителем собирать всякое, раньше это были монеты, камни одного оттенка и формы, игрушки, а затем и порнография. Уильям чудом нашёл действительную диковинку - гомосексуальное порно. И Джексон к сожалению, зацепился именно за эту касету. Его извращенный интерес нашел новую, уродливую пищу. Теперь в его поведении появилась откровенная, неуместная сексуальность, направленная на единственного человека в его вселенной - на брата. Взгляды стали долгими, прилипчивыми. В доме повисло невысказанное напряжение, густое, как смог. Уильям понимал, что что-то сломалось окончательно. Но ферма, как и раньше, была окружена бескрайними пустыми полями. И не было никого, кто мог бы помочь.

***

Тихый ужас перестал быть фоном и стал бытом. Уильяму уже не нужно было что-то подозревать - он стал находить доказательства повсюду, как грязь на полу. Липкие белые пятна на его собственной подушке. Приглушенные стоны за тонкой стеной, когда Джексон знал, что брат рядом. А однажды, войдя в сарай, Уильям застал его прямо там на ящиках с комбикормом, при свете керосиновой лампы, Джексон смотрел одну из тех самых кассет, но сцену на экране старомодного телевизора Уильям узнал - это была та, что он сам перематывал десятки раз. Только теперь его брат смотрел на мужчин, и во взгляде его была не просто похоть, а что-то влажное, требовательное и обращенное прямо на Уильяма. Хотелось взреветь яростью, может быть наброситься на брата за то что он полез в коллекцию Уильяма, но всё что он действительно сделал, сел у стога сена, закуривая, молча наблюдая за мастурбацией брата, и Джексон явно знал о присутствии. Стена между ними треснула. Но Уилл держал брата на растроянии, пока что. Они существовали в одном пространстве, как два хищника, вынюхивающих кровь друг у друга. Ферма стала клеткой, а их связь- цепью, впивающейся в шею. Ещё один перелом наступил осенней ночью, когда дождь хлестал по крыше, словно пытаясь смыть все грехи. К ним постучался заблудившийй путник- какой-то торговец, чья машина сломалась на проселочной дороге. Он просился переночевать, сулил деньги. Уильям впустил его, но не из жалости. В тот миг, когда его взгляд встретился с взглядом Джексона, между братьями пробежала искра одной и той же мысли. Шок и осознания, что они подумали об одном и том же. Годами копившееся напряжение, извращенная любовь/ненависть, звериная тоска- всему этому нужен был выход. И этот испуганный человек в мокром плаще стал тем клапаном. Они не просто убили его. Это было бы слишком милосердно. Они позволили ему надеяться, дали выпить дешёвого пойла, разговорили, поиграли в карты, а потом началось долгое, методичное издевательство. Джексон, с тем самым блеском в глазах, отвлекал путника разговором, нетерпеливо поглядывая через его плечо, когда Уильям подходил со спины и резким движением рук, он схватил за шею на удушающий, прижимая затылком к своей пухлой груди. Это был толчок Джексону схватить нож со стола. Джексон резал и колол, а Уильям, с окаменевшим в ухмылке лицом, держал. В его груди бушевало нечто новое- не отвращение, а пьянящее чувство абсолютной власти над тем, кто пришел из другого, ненавистного мира. Когда от человека осталось лишь кровавое месиво, они молча, вынесли его к свинарнику. Голодные свиньи- идеальные могильщики. Скинув тело к свиням те закопошились и разбежались, но хватило нескольких минут как свиньи ревели и с большим интузиазмом пожирали плоть. Никто не приехал с вопросами. Никто и никогда не приезжал. Они стояли под потоками осеннего дождя, два брата, покрытые одной грязью, связанные одним преступлением. Ферма больше не была тюрьмой. Она стала их личным раем с новыми возможностями. И первая кровь на их руках была лишь началом.