Младший брат

Жизнь на ферме вошла в новую, извращенную норму. Уильям продолжил тащил на себе все: поля, скот, поездки в город, где он теперь был не уставшим подростком, а угрюмым парнем с хмурым взглядом, которому платили за качественное мясо и с которым не осмеливались спорить. Руки Уильяма, покрытые сетью шрамов и мозолей, уже не дрожали от усталости, а сжимались в кулаки от привычного раздражения .Деньги решали одни проблемы, но усугубляли другие. Они давали Уильяму ощущение финансового контроля над младшим братом, ему ноавилась эта зависимость, а Джексону - больше времени на то, чтобы погружаться в себя. Джексон всё чаще искал способы оказаться рядом с братом, даже если это было неуместно. Он тянулся за ним по двору, по дому, по любой тропинке, словно тонкая тень. Поначалу он пытался помогать по хозяйству, хватался за вёдра, пытался колоть дрова, носил воду. Но его щуплые руки и неокрепшие плечи подростка редко выдерживали нагрузку. Вёдра он ронял, дрова едва надкалывал, а воду проливал ещё до того, как успевал донести. Каждый раз брат хмурился, отталкивал его в сторону, велел "не мешаться под ногами". Но это не останавливало Джексона- напротив, каждая грубость только сильнее вгрызалась в него, превращаясь в странное, навязчивое желание снова и снова искать этот взгляд, даже если он был холодным или злым. Там, где не удавалось делом, он пытался завоевать внимание словами. Джексон навязчиво задавал вопросы о чём угодно - о том, как запрягать лошадь, почему у неба бывают красные закаты, или что будет, если бросить камень в колодец. Иногда это раздражало брата, иногда тот отвечал вяло, но для Джексона это было почти победой: короткое слово, взгляд, намёк на признание его присутствия. Но самое любимое это были личные вопросы, интимные. Девственник ли Уильям? На что именно у него встаёт? Какой размер и длину он прятал в штанах? Уильяи не отвечал, его обжигало смущение и искренне замешательство в такие моменты, чаще, он присекал такие вопросы подзатыльниками, или ударами нижней стороной кулака по макушке. Потом пошло воровство. Сначала мелочи. Его пачка сигарет, оставленная на столе, оказывалась полупустой. Бутылка дешевого пива, которую он припасал на вечер, стояла пустая. Уильям списывал это на свою забывчивость, пока однажды не застал Джексона в том же сарае, где застал за дрочкой, снова наступив на те же грабли. Тот сидел, прижавшись спиной к стене, и с жадностью затягивается его "беломором", лицо его было бледным, а пальцы дрожали, неопытность в курении было очевидно. Увидев брата, Джексон даже не испугался, а медленно, растянулся на сене, гордо выпятив грудь и слегка раставив ноги, вызывающе выдохнул дым в его сторону, с трудом не закашлившись. В его глазах читался не страх, а какое-то мутное, порочное упоение, кричащее "Смотри брат, я могу быть таким же крутым как и ты". - Это мои. - холодно сказал Уильям. - А я знаю - хрипло и с вредной ноткой ответил Джексон. Уильям фыркнул, ударил его широкой и явно тяжёлой ладонью по лицу. Не со злости, а почти ритуально, как отмахиваются от назойливой мухи. Джексон принял шлепок молча, прижав ладонь к раскушенной губе от неожиданности, но взгляд его остался тем же - вызывающим и голодным. Потом началось другое, похуже. Из корзины с грязным бельем стали пропадать вещи. Сначала Уильям не придал значения исчезновению носков или маек. Пока однажды, войдя без стука в их общую комнату, не застал его спящим. Джексон лежал обнажённый, закутавшись в его, застиранную рабочую фланелевую рубаху, которая после дня в поле пропиталась потом, навозом и дымом, на его бёдрах были ношенные трусы старшего. По телу Уильяма пробежали мурашки отвращения, но ещё хуже, что он засмотрелся на это, застыв на некоторое время. Он понял все. Теперь внутри него было нечто иное. Грязное. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Уилл был не особо чистоплотным, мог забывать менять нижнее бельё по 2-3 дня. И этот запах, очевидно, стал для Джексона наркотиком. Уильяму становилось физически дурно, когда он находил свои же вещи, аккуратно спрятанные под матрацем брата, все еще влажные и липкие, перпачканные в юношеской сперме. Он молча забирал их и бросал в стирку, чувствуя при этом не ярость, а глубочайшее омерзение, смешанное с ледяным любопытством. Спросить, зачем это нужно - означало прикоснуться к той гнили, что копилась внутри Джексона. А Уильям не хотел этого пока что знать. Ему было достаточно управлять фермой, ему было недосуг управлять еще и этой… болезнью не только младшего брата, но и разбираться в себе, в зараждающимся ответном интересе. Самым отвратительным был свинарник. Джексон проводил там часы. Уильям слышал, как он разговаривает с животными тихим, вкрадчивым голосом. Он не заходил туда без необходимости. Однажды, проходя мимо, он увидел через щель в досках, как Джексон стоит возле загончика, на грязной соломе, прижимая к лицу пропотевшую футболку Уильяма, и его плечи мелко трясутся. А ещё тихие хлопки, Джек хлопал ладонью упитанных поросят по розовым щетинистым попкам, хихикая, недовольным хрюканьям. Когда Джексон остановился и потянул пальцы у заднему проходу одного из поросят, Уильям в шоке вытаращил глаза, сжал зубы до скрипа и чуть ли не бегом ушёл от туда. Он предпочел бы увидеть, как брат режет свинью, чем это. Его реакция была максимально смешанной на всё это. Он намеренно перестал заходить в их общую комнату, если точно не был уверен в местоположении брата. Грязное белье он теперь старался стирать почти сразу после носки, не смотря на усталость, а перепачканное в сперме Джексона сжигал. Сигареты и пиво прятал под замок. Он создал между ними невидимый карантин, словно Джексон был носителем заразы. Он обеспечивал его едой, кровом и относительным порядком, но всякая братская связь, теперь стала искажённой. Джексон был для него теперь еще одним странным, неприятным животным на ферме, чьи повадки он терпел, потому что иначе пришлось бы разбираться в той бездне, которую он сам отчасти и породил, а потом подпитывал.

***

Отчуждение Уильяма не остановило Джексона- оно лишь направило его болезненное влечение в еще более темное русло. Если прямой контакт был невозможен, если даже украденная одежда теперь была под запретом, нужно было найти другой способ быть ближе. И этот способ нашелся сам собой, низводя его одержимость до самого примитивного, животного уровня. Это началось с запаха. После долгого дня в поле Уильям пах не только потом и землей. От него исходил резкий, терпкий запах мочи - естественный след того, что он мог часами не заходить в дом. И этот запах, который должен был отталкивать, сводил Джексона с ума. Он был грубым, мужским, настоящим. Он был частью Уильяма, его самой простой, физиологической сутью. Сначала Джексон просто украдкой нюхал старую рабочую одежду, пока Уильям не начал ее сжигать. Потом он стал следить. Он изучил распорядок брата, его привычки. Уильям, человек дела, не тратил время на лишние шаги. Справить нужду он мог за сараем, у кромки леса или просто отвернувшись в глубине поля. Джексон стал тенью. Он прятался за углами строений, за деревьями, за высокой рожью. Сердце его бешено колотилось, когда он видел, как Уильям останавливался, расстегивал ширинку. Звук ударяющейся о землю струи был для Джексона мучительным и блаженным. Он зажмуривался, представляя себе это- мощный, золотистый поток, выходящий из узкой щели розовой головки или может быть сквозь крайнюю плоть. Исходящий от того, кого он боготворил и ненавидел одновременно. Ему было мало запаха и звука. Хотелось попробовать. Ему хотелось видеть. Видеть все. Напряженную спину Уильяма, мощную струю, пар, поднимающийся от земли в холодном воздухе. Он представлял, каково это - подставить ладони под этот горячий поток. Попробовать его на вкус. Соленый? Горький? Как и все, что исходило от Уильяма, это, наверное, было бы сильным и пугающим. Однажды, когда Уильям ушел в дальнее поле, Джексон, дрожа от отвращения к самому себе и от дикого возбуждения, подкрался к тому месту у старого дуба, где брат помочился всего полчаса назад. Земля еще была темной, влажной. Джексон опустился на колени и, почти не дыша, наклонился к пятну. Запах ударил в нос, острый и концентрированный. Он провел пальцем по мокрой земле, а потом, с закрытыми глазами, коснулся им языка. Вкус был горьким, соленым, отвратительным. Его чуть не вырвало. Но под волной тошноты плыло другое чувство - порочное, запретное удовлетворение. Это была самая близкая форма контакта, на которую он был способен. Это была его тайная, мерзкая причастность к Уильяму. Уильям, узнал о фетише брата так же спонтанно. Как то облегчившись у старого дуба на краю поля, он резко обернулся. Его охотничий инстинкт сработал на опережение. Он не видел Джексона - тот прижался к земле, слившись с бурьяном, но услышал шорох. Но Уильям почувствовал взгляд. Тяжелый, липкий, как паутина. Он медленно застегнул ширинку, его лицо исказилось не злостью, а глубоким, физиологическим омерзением. Он не сказал ни слова. Взял камень побольше что лежал у ног и хорошенько замахнувшись, кинул в высокую траву. Стон боли Джексона стал концом терпения. С яростью, Уильям бросился в кусты хватая Джексона за волосы, что пытался сбежать. - Стой сучёныш! Хуй мой для тебя телевизор что бы таращиться? Нравиться смотреть я ссу? - Грубо рявкнул он, вытаскивая Джексона из кустов спаличным и подтаскивая к дереву где с размаху ударил его лицо о дерево, стон боли и поток крови тут же хлынул со рта и носа младшего, но Уилл не остановился, наклонив его к пропитанной земли лужей мочи, тыкая туда лицом, словно нашкодившего кота. - Этого ты хотел да!? Нравиться!? Тебе нравиться, я спрашиваю!? - Грязь пачкала лицо, и он захныкал он грубости и боли. Джексон мог умолять перестать, мог сопротивляться, но он вытащил язык, слизывая мокрую землю и собственную кровь. Уилл скривился в чистом отвращении и отпустил прыщавого подростка. - Будешь ещё подглядывать - я тебя за яйца к двери прибью! С тех пор Уильям стал более предусмотрительныи, стал запирать дверь в уборную на щеколду изнутри, а в поле уходил дальше, в самую глушь, хотя и понимал что это бы не остановило Джексона.

***

Уильям под вечер всегда валился с ног от усталости, но в этот раз всё было иначе. Он лежал ночью без сна и не слышал тихий храп брата на противоположной стороне комнаты, ведь в голове методичный звук уступал, собственным мыслям. Они гложили его изнутри, тихо и методично. Он избегал последствий. Все эти годы Уилл бил, чтобы заставить слушаться, отдалялся, чтобы не видеть мерзости, запирался, чтобы защитить остатки своего пространства. И что он получил? Он вырастил монстра. Тихого, ползающего, одержимого. Того, кто прячется в кустах, чтобы украсть взгляд на его наготу. Того, кто спит, зарывшись носом в вонючую тряпку. И самое ужасное - он почти потерял с ним связь. Того мальчика с круглыми глазами, который смотрел на него как на спасителя, больше не было. Его место занял этот… незнакомец. И вина за это лежала на Уильяме. Он видел лицо матери в своих кошмарах. Молчаливое, укоризненное. «Я оставила тебе брата, а не животное» Он пытался заглушить это пивом и работой, но вина была сильнее. Однажды утром, увидев, как Джексон крадется к туалету с пустой консервной банкой в руках (о, Боже, он теперь собирал это?), Уильям понял - хватит. Пора исправлять. Пора воспитывать. Не битьем, а… чем-то другим. Он не знал, чем. Но он должен был вернуть того мальчика. Это решение стало началом самого ужасного времени в их жизни. - Джексон, сядь. - сказал Уильям вечером, и в его голосе была непривычная, хрупкая попытка не быть грубым. Он даже приготовил мясной пирог, любимое лакомство Джексона - Надо поговорить. - О чем, Уильям? О твоей моче? - Джексон обратил на него внимание с плохо скрываемым интересом, невольно растягивая рот в улыбке с кривым прикусом. - Я уже почти собрал полную банку. Хочешь посмотреть? - Прекрати вести себя как придурок. Это ненормально. - Уильяма передернуло, но он с трудом сдержался. Уильям попытался быть твердым, наставитьтельным. Он говорил о матери, о долге, о нормальной жизни. Но каждое его слово натыкалось на стену подросткового цинизма и извращенной логики. Джексон не слушался. Он передразнивал, задавал вопросы, от которых Уильяму хотелось выть. Старший брат пытался исправить то что игнорировал годами, но это стало непосильным трудом. А потом начались драки. Не те, прежние, где Уильям был карающей силой, а Джексон - жертвой. Теперь это были настоящие, звериные схватки. Когда Уильям попытался выбросить его "коллекцию", всё что Джексон собирал под кроватью, тот вцепился ему в руку кривыми острыми зубами, до крови. Уильям отшвырнул его, и они свалились на пол, молча, исступленно избивая друг друга. Не было криков, только хриплое дыхание, глухие удары и хруст. Джексон дрался с отчаянием загнанного зверя, но и с какимто странным, экстатическим удовольствием. Для него это была форма близости, единственная, которую ему оставили. Получить удар от Уильяма- значило почувствовать его прикосновение. А укусить его, оставить рану- значило оставить на нем свой след. В доме появилась кровь на полу. Синяки под глазами, разбухшип лица. Следы расцарапанных ногтей на шее. Они превратили свою жизнь в ад, где воспитание стало синонимом взаимного уродливого насилия. Уильям пытался вернуть брата, а в ответ получал лишь подтверждение, что монстр, которого он создал, уже вырос, окреп и был готов сражаться за свое право быть таким, каким его сделали. Со временем драки перестали требовать причин. Причиной было само их существование в четырёх стенах этого проклятого дома. Они возникали из ничего, как внезапная гроза в знойный день. Иногда всё было ещё проще. Уильям заходил в дом с поля, весь в грязи и усталости. Джексон проходил мимо, и их плечи слегка сталкивались в дверном проёме. Никто не уступил дорогу. Никто не извинился. Они останавливались, замерши, как два кобеля, почуявшие кровь. Взгляд, короткий, но насыщенный годами накопленной ненависти, обиды и отвращения. И этого было достаточно. Уильям хватал Джексона за горло и вбивал его головой в косяк двери. Джексон отвечал ударом колена в пах. И понеслось. Они могли подраться из за хлебной крошки на столе, из за того, что один посмотрел на другого "не так", из за скрипа половицы. Повод не имел значения. Важен был сам акт насилия. Это был их единственный способ коммуникации. Прикосновение, которое они могли допустить - это прикосновение кулака к лицу. Звук, который их объединял - это хруст костяшек. Уильям выбил пару постоянных зубов брату, от чего его и так несчастная кривая улыбка стала ещё хуже без переднего и нижнего зуба. Каждая такая драка заканчивалась не победой, а истощением. Они отползали друг от друга, окровавленные, в синяках, чтобы зализывать раны в одиночестве. А на следующее утро снова садились за один стол, не глядя друг на друга, и ели одну и ту же картошку. Готовые к новой вспышке, которая была вопросом времени. Потому что в этом аду они были друг для друга и палачами, и единственными спутниками. Они были обречены задохнуться в этой ядовитой атмосфере вдвоем.

***

Пустота после драк была хуже самой боли. Она была густой, липкой, и в ней нечем было дышать. Уильям сидел на крыльце, его костяшки были содраны в кровь, а в ушах стоял звон от удара, полученного по голове, рука зажимала окровавленную тряпку к разбитой брови, и чувствовал, как его внутренняя ярость, не найдя выхода в брате, начинает пожирать его изнутри. Она требовала жертвы. Не той, что лежала сейчас в доме с синяком под глазом, а другой. Как их первая кровь на руках. Джексон же ворчал, повторяя из раза в раз какой Уильям ублюдок, встав со скрипучего дивана он придимал кусок замороденного мяса к большому синему пятну на щеке. Его тело ныло от свежих синяков, но внутри бушевало нечто большее, чем боль - пьянящая, горькая ярость. Он ненавидел Уильяма. Ненавидел его силу, его молчаливое презрение, этот дом, эту ферму, всю свою жизнь. Но больше всего он ненавидел то, что нуждался в нем как в воздухе. И тут он увидел их. Две тени, крадущиеся вдоль забора, хихикающие и неповоротливые. Городские щенки, судя по глупым кепкам и мешковатой чистой одежде, приехавшие за "острыми ощущениями", чуть моложе Джексона, с глупыми ухмылками, они ловко срывали початки кукурузы и швыряли их в рюкзак. Наглые воришки. И в Джексоне что-то перевернулось. Не ярость, а холодная, хитрая, порочная мысль. Он вышел на крыльцо. Уилл сидел на ступеньках, опустив голову на руки. Он выглядел не победителем, а таким же измотанным и опустошенным. Старший услышав шаги не обернулся, но его спина напряглась. - Смотри. - хрипло произнес Джексон, останавливаясь в дверном проеме. -Отстань, Джексон - Раздражённо ответил брат. - Нет. Серьёзно, смотри - голос Джексона дрожал, но не от страха, а от адреналина. Он поймал нужную ноту, не нытья, не вызова, а соблазна. - Там дичь свежая. Сама пришла. Уильям замолк, медленно поднял на него глаза. В них была усталость и подозрение. -Что ты несешь? - В поле. Два пацаненка. Кукурузу нашу воруют. - Джексон мотнул головой в сторону. Его губы растянулись в широкую кривую улыбку. - Помнишь, каково это? Помнишь то чувство? Можно все выместить не друг на друге, а на городских поросят. Они же сами напросились. Сами на нашу землю пришли. Он видел, как в глазах Уильяма пробегает искра. Не согласия еще, но интереса. Памяти о той единственной ночи, когда они были по одну сторону баррикады. Джексое подсел рядом сгорбившись, и приобняв рукой брата за талию. - Мы просто… напугаем их- продолжил Джексон, делая голос вкрадчивым, играя на самой темной струне брата, зная его тайные предпочтения и то насколько низко он может пасть. Джексон знал что ведёт себя ужасно, как животное, но в действительности младший просто демонстратировал свои низменные пороки и желания, когда Уильям, стеснялся. - Покажем, что сюда совать нос не стоит. А там… посмотрим. Разве ты не хочешь снова попробывать? Не надо ждать, пока я снова начну кидаться на тебя с ножом. Давай выпустим пар на них. Это был последний толчок. Уильям поднялся со ступеньки. В его движениях не было злобы, лишь тяжелая, неизбежная решимость. - Если там два мелких пацана. Значит как то они тут оказались. Возможно на самом деле они не одни. - Констатировал Уильям, его голос низкий и глухой, а внутри всё сладостно тянуло. - С какой стороны они шли? - Кажется из леса...- Задумался Джексон, но тут же повеселел. Он почувствовал прилив власти. На этот раз инициатива была у него. Это он вел их на охоту - Не ломайся, если пришли со стороны леса, значит их пропажа для других будет от медведя... Или волка, как тебе понравиться.

***

В сарае, при мерцании керосиновой лампы, власть окончательно перешла к Джексону. Пока Уильям молча натягивал верёвки и закреплял узлы, Джексон ходил между ими, осматривая пойманных как товар на складах - с особым вниманием, от которого до ужаса испуганные подростки пытались вжаться друг в друга. - Какие нежные - усмехнулся он, проводя грязным отросшим ногтем по щеке одного из них. Подросток задёргался мыча в кляп из глязных тряпок. - Погляди Уилли, какие они ухоженные. Вещички накрахмалены, пахнут какой то сладкой дрянью! Именно Джексон начал пытку. Не с ударов, а с унижения. Уилл подошёл ближе, помогая разорвать одежду подростков ножом в последние клочья, пока Джексон, шептал мерзкие, оскорбительные слова. "Скотины", "твари", "жирные поросята". Джексон сам был юным подростком, недавно вступивший в пубертат, но не видел перед собой в своих сверстниках личностей. Он ставил связанных обнажённых жертв на колени под, заставлял их стоять, пока мышцы не горели. Заставлял унизительно повторять бессмысленные позорные команды, посмеиваться над самим собой, смотреть в пол и не иметь права поднять глаза. Уильям успел сходить за пивом тз холодильника и принести табуретку, что бы с комфортои наблюдать за представлением. Поначалу его лицо было каменным, но видя, как ярость Джексона находит выход, как тот, захлебываясь, выплескивает всю свою грязь не на него, Уильяма, а на этих чужаков, он почувствовал жар в нижней части живота. Пенис наливался кровью натягивая джинсы и сделав большой глоток пива, Уилл погладил стояк через ткань. Джексон наслаждался своей ролью, доминиру над ними, обернувшись он в наглую пнул ногу Уильяма что бы тот слегка их раздвинул и сел к нему на бедро приобнимая рукой за плечи, как когда то в детстве. С чистым восторгом наблюдая, как рыдающий младший мальчик мочиться в рот и на лицо своему другу, такому же напуганному и заплаканному. Они с братом были до предела возбужденны, только вот пока Уильям сдерживал себя, Джексон уже тянулся расстёгинуть ширинку. Уилл слегка отшатнулся, отодвигая лицо и корпус подальше от брата. - Ты что делаешь? - Пиво слегка разлилось на рубашку, а Уилльям выглядел раздражённым, но не сильно. - Не доставай свой член. Испуганные подростки подняли свои заплаканные взгляды. Пахло мочой, их униженные обнажённые тела, с ещё сохраняющейся детской припухлостью дрожали, Но Джексон тут же рявкнул на них, не обращая внимания на недовольство брата. - Чего застыл, ты думал это всё!? Возьми его в рот и соси! Слёзы новым потоком полились с щёк старшего подростка и тот очень нехотя, дрожащими губами обхватил маленткий вялый член друга, просто держа его во рту, только когда Джексон снял с себя ботинок и запустил его в голову мальчишки, тот стал посасывать его, редко двигая головой. Здесь не было близости, не было смысла, кроме чистого позора и уязвимости. Младший подросток, чей член сейчас был во рту друга был напуган настолько, что даже от стимуляции не возбуждался, он бесконтрольно плакал. Их свели к функции, к роли, в которой они равны скоту. Унизительнее то, что они осознавали чужие глаза видят каждый их жест, и этим взглядом они уже были унижены и разбиты. Джексон снова потянулся к ширинке, рвано растёгивая её, но Уильям настойчиво схватил руку брата. - Ты блять меня слышал? Я сказал не доставай, либо слезь с меня. Младший раздражённо цокнул языком, но не обрал руку, он наклонился ближе к уху, будто недовольно жалуясь и каприничая, он не собирался слезать или уступать. - Я же не тебя трогаю. Вообще я аккуратно.- Видя как Уилл скривился не только от запаха брата, но и я растущей злости, Джексон уложил голову на плечо старшего. Отросшие засаленные волосы спали каскадом. - Ну пожалуйста, Уилли, пожалуйста... Ты же знаешь как я тебя люблю. Он продолжал сначала умолять- тянул его за разрез рубашки от 3-х растрёгнутых пуговиц, повторял одно и то же, как заевшая пластинка. В голосе звучала жалость к себе и какая то назойливая детская мольба, от которой невозможно было спрятаться. Но стоило тишине затянуться, как просьбы превращались в упрёки, а упрёки- в настойчивое требование, давящее тяжестью. Уилл хмурился, отмахивался, но с каждой минутой упрямство брата точило его изнутри. Впервые у него не было желания ударить брата после такой назойливости. Может быть на него влияло возбуждение или власть над ноющими униженными подростками. Уильям ещё какое-то время держался- стиснув зубы, уставившись в сторону, будто и вовсе не слышит. Но пальцы сами собой начали нервно постукивать себя по колену. Он резко выдохнул, словно из него вырвали воздух, и со злостью провёл ладонью по лицу. - Ладно, чёрт с тобой… - процедил он сквозь зубы, бросив на брата тяжёлый взгляд - Только замолкни уже. Он опустил плечи, как будто сдал оборону, и протянул руку, обняв брата за талию для удобства. Джексон сорвался как с цепи, рвано и неуклюже, быстро растёгивая ширинку потёртых джинс, откуда вывалился юношисткий каменный стояк. Уилл кашлянул, отвернул голову, поднося уже почти пустую банку пива к носу, сильно пахло застоявшимися выделениями и мочой. Рука младшего брата сразу стала надрачивать собственный член, не нежно, а с яростным восторгом. Джек пыхтел, крепко сжимал руку в обхвате, когда то и дело поглядывал на связанных жертв в интимной обстановке, то на старшего брата. На последнего намного чаще, не обращая внимания на то что Уилл отвернулся и предпочёл не лицезреть всего. По его загорелой шее, от уха до ключиц стекали редкие капли пота. В сарае становилось слишком душно. Джексон чувствовал что уже на пределе, не прошло и двух минут, как младший быстро и кратко застонал иногда чередуя со скулежом, когда достиг своего пика. Белые стуйки спермы испачкали штанину и руку Уилла что держал банку пива. Тот тут же недовольно промычал, давая сильный подзатыльник брату. - Фу, блять! - Взвыл он, когда встал и скинул с себя брата - Ты бы ещё мне на лицо сразу кончил, тупой придурок.

***

Уилл не помнил как долго продолжалась пытка. Как в ход пошли инструменты. Не для убийства - для боли. Пассатижи, которые с хрустом ломали пальцы и вырывали здоровые зубы одни за другим. Соль, которую с большой щедростью втирали в свежие раны. Мясницкий нож, которым били по суставам, перерубая связки и сухожилия. Кипяток, делающий на нежной коже ужасные ожоги и большие водянистые волдыри, что Джексон с большой радостью прокалывал отросшим ногтем. Подростков кастрировали вместе с пенисами ржавой пилой. В какой-то момент крики перешли в хрипы, а потом и в тихий, беспрерывные стоны. Сарай наполнился звуками и запахами, которые должны были бы вызвать отвращение у любого нормального человека. Но Уильям и Джексон были далеки от нормы. Они дышали этим воздухом, как кислородом. Это было чистое блаженство. Очищение, способ выжечь яд, копившийся между ними, на посторонних телах. Братья не просто мучили этих мальчиков, они строили из их страданий любовь друг к другу. Самыми верными и самыми страшными партнерами на свете. Когда адреналин схлынул, в сарае воцарилась тишина. Её нарушали лишь прерывистые, хриплые всхлипы. Старший из подростков, тот, что покрепче, был еще жив. Его товарищ лежал без движения, его грудь не поднималась уже больше часа. От его тела осталось нечто бесформенное, изуродованное- синяки слились в единое багровое пятно, пальцы были вывернуты под немыслимыми углами, а на лице застыла маска нечеловеческого страха. Смерть пришла тихо, посреди одного из смешков Джексона Уильям стоял, опершись о косяк, и курил. Он смотрел на оставшегося в живых. Мальчик был в сознании, его глаза, остекленевшие от ужаса, блуждали по потолку, не видя на самом деле ничего. Он уже не кричал. Он тихо плакал, и под его бёдрами стекала моча смешанная с кровью, из отверстия где раньше были генеталии. Джексон, напротив, был полон лихорадочной энергии. Он похаживал вокруг умирающего, тыкая в его раны кончиком ножа, чтобы тот снова застонал. - Он еще чувствует - бормотал он, и в его голосе звучало странное, детское любопытство, смешанное с садизмом. Уильям молча наблюдал. Он испытывал триумфа и отвращение. Это был грязная работа, что оставалась сладким послевкусием. Ночь тянулась мучительно долго. Под утро хрипы и плач окончательно стихли. Уильям подошел и проверил пульс и его не было. Второй подросток умер совсем недавно, кажеться до прихода Старшего. От них избавились так же, как и в прошлый раз от первой жертвы.