На цепи

Огромный частный дом в пригороде Хельсинки — название городка настолько трудно выговариваемое, что он даже не тешит себя ложными надеждами запомнить его — наконец вырастает на горизонте, и Марко ускоряет шаг. На всякий случай сверяет его внешний вид с фотографией, которую Йере прислал вместе с адресом, убирает разрядившийся на холоде телефон, засовывает задубевшие руки в карманы, а покрасневший кончик носа прячет в воротнике худи. Ледяной ветер задувает за шиворот пуховика, в котором у себя дома Марко вообще-то обычно ходит зимой, и по телу разбегаются крупные, зябкие мурашки. Климат здесь ощутимо суровее, чем на родине: в октябрьские плюс шесть ему кажется, будто он высадился на Северном полюсе и имеет все шансы напороться на белого медведя. Впрочем, от истины это не так уж далеко. Согреться хочется невыносимо — всё-таки мальчик он южный. Марко входит на территорию, аккуратно прикрывая за собой невысокую калитку, и чувствует, как внутри расплёскивается предвкушение, смешанное с волнением. В окне он замечает Йере, стоящего вдалеке полубоком и заливисто над чем-то смеющегося, и сам невольно улыбается в ответ. Соскучился. Господи, как же он соскучился. Видеться у них получается реже, чем хотелось бы Марко, но всё же чаще, чем он опасался.  За два с небольшим месяца их… чего? Тесного общения? Отношений? Марко сам толком не понимает, как охарактеризовать то, что между ними происходит и что упрямо не вписывается ни в какие привычные рамки. А вслух этот момент почему-то оба не проговаривали. Но за два месяца этого чего-то — трепетного, нежного и явно взаимного — они виделись всего дважды. В первую встречу, собственно, всё и закрутилось. А со второй прошло уже больше месяца, и тогда поговорить толком не вышло: тактильный голод оказался настолько мучительным, что ни одного свободного окошка для разговоров в плотном графике их ртов попросту не нашлось. Заводить такие разговоры по телефону почему-то не хочется. Марко в этом плане безнадёжно старомоден и предпочитает говорить о глубоком, имея возможность смотреть в глаза, а не в мутную картинку на экране телефона. При этом, как ни странно, его не слишком тревожит эта неопределённость — Йере изначально был серьёзен в своих намерениях и ни разу не заставил усомниться, — хотя её фоновое стояние над душой порой ощутимо действует на нервы. В любом случае, основные принципы они обсудили ещё на берегу: честность, открытость, исключительность. Всё остальное требует времени, которого у обоих катастрофически не хватает. Но пока они как-то справляются, и на том спасибо. Как бы там ни было, сегодня день Йере, а значит, разговор снова откладывается, но Марко особо не возражает. Сейчас куда больше хочется просто отдохнуть, выпить немного и уснуть в обнимку с именинником, а всё остальное подождёт. Он уже тянется к звонку, чувствуя лёгкий мандраж, но не успевает нажать, как дверь распахивается прямо перед его носом. — Глядите-ка, кто наконец-то пожаловал! — не размениваясь на приветствия, с порога голосит изрядно подвыпивший Йост. По лицу Марко на миг пробегает тень недовольства, но тот, разумеется, ничего не замечает и продолжает так же панибратски: — Дружище, сколько лет, сколько зим! С прошлого года тебя не видел! А ты изменился. Новая причёска? Приобнимает за плечи и буквально затаскивает Марко в дом, захлопнув дверь так, что аж окна дребезжат. Он в ответ жмурится, шумно вздыхает, коротко угукает на вопрос. Молча стаскивает ботинки, кидает рюкзак прямо на пол, вешает пуховик на крючок и разглаживает помявшуюся худи, стряхивая с неё кошачью шерсть. Проезжайся липким роликом, не проезжайся — результат всегда один. Йост быстро теряет интерес к молчаливому собеседнику, прытко упархивая в гостиную. Марко чуть расслабляется. И нельзя ведь сказать, что тот плохой парень или что-то в этом роде, нет. Просто находиться рядом с ним всегда было тяжеловато: слишком шумный, суетной, непоследовательный. Но Йере давно и тесно с ним дружит, так что Марко смирился, что время от времени придётся делить с ним общее пространство. И вот уже с первых минут их встречи из-за него намечается мигрень. Потрясающе. Пройдя немного внутрь, Марко окидывает взглядом просторную гостиную: народу, как он и предполагал, бессчётное количество. Из знакомых лиц он сразу вычленяет Томми, сидящего на спинке дивана и болтающего с вернувшимся Йостом; Эрику, вальяжно развалившуюся в кресле с бокалом чего-то голубого в руках и щебечущую на финском с миловидной блондинкой; Томи и, собственно, виновника торжества, окружённого тремя парнями. Среди них он узнаёт Бояна и автоматически напрягается. Спокойно. Они просто общаются. Марко изначально не был в восторге от идеи участвовать в подобном мероприятии. Формат не его, он больше сторонник уютных посиделок в узком кругу, ещё и не знает практически никого. К тому же он сомневался, готов ли предавать огласке их пока что такое хрупкое что-то. Но Йере заверил, что всё будет хорошо, и он как всегда ему доверился. Он рассказывал о своих планах с присущим ему энтузиазмом, расписывая в красках, как хотел бы видеть Марко среди близких ему людей, и тот просто не смог отказаться, видя пляшущие искорки в чужих глазах — пиксельные, размытые, но даже через экран смартфона заражающие энергией и радостью. Остаётся лишь надеяться, что всё окажется не таким ужасно неловким. И не закончится катастрофой. Йере стоит к нему спиной, но, как бы внутри не зудело, вмешиваться в разговор не хочется. Боян говорит ему что-то на ухо, вцепившись в предплечье, и Йере вновь заливается смехом. Глуша в себе растущее раздражение, Марко спешно отворачивается, с нажимом потирая лицо ладонью.  Что ж, пока опасения подтверждаются: это будет долгий вечер. Очень, очень долгий.  Приняв волевое решение подождать, пока они закончат, Марко резво цепляет из коробки на полу бутылку пива и усаживается в свободное кресло, кивнув кому-то в знак приветствия. Знать бы ещё, кто это. Сверля взглядом спину Йере, Марко открывает крышку и делает глоток.

⊹⊹⊹

Боян ржёт, рассказывая про Лондон и передразнивая англичан. Это выглядит так похоже и натурально, что Йере тоже не выдерживает: заливается во весь голос. Крис не отстаёт — тоже изображает безэмоциональные лица и абсолютно невнятный акцент, отчего на глазах уже выступают слёзы.  Он рад, что большая часть его друзей смогла приехать — из разных городов, разных стран, кто-то даже с других континентов. В свой любимый день Йере окружён любимыми людьми, и он чувствует эту любовь повсюду: в смехе Алекси, в плохих танцах Томи, в пьяных подвываниях Йоста и Томми на барной стойке. Если бы Йере мог — записал бы воспоминания этого дня себе на подкорку, прокручивая перед сном, да только память плохой союзник, а в видосах с айфона вся магия рассеивается.  Осталось дождаться Марко. Тот был слишком напряжённо настроен и начинал тревожиться, невзирая ни на какие заявления Йере, что всё нормально и он здесь будет к месту. Уж кого-кого, а его Йере хочет видеть на своём дне рождения в первых рядах. Он не стал им одержимым, но стоит тому оказаться рядом, он жаждет прикосновений, а если далеко, то мыслями Йере где-то там, с ним: смотрит в его глаза, обнимает руками поперёк торса, втискиваясь всем телом. Он скучает.  Воспоминания рушатся на него горячими приливами: там, где Марко его касался и целовал, тело горит, вспыхивает фантомными прикосновениями, и Йере ёжится. Тепло улыбается на эти прошедшие моменты, надеясь, что Марко скоро приедет.  — О, Марко пришёл, — Боян хлопает его по заду. Йере оборачивается, но его не видит, и тогда Боян указывает пальцами на кресло, где мрачный Марко потягивает пиво. Улыбка растекается по лицу, Йере не в силах её удержать, да этого и не надо — он хочет показать всему миру и Марко в первую очередь, как он рад его видеть. И сегодня, и всегда.  Йере почти подлетает к нему, наваливается на кресло, обнимая со спины, приговаривая «о, Марко, мой Марко пришёл». Кусает за ухо, трётся как кот о макушку и счастливо хохочет, сотрясая его в крепких объятьях. Наконец-то Марко приехал, наконец-то он может его трогать, а не только часами сидеть в видеозвонках без возможности прикоснуться. Иногда Йере гладил экран телефона, надеясь, что Марко почувствует его касание на своём лице, но каждый раз, натыкаясь на прохладу стекла, раскисал, что не может почувствовать тепло его щеки.  Теперь может. Теперь он затрогает Марко так, чтобы хватило до следующей встречи. Чем дольше Марко наблюдал на их милым щебетанием, тем мрачнее становился. Краем сознания он даже понимал, почему к нему никто особо не рвался подходить: не каждый вынесет типичное славянское счастливое лицо, нет смысла осуждать людей за базовый инстинкт самосохранения. Но вот расслабить собственные мышцы всё никак не выходило. Когда Боян шлёпнул Йере по заднице, Марко стиснул несчастную бутылку с такой силой, что, будь это бокал, осколки разлетелись бы во все стороны. Хорошо ещё, что ему хватило ума пить прямо из горла и не переводить посуду. Он настолько погрузился в себя, что в какой-то момент перестал даже осознавать себя в пространстве, а расфокусированный взгляд не заметил, когда объект его слежки покинул исходную.  Поэтому сейчас, когда чужие руки ложатся ему на плечи, вырывая из глубокой задумчивости, Марко едва не подпрыгивает, лишь чудом удержавшись от предательского вскрика. Этим он бы точно привлёк к себе кучу ненужного внимания, а его задача на сегодня — отсвечивать как можно меньше. Но стоит Йере прикусить его ухо, как тело прошивает острое удовольствие: губы сами приоткрываются, выпуская хриплый выдох, а веки тяжелеют и смыкаются. А потом распахиваются, резко и испуганно, когда он осознаёт, в каком положении они сейчас находятся. Слишком. Много. Посторонних. Глаз. Он встряхивает головой так, что отросшая чёлка разлетается в разные стороны, и оборачивается, слегка отстраняясь. Хочется шикнуть, немного урезонить Йере, чтобы не вёл себя настолько демонстративно и смущающе на публике, но тот выглядит таким счастливым, очаровательным даже в своём лёгком опьянении, что уголки губ сами собой ползут вверх, а лишние слова проглатываются невысказанными. Всё позже, сначала он его обнимет. Марко протягивает руку, перехватывает чужую ладонь и мягко тянет, так, чтобы Йере оказался прямо перед ним. Приподнимается с кресла, шагает к нему и прижимает к груди крепко-крепко, жадно вдыхая родной запах. — С днём рождения, — шепчет горячо в самое ухо, стискивает на мгновение посильнее, но тут же отпускает, отступая назад и упираясь голенями в край кресла. Ему и так кажется, что на них сейчас пялятся примерно все. — О, Марко-о-о-о-о, — тянет Йере, запрыгивая на него целиком. Он чувствует себя перевозбуждённым щенком, готовым виться вокруг своей оси от встречи с ним. Он не замечает, что Марко от него отошёл — так рад его видеть, что не обратил на это внимания. Где-то из-за барной стойки свистит Йост, салютуя бутылкой вискаря, и Йере так же весело орёт ему в ответ. — Ты от меня сегодня не уйдёшь.  Тот кряхтит, обескураженный внезапным прыжком, и Йере на секунду боится, что для Марко слишком тяжело будет его так держать, поэтому быстро спрыгивает обратно. Треплет его за плечи в порыве радостного бешенства.  — Я скучал, — шепчет ему Йере на ухо, снова обнимая. Его сердце тосковало, и даже когда ему было весело, он вспоминал о Марко: как бы хотелось разделить свои эмоции с ним, показать всё то прекрасное, что он увидел в мире, но без Марко всё казалось чуть тусклее. Будто само его сердце отнимало часть красок, не давая насладиться жизнью полностью, чтобы отдать это Марко, когда он будет рядом.  И вот он здесь, в его руках, на его празднике, и у Йере выступают слёзы на глазах. Мир не стал лучше или красочнее — просто Йере наконец-то может почувствовать всю его полноту и отдать ему столько же в ответ. Жизнь дарит ему радость, и Йере отдаёт ей обратно сполна своим счастливым смехом. Жизнь свела его с Марко, и он готов показать, насколько он ей благодарен, подарив Марко столько нежности, сколько у него сейчас есть, и даже больше. — И я скучал. Очень, — Марко говорит искренне, но чувствует, как с каждой секундой внутри нарастает нервозность. Он невольно напрягается всем телом, но терпит. Ждёт. Он себе не простит, если испортит Йере настроение, или того хуже — весь праздник.  Вот только… как бы ему ненавязчиво намекнуть, что объятия слегка затянулись? Он невесомо проводит ладонью вдоль чужого позвоночника, мягко поглаживает в районе лопаток и аккуратно хлопает по спине, одновременно с этим прочищая горло. — Ты даже себе не представляешь, как сильно, — говорит низко, хрипловато, интимно, стараясь, чтобы их разговор миновал лишние уши, — и сколько всего сейчас хочу с тобой сделать, но… может, не здесь? — Марко мнётся, боясь увидеть расстройство в чужих глазах, но всё же продолжает: — В плане… народу как-то многовато для меня, если честно. То есть, я не против, чтобы ты всем уделил внимание, только за, это же твой праздник! — ускоряется, интонация ползёт вверх, и теперь он не просто говорит, а сбивчиво тараторит. — Просто мне, ну… немного не по себе? Если что, я без проблем посижу тут или найду, чем ещё себя занять. Ты главное не переживай, ладно?.. К концу фразы Марко совсем сдувается, перебирая в руке верёвочку от капюшона собственного худи, прикусывает губу, чтобы заткнуться, пока не наговорил ещё какой-то ерунды, и упорно прожигает взглядом дыру в ковре. Ему жутко совестно: он понимает, как по-идиотски звучит, но ничего не может с собой поделать. Кажется, он сойдёт с ума, если весь чёртов вечер на него будут пялиться. — Точ… — не успевает Йере ничего спросить, как его перебивают: — Привет, Марко, приятно, наконец, лично познакомиться, — на Йере налетает откуда-то сбоку Боян, протягивая ладонь Марко для рукопожатия. В другой руке он зажимает два шота с текилой, уместив их между пальцами. — Да пошли они нахуй, — доносится крик пьяного Йоста, и Йере подозревает, что это снова относится к EBU. Что-то приходит, что-то уходит, а что-то вечно.  — Мы пидо-о-оры, — подвывает Томми, кажется, на русском. — Мы пидо-о-о-оры, сосущ…  Где-то сбоку заливисто хохочет Эрика в один голос с Вииви. Всё сливается в один общий шум, в котором Йере слышит потрясающую мелодию. Для кого-то она может показаться дисгармоничной, режущей, слишком переборщившей с алкоголем, но для него это всегда будет голосом жизни. Это его самый любимый трек, когда он понимает текст, а та самая музыка берёт за душу. Ему бы хотелось запечатлеть этот кусок в одном из своих треков, но тавтология: этот момент хорош в моменте, и заключить его в чём-то материальном, значит убить, а Йере так поступить не может.  Поэтому он кивает Марко, с подозрением косясь на его заверения. Ему явно некомфортно, но Йере в нём не сомневается: тот та ещё зажигалка и не только в душе, просто ему нужно чуть больше времени. В конце концов, Йере уверен — никто Марко не обидит. Не здесь, не среди его друзей. Он, конечно, не такой, как все они, но Йере знает: они полюбят его за это так же, как и он.  Йере касается плеча Марко, поглаживая его большим пальцем. Он не понимает, как поступить: оставить его в покое или наоборот, пристать к нему ещё больше. С одной стороны, нужно дать ему время свыкнуться и расслабиться, а с другой, оставлять его грустно сидеть одному в кресле тоже не хочется, да и они давно не виделись, чтобы позволить себе такую роскошь. Но Марко такое внимание не нуж… Ладно. Сделает всё последовательно: сначала пусть посидит, а потом он пристанет. Боян тычет в его губы шотом с текилой, и у Йере не остаётся выбора, кроме как выпить его. Алкоголь обжигает, заставляет морщиться, поэтому подставленная рука Бояна с солью на ней оказывается как нельзя кстати. Они хохочут, выпивая залпом следующий шот, непонятно откуда взявшийся, и в этот раз Йере сыпет из солонки прямо на его плечо, слизывая соль оттуда. Боян что-то задорно орёт на невнятном словенском языке прямо на ухо, вынуждая смеяться громче от этих криков, а Томи в своей привычной манере корчит удивлённое лицо, сетуя, что «младшего брата» снова оставили наблюдать за безобразием.  Йере счастлив: все его близкие и друзья собрались в одном месте, и он наконец-то может делиться своим счастьем с миром на полную мощность. Подлетевший Крис утаскивает их обоих куда-то к Яну. Йере легко мажет Марко по коленке, ведомый чужой рукой, и вместе они отходят обратно к большому столу с закусками. Отвлечённо думает, что стоило предложить Марко взять с собой Мартина, но эта мысль ускользает так же быстро, как и возникла. В конце концов, у него всё ещё остаётся в голове план утащить того наедине в сауну, а значит, пусть пока отдохнёт от поездки. Марко не успевает за стремительно сменяющейся картинкой: люди мельтешат, будто снятые на таймлапс, музыка гремит, обрывки разговоров на разных языках бьют по ушам. Первым порывом хочется закрыть голову руками и свернуться калачиком где-нибудь в тёмном углу. Он сам не знает, почему так перепсиховал: ему не чужды вечеринки, и отрываться он умеет, не ханжа и не забитый интроверт. Вот только сегодня всё ощущается по-другому. У себя дома, в окружении близких, он привык, что может позволить себе творить любую ахинею, быть громким, смешным, дурашливым — знает, что его поймут и подхватят. Здесь же он чужой. Не знает почти никого, и это превращается для него в маленькую социальную катастрофу. Он упустил момент, когда ему стали с трудом поддаваться непринуждённые смолтоки и куда-то растерялись все коммуникативные навыки. Поэтому он просто стоит столбом, не понимая, с чего начать. Внутри тем временем клокочет какое-то совсем ребяческое желание всем понравиться. Чтобы друзья Йере приняли его, чтобы никто не усомнился в правильности чужого выбора. Чтобы Йере ни на секунду не пожалел, что связался именно с Марко, имея в окружении такое разнообразие ярких, зажигательных, уверенных в себе людей. А ещё всё усложняется тем, что они заранее не обговорили, в каком статусе Марко будет присутствовать на празднике. Хотя, судя по поведению именинника, тот, скорее всего, ничего особо не скрывает. С другой стороны, Йере ведь может себя вести так с кем угодно, если считает человека достаточно близким. Вон, только что игриво слизал соль с плеча Бояна… Марко замирает. Может, показалось? Нет, такое даже в пьяном бреду не могло показаться.  Вот же срань! Он запрещает себе злиться. Напоминает: сам настоял, чтобы Йере отдыхал и уделил всем достаточно внимания. Получается, послушался. Всё правильно делает.  Гадство. В груди клокочет негодование, пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, и Марко едва не рычит, когда откуда-то сбоку раздаётся мелодичный женский голос: — Хэй, Марко, чего такой красивый и в одиночестве?  Он оборачивается и видит Эрику. Открывает было рот для ответа, но та, не дожидаясь, продолжает:  — Пойдём, выпьем что-нибудь, а то быть единственным трезвым — преступление. Она хватает его под руку и тащит в сторону высокого барного стола, на котором нескончаемой батареей стоят всевозможные виды алкогольных напитков. — Что предпочитаешь? Позволь за тобой поухаживать, — кокетливо подмигивает она, стуча наманикюренными пальцами по столешнице. — Ну же. Только попробуй сказать, что не пьёшь, я тебя лично отсюда выставлю на холод и буду права. Марко хмыкает. А чего уже, собственно, терять? — И не подумаю, за кого ты меня принимаешь? Я бы, наверное, начал с джин-тоника. Эрика довольно кивает и упархивает делать коктейль, а Марко, оперевшись поясницей на стойку, невольно возвращает взгляд к Йере. Тот скачет от одного гостя к другому, что-то увлечённо рассказывает, экспрессивно жестикулирует всем телом, искрится смехом и едва ли не сияет от внимания всех этих людей. Марко одновременно и восхищается, и еле сдерживает рвущуюся наружу досаду. Внутри всё сжимается от желания быть рядом и невозможности это сделать: как ни старайся, за Йере ему не угнаться. Он себя знает — быстро перегорит и уйдёт в режим энергосбережения, а омрачать всеобщее веселье кислой физиономией не хочется.  — Ой, смотри-ка, а кто это там так пялится на именинника? — отвлекает его Эрика, кивая в сторону Йере. Она передаёт Марко стакан, ставя второй рядом с собой, но, видимо, заметив, как он хмурится, спешит пояснить: — А, так это же ты! — и щёлкает его пальцем по носу. Марко мгновенно заливается краской и вцепляется в коктейль, пытаясь утопить в нём стыд за то, что его поймали с поличным. Выпивает залпом и вытирает рот рукавом.  — Так, дружок, ты что-то какой-то кислый. На правах лучшей подружки именинника, позволь тебя со всеми познакомить, — не дожидаясь ответа, она хватает Марко под руку, утягивая за собой в самую гущу событий. Он отнекивается, но почти бессильно, как маленький котёнок, которого тащат куда-то за шкирку, и сдаётся, понимая бессмысленность сопротивления диким финнам. Знает он одного такого.  Марко напоследок успевает кинуть ещё один обречённый взгляд на Йере. Тот, поймав зрительный контакт, салютует ему очередной стопкой, игриво подмигивая.

⊹⊹⊹

Йере находит Йоста где-то под столом. Тот перестал петь, лишь сидит и впивается взглядом в одну точку, перегруженный своими эмоциями. С ним часто такое происходит, и Йере, как может, пытается ему помочь. Йост старается изо всех сил, но иногда это оказывается сильнее, и тогда его накрывает.  Вот и сейчас: они разговаривают полчаса о каких-то отвлечённых вещах, в которые Йере даже не вникает, сидя вдвоём под столом. Лучшая тактика — просто находиться рядом, пока тому не станет легче. И Йосту становится: уже рассказывает какую-то шутку, из которой Йере не понял ничего, но поддерживающе смеётся. Во всяком случае, у него нет привычки разбрасываться друзьями — тот ему дорог даже в своих закидонах. Да и не напрягают они, больше заставляют беспокоиться и сочувствовать. Йере просто не может пройти мимо, когда Йосту откровенно хреново. Но сейчас тот достаёт из карманов своих джинс какие-то измятые сигареты, а Йере начинает что-то по этому поводу подозревать. О-укей. Не будет же он отказываться. Йере утаскивает с ближайшего стола стакан, чтобы сбрасывать туда пепел, и возвращается обратно вниз. Они прикуривают, и дым воняет, вообще-то, мерзко, но три минуты он готов потерпеть.  — А что с Марко? — спрашивает Йост спустя несколько затяжек. — А что с ним? — Йере оглядывается, но его не находит. — Ну, в том смысле, ему, кажется, не по себе. Я думал, он не фанат таких тусовок. Удивлён, что вообще пришёл.  — Тот ещё фанат, — улыбается Йере, затягиваясь. — Просто стесняться. Я его пригласил — он не мог отказаться. Йост как-то по-особенному вскидывает брови, выглядя одновременно и удивлённым, и каким-то хитрым. Они друг другу ничего не поясняют, но дружно расслабленно ржут, поднимаясь с пола. В конце концов, совсем пришедший в себя Йост тянет его в грязные танцы на барной стойке, от которых Йере, естественно, не отказывается. Они криво танцуют, карикатурно двигаясь под электронщину. Йост корчит рожи, Йере корчит ему в ответ, и вместе они трутся спинами друг об друга, пытаясь изобразить на лицах дикую страсть. Кто-то — Йере не заметил, кто, — обливает их шампанским, и он размазывает эти капли по своему телу, пытаясь станцевать для всех присутствующих приват. Он же сегодня королева бала — может вести себя как хочет, особенно обливаться алкоголем. Йере входит во вкус: танцует плавнее и откровеннее, ухитряясь стонать во весь голос, пока водит мокрыми от шампанского ладонями по груди и животу. Рука уже почти липкая, и Йере облизывает её от запястья до пальцев, собирая остатки алкоголя. 

⊹⊹⊹

Марко изо всех сил старается запомнить имена тех, кого ему представила Эрика. Вот этот, высокий, с длинными золотистыми кудрями, кажется, Хенри. Или Хенри — парень слева от него, а это Тему? Тэму? Теэму? Как же сложно... Марко мысленно стонет. Пока он точно запомнил только Вииви, и то лишь потому, что она была единственной девушкой в их компании, не считая Эрики. Он очень пытается вникнуть, о чём они все между собой разговаривают, при Марко любезно перейдя на английский, и даже принять в беседе участие, поддакивая кому-то или дежурно улыбаясь, но ребята то и дело соскакивают на финский, и Марко, за время тесного общения с Йере успевший выучить всего пару фраз, совсем теряет нить разговора.  Ещё и взгляд то и дело скользит в сторону виновника торжества, по совместительству центра притяжения всех главных тусовщиков этого вечера. Марко совершенно ничего не может, да и, честно говоря, не хочет с этим делать. На Йере ему смотреть всегда приятно. Поначалу он немного напрягается, когда тот пропадает из поля зрения на долгое время. Нет, это не мания контроля, просто терять из виду единственный якорь и оплот безопасности оказывается достаточно тревожно. Но вот чёрная макушка выныривает из-под стола, и снова становится ощутимо спокойнее. Йере рядом, а значит, всё хорошо. Следом за ним выползает Йост. Тот выглядит как-то загнанно, задушено, и Марко вспоминает, что ему успел рассказать Йере о нелёгкой судьбе своего друга. Видимо, накрыло. А Йере, эмпатичнейшая душа, конечно же, не смог пройти мимо. Марко тепло улыбается. Да, он такой, и это ещё одна из множества причин, почему он так безвозвратно в него упал.  — Что думаешь, Марко, м? — обращается к нему… Теэму? Хенри? Марко так погрузился в свои мысли, что не услышал ничего из того, о чём ребята говорили последние пять минут. — Прости? — переспрашивает он виновато. — Прослушал… — Ну конечно, просто прослушал, — лукаво улыбается Эрика, незаметно подмигивая. Марко понял, что она либо в курсе, либо о чём-то догадывается, но, к своему удивлению, не испытывает по этому поводу никаких негативных эмоций. Наоборот, даже как-то спокойнее себя чувствует, понимая, что в этом хороводе лиц у него потихоньку наклёвывается ещё один островок спокойствия. Надо будет потом её отблагодарить. — Я говорю, мы хотим выйти перекурить, — не обратив никакого внимания на комментарий Эрики, повторяет Хенри-или-не-Хенри. — Ты с нами? — Ой, не, спасибо, я бросил, — отнекивается Марко, ощущая облегчение от перспективы немного побыть одному, — вы идите. Тот в ответ лишь пожимает плечами, после чего машет остальным, двигаясь в сторону выхода. Почти все, кроме Вииви, следуют за ним, а Марко, коротко ей кивнув и виновато улыбнувшись, возвращается на излюбленное место — в кресло. Он не планировал его за собой бронировать, но в какой-то момент ему стало жарко, и он скинул на него свою худи, оставшись в одной обтягивающий чёрной майке — она очень нравится Йере, поэтому он специально её надел. С тех пор на это место никто не претендовал. Удобненько. Марко садится, с наслаждением вытянув ноги. Надо же, за разговорами он даже не заметил, как утомился стоять. В теле наконец-то чувствуется приятное алкогольное расслабление, а в голове пусто и спокойно. Он потягивает изрядно нагретый собственными ладонями коктейль и тут же едва им не давится. Йере запрыгивает на барную стойку. Весь обзор, как в фильмах, кинематографично сужается до одной фигуры, словно во всём помещении вырубили свет, оставив единственный яркий прожектор бить только в одну точку.  Зрелище завораживающее. Тот танцует, полностью отдаваясь моменту, так, как умеет только он: жарко, развязно, порнушно даже, но при этом невероятно эстетично. Когда Йере скидывает майку, отбросив её так, что она прилетает кому-то в лицо, Марко шумно сглатывает и махом допивает тёплое, разбавленное растаявшим льдом пойло. Когда Йере лижет ладонь, а затем размазывает по торсу разбрызганное, кажется, Томи шампанское, Марко ёрзает, стекая вниз по сиденью, и инстинктивно шире расставляет ноги. Внизу живота начинает приятно, томно потягивать. Боян свистит откуда-то снизу, кидая в Йере деньги. Он кокетливо наклоняется вниз, не сгибая колен, и берёт повидавшую жизнь купюру. Запихивает куда-то за пояс, пытаясь вилять пахом перед чужим лицом, намекая, чтобы тот кидал ещё. Он танцует до тех пор, пока голова не закружится, пока у Бояна не кончатся деньги или пока ему не надоест.  А после того, как он увидел взгляд Марко, ему точно не надоест.  Тот сидит в кресле, расставив свои длинные ноги широко, и по ощущениям сейчас кого-то либо сожрёт, либо выебет. Оба развития событий Йере берёт на себя, поэтому, продолжая смотреть прямо на него, дёргает себя за цепочку, затягивая кожаный ремешок на шее, будто пробуя взять себя за поводок. Приседает на корточки и разводит колени, проводя обеими руками по бёдрам. Он чувствует себя до восхитительного развратным, пошлым, желанным до такой степени, что Марко достаточно на него лишь смотреть, чтобы он почувствовал себя залюбленным. Йере ощущает на себе его взгляд — он целует его в шею, и Йере откидывает голову назад, одной рукой ведя вверх к чокеру. Обхватывает ладонью горло, забирая себе все его непроявленные поцелуи, и пытается телом изобразить волну, будто он плавится в чужих руках. Снова слышится звук вылетевшей пробки из шампанского и чей-то смех, но Йере возвращает взгляд на Марко. Ради этих глаз он и правда готов на многое. Йере продолжает гладить себя руками уже медленнее, чувственнее. Он представляет, что это не он, а Марко его касается. Тот сидит слишком напряжённый, но Йере знает, его руки нежно просят о другом: дай прикоснуться, пожалуйста, дай дотронуться. Я скучал, шепчет ему Йере сквозь собственные ненавязчивые поглаживания. Он бы подошёл ближе, но Марко не даётся — смущается. Поэтому Йере продолжает танцевать на барной стойке, показывая всем своим видом, кто его так касается и кто оставляет на его теле до того горячие следы-поцелуи, что он извивается от них змеёй на сковородке. Когда Йере дёргает себя за серебристую цепочку, соединённую с чёрным кожаным чокером, туго затягивая его вокруг шеи, это становится последней каплей. Марко подскакивает с кресла и, словно околдованный, медленно движется в его сторону. Ловит на себе хищный, немигающий взгляд, смотрит в ответ и не может поверить своим глазам: вот это было на Йере весь вечер, а он, слепой идиот, всё проглядел?! Какое досадное недоразумение. Жутко хочется исправить его прямо сейчас. Рука сама собой вытягивается вперёд, будто магнитится к металлической цепи на чужой шее, и он уже так близко: пара шагов, и она окажется в его руках. Марко готов почувствовать, как блестящие звенья холодят, сдавливают разгорячённую кожу, методично наматываемые на кисть, но ровно в эту секунду Йост что-то оголтело кричит где-то за спиной Йере, а Боян звонко присвистывает, засовывая ещё одну купюру ему в штаны, и гипнотическая дымка рассеивается.  Марко замирает, вонзаясь злым, колючим взглядом в Бояна. Будто опомнившись, ошарашено оглядывается по сторонам, резко разворачивается, спешно возвращается к креслу. Цепляет с его спинки худи, пулей вылетает из комнаты, сшибая дверной косяк и, кажется, со звоном опрокидывая пару бутылок, стоявших рядом на полу. Запрыгивает в ботинки, не уверенный даже, что это его, хватает бездумно с тумбочки у входной двери пачку сигарет и, проигнорировав необходимость надеть куртку, вылетает на улицу.  Ему плевать, как он сейчас выглядит со стороны, плевать, что сигареты чужие, и что он вообще-то давно не курит. Если сейчас он не охладит свой вскипевший мозг — и не только его — и не займёт чем-то рот, он за себя не ручается.  Перед глазами алым пятном, словно тряпка для разъярённого быка, снова и снова мелькает одна и та же картина: мокрый, дикий, разгорячённый Йере, гибко извивающийся на стойке, дразнящий, безумно притягательный и желанный, а рядом с ним бессменный спутник — Боян. Трогает того за зад, смотрит липко, трётся всем телом, едва ли не в трусы залезает. Марко хочется сжать волосы в кулак и орать. Он до сих пор не знает, что их связывало и связывает ли что-то сейчас, но извёл себя достаточно, ещё до начала тесного общения с Йере пересматривая бесконечные видео с их участием: живые, трепетные, настоящие. Смотрел и хотел так же. Просто друзья так не смотрят. Просто с друзьями так себя не ведут.  Какое же дерьмо. Руки потряхивает от скопившегося в теле напряжения, он не с первого раза справляется с зажигалкой, но наконец из неё вылетает спасительный огонёк. Марко жадно затягивается, выпуская дым вперемешку с паром в холодный вечерний воздух. Марко уходит прямо посреди танца, и Йере думает, что всё же переборщил. Останавливаться, правда, не думает, только снижает градус эротизма в своих движениях. Двигается уже с меньшей экспрессией и меньшим накалом, да и музыка сменяется. Настроение ушло вместе с Марко, снова оставляя Йере в этом забытом художником мире. Он знает, что тот ненадолго, вряд ли уйдёт насовсем, но он беспокоится.  Спустя минут пять он слезает со стола и наливает себе воды из графина, чтобы разбавить свою алкогольную кровь. Марко ещё не вернулся, но он старается дать тому больше личного пространства и не навязываться лишний раз. Для тактильного Йере это хуже пытки, но чужие сбивчивые извинения утешали, объясняли, что это не к нему не хочется прикасаться, а просто Марко совсем по-другому выражает свою привязанность.  Хотя, в особо грустные моменты Йере думал, что дело лично в нём, и что он себя прилично запустил. Мысли быстро отступали с успокаивающим шёпотом и тёплым светом от экрана, к которому он всё время пытался прикоснуться, но сомнения всё ещё остались. Когда Марко не возвращается спустя пятнадцать минут, и никто не признаётся, что его видел, Йере напрягается сильнее. В Хельсинки легко замёрзнуть даже в октябре, а тот вылетел в одной толстовке.  — Куда? — цепляет его Эрика в процессе надевания куртки. — Пойду Марко высматривать, вдруг поплохело, — объясняет он, принимая у неё из рук два стакана с коктейлями. — Ой, новые возмёшь, мне нужнее. — Если ему плохо, то это явно ни к чему, — хитро говорит она. — А кто сказал, что это ему? — хохочет Йере, пытаясь открыть спиной дверь.  При беглом осмотре вокруг дома Марко не обнаруживается, но зато он находится на террасе. Сидит в скрюченной позе, устало склонив голову. Йере медленно подходит к нему, присаживаясь на корточки и пытаясь улыбнуться в занавешенное волосами лицо. Они не двигаются, а мир вокруг наоборот: продолжает своё движение. Кто-то ходит, смеётся, кричит, а они остаются вдвоём на веранде, где словам будто нет места, а бал правит мягкий оранжевый свет, прогоняющий мрачные тени. Йере зависает: они наконец-то одни, и он не может налюбоваться. Он скучал, скучал так сильно, что сейчас ему сложно двигаться от осознания, что это реально. Он боится, что стоит ему дотронуться — и он не сможет почувствовать тепло чужого тела, будто он всё ещё глупо водит пальцем по экрану, а между ними сохраняются километры друг от друга.  Но он всё же тянется, и чужая ладонь оказывается тёплой. Марко не знает, сколько времени уже тут торчит, но холодный воздух постепенно проясняет голову, испаряя излишки алкоголя. Вместо слепой ярости приходит тянущая тоска. Стыд жжёт изнутри: ведёт себя, как девочка-подросток, сбежавшая в пылу вечеринки в неизвестном направлении, чтобы проверить, кто за ней побежит. И побежит ли вообще. Но, видит бог, такой цели он не ставил. Просто ему срочно потребовалось подышать и успокоиться. По обоим пунктам он задачу провалил: лёгкие только отравил табачным дымом, а поводов для переживаний стало ещё больше. Честное слово, он сам себя бесит. Казалось бы: веселись, пей, танцуй. Вот только как, когда всё, чего хочет истосковавшееся тело и разум — схватить, утащить и никому не отдавать? Не от жадности, не из чувства собственничества, просто потому что скучает так, что хочется лезть на стену. Йере и так видится регулярно с большинством из этих людей, а Марко всё равно приходится его с ними делить. Больно. Ладони касается что-то тёплое, мягкое, такое родное, но Марко всё равно дёргается. Сквозь штору из собственных волос он видит знакомые пальцы с яркими ногтями, и грудь наполняет тепло. Пришёл. Он всё же пришёл. Но оно тут же смешивается с горечью, а в голове навязчиво крутится: «Ну что, доволен? Отвлёк, выманил, заставил всех бросить. Всё испортил. Испортил!»  Испортил… Марко хрипло вздыхает, отбрасывает чёлку и поднимает взгляд. Йере сидит напротив на корточках и смотрит так пронзительно, что желание стукнуть себя чем-нибудь тяжёлым с каждой секундой возрастает в геометрической прогрессии. Сказать хочется слишком многое. Ещё больше — сделать. Для начала хотя бы просто поцеловать. Но Марко уже не уверен, имеет ли на это право. — Прости, — сипло выдавливает он. Голос от холода хрипит и падает в шёпот. Марко прокашливается. — Что вечно всё порчу… Я правда не хотел, но… не вывез.  Он накрывает чужую ладонь своей, пытаясь согреться и одновременно вернуть своё тепло в ответ, извиняясь за то, что он вот такой. Замечает, что Йере пытается ему что-то возразить, но поднимает палец вверх, прося подождать. — Я просто… — он чувствует, как колючие, ядовитые слова рвутся наружу, хотя он всеми силами хотел бы их проглотить, только бы не усугубить то, что уже успел наворотить. Но пьяно-отчаянный поток уже хлынул, и остановиться невозможно: — Одно дело, видеть это всё на экране, а другое — стоять рядом и смотреть, как твоего… как твоему… как человека, в которого ты влю… к которому испытываешь чувства, со всех сторон лапают другие. А ты сам ничего не можешь, хотя хочется охренеть как… Сам виноват, конечно, но… Мысли отказываются выстраиваться в ровный ряд, поэтому Марко просто говорит-говорит-говорит всё, что капля за каплей наполняло чашу терпения весь вечер. Но вот дамбу прорвало, и необратимый процесс запустился. Он чувствует, как в носу начинает щипать, поэтому прикрывает глаза и запрокидывает голову, чтобы предательские слёзы затекли обратно. Он чувствует себя жалким. И очень несчастным. — Я не… знаешь, я ведь правда не ревную. Или стараюсь так думать. Ну, то есть… — Марко запинается, выдыхает устало облачко пара и продолжает: — То есть, нет такого, что я смотрю на тебя с кем-то, и такой «чёрт возьми, да он же его хочет». Нет, конечно нет. Мы с тобой про это говорили, и я тебе… верю. Доверяю. Просто мне скорее… даже не знаю, обидно? Завидно? Слова царапают изнутри. Марко морщится, пытаясь переформулировать мысль, и одна слезинка всё же срывается с его ресниц. — Знаешь… — Марко сглатывает, пальцы на секунду цепляются за колено, ища опору, но быстро возвращаются на чужую ладонь, — в первую очередь я злюсь на себя. Что хотел бы быть с тобой рядом весь вечер, но как будто… забыл, как общаться с людьми. Что не могу расслабиться, не могу почувствовать себя в своей тарелке, хотя мозгом понимаю: это же твои друзья, они ничего мне не сделают.  Он качает головой, сжимая аккуратно тёплую ладонь, чтобы убедиться, что Йере ещё тут. Рядом. — Но я смотрю на них и думаю: вау, какие они все крутые и разные. А я… не такой. Тоже, наверное, неплохой, но совсем другой. И мне просто страшно, что здесь, сегодня, в сравнении, у тебя откроются на это глаза. Типа, знаешь, когда мы с тобой общаемся наедине, это не так заметно, но тут… — он снова вздыхает, и вместе с паром, кажется, наружу вырывается вся тяжесть, которая не позволяла ему подняться с эмоционального дна. Странным образом становится чуть легче, хоть и всё так же бесконечно горько. Как будто внутри что-то вязкое наконец отклеилось, и теперь можно хотя бы дышать. — Прости, что вываливаю на тебя всё это дерьмо в твой же праздник. Ты, наверное, уже успел пожалеть, что всё-таки уговорил меня сюда приехать, — голос дрожит от холода и от переизбытка эмоций. Марко наконец замолкает. Уголок губ криво тянется вверх, хотя улыбаться совсем не хочется. Его передёргивает от очередного порыва ледяного ветра, но он упрямо делает вид, что всё в порядке, и терпеливо ждёт ответа. Открывает покрасневшие глаза и смотрит прямо, сбрасывая привычную защиту и оказываясь перед Йере совершенно оголённым. Йере садится по-турецки прямо на пол, пока Марко выплёскивает наболевшее. Он хочет на это мгновение стать пластырем, перекисью, ибупрофеном, да хоть подорожником — только бы обеззаразить эту болючую ранку, что не даёт ему успокоиться.  Он кладёт голову на колени Марко, ластясь щекой о штанину.  — Тебе и не нужно быть таким, — мягко говорит Йере, поглаживая костяшки на руке. — Ни как я, ни как они, но как ты — нужно. Я…я…я… влюблён не в своё отражение, не в то, как ты на меня похож и в чём можешь… подражать? Подержать? Поддержать? В общем, не в схожесть и не в отличие. А в тебя. «Я бы спел тебе все песни о любви на всех языках мира, — думает Йере, — потому что во всех них я говорю о тебе. На финском, на хорватском, английском, немецком — на каком угодно, даже на птичьем.»  Он целует его в тыльную сторону ладони, потираясь о неё же: пытается спеть о своей любви через прикосновения, если не может сказать по-английски.  — Я знаю, что тебе трудно в чужой компании, даже если они… они… они хорошие и добрые, — успокаивает его Йере. — Я бы понял, если бы ты не пришёл. Уже потом подумал, что надо было взять Мартина или ещё кого с собой. Но ты здесь. И ты не один, а со мной. Просто… просто… я беспокоюсь, что тебе некомфортно и ты себя плохо чувствуешь. Ты можешь быть каким хочешь: грустным, весёлым, пьяным, трезвым, сонным, злым — все здесь ведут себя, как хотят. Просто иногда вести себя, как хочешь — это не про… не про… не про безрассудность, а про что-то такое.  Поднимает взгляд на Марко, смотрит ему в глаза, пытаясь передать весь возникающий трепет. Йере бы просидел весь праздник здесь, вдвоём, если бы тот только попросил, но он не просит. Он и сам бы хотел провести весь вечер с Марко, но напрягать его повышенным вниманием тоже не хочется — он теряется, переживает, что сделает что-то не так. Ну и как он может это что-то не так сделать? Это же Марко: энергичный и тревожный, дерзкий и стеснительный, восхитительный и нежный, и Йере бы провёл в его компании куда больше одного дня, одной недели, месяца и года.  «Я загадывал тебя на каждый день рождения, — говорит ему Йере поцелуями на запястье. Поднимается выше, — и на новый год, — целует другую руку, — и на упавшую звезду. Я загадывал тебя в каждом суеверном месте и под каждый колокольный звон.»  «И загадал бы тебя снова.»  Марко чувствует, как с каждым словом, с каждым прикосновением Йере метафорические тиски на его горле разжимаются, а с плеч падает если не гора, то два огромных валуна уж точно. Он не понимает, как у того это каждый раз получается: видимо, тревога тоже сдаётся перед его напором и непробиваемым спокойствием, понимая, что она ему не соперница. Никто не может тягаться с Йере. В глазах Марко уж точно. — Спасибо, — выдыхает он едва слышно, будто боится, что громкий голос может разрушить это хрупкое затишье. Вторит своим мыслям: — Не знаю, как ты это делаешь каждый раз, но просто… спасибо. Он осторожно, несмело даже вплетает пальцы в тёмную шевелюру, вновь вернувшуюся на собственные колени, и мягко проводит по ней. Чешет бережно за ухом, обводит его по контуру, задерживается подушечками на массивной серьге, скользит к скуле, а оттуда — к подбородку. Двумя пальцами приподнимает чужое лицо и тепло улыбается, когда встречает взглядом самые любимые голубые глаза. — Вставай, замёрзнешь же, — просит ласково и ждёт, пока Йере поднимется, чтобы затем последовать за ним.  Когда оба оказываются на ногах, Марко наконец обнимает его так крепко, как мечтал весь этот бесконечно долгий вечер, запуская заледеневшие руки под чужую куртку, накинутую прямо так, на голый торс. Чувствует, как Йере вздрагивает всем телом, и утыкается в сгиб шеи, невесомыми поцелуями собирая оттуда горстку мелких мурашек. Сдавленно мычит и жадно вдыхает запах. Чувствует, будто вернулся домой. — Если бы я вёл себя, как захочу, — шепчет жарко в самое ухо то, о чём думал всё время, — я бы уже давно утащил тебя за этот блядский ошейник в спальню и не выпускал бы оттуда до самого утра, — тяжёло вздыхает, прижимаясь ещё плотнее, — но я так не могу. Не могу лишить стольких людей счастья провести время с тобой, понимаешь? Даже Бояна, будь он неладен, — последняя фраза вылетает сама собой, и Марко прикусывает язык. Он рвано выдыхает, переводит дыхание, и, перебарывая себя, всё же озвучивает кое-что ещё, так сильно терзающее его: — К тому же… Я вообще не понимаю, насколько все вокруг осведомлены о… нас? И, честно говоря, пока не знаю, хотел бы я об этом распространяться или не особо. Он чувствует, как чужая спина напрягается от этих слов, и тут же успокаивающе поглаживает её, переходит на бока, рисует на них узоры самыми кончиками пальцев. — Тш-ш-ш, дай договорить, — шепчет почти умоляюще. — Я не хочу, не потому, что стыжусь нашей связи или что-то типа того. Просто я… никогда не был в отношениях с… коллегами, знаешь? С жутко популярными, невероятно горячими коллегами, — выдыхает нервный смешок, в котором горечи выходит больше, чем иронии, и сжимает тёплые бока чуть сильнее. — И очень боюсь всяких мерзких слухов, сплетен, грязи. Не хочу, чтобы кто-то опошлил то… светлое, нежное и сильное, что я к тебе чувствую.  Он снова отпускает, возвращая ладони к ласковым поглаживаниям, а голос срывается на совсем беззащитное: — Поэтому я не… не знаю, как себя вести. И кем ты бы хотел, чтобы мы, ну… были друг другу? От сказанной фразы про ошейник у Йере кружится голова: он представляет, как Марко тянет его за цепочку к себе, впиваясь властным, собственническим поцелуем. Ему нравится чувствовать себя таким желанным, необходимым и ведомым, воображать, что бы Марко с ним мог сделать, предоставляя ему себя целиком. От этого сам собой вырывается стон, не выдержав напряжения собственной фантазии. Подумать только — Марко может сделать с ним всё, что захочет, и эта грань между ними снова стирается. Несмотря на всю свою фривольность и непристойность, Йере сам для себя всегда был на первом месте, как и его тело, и поэтому идея, что им самим может распоряжаться другой человек, вызывает ужас, интерес, предвкушение и еле уловимое чувство спокойствия. Это больше возбуждает, чем пугает: он доверяет Марко полностью, и речь идёт не о позициях в сексе, а о самой мысли, что дикий самособственник Йере может себя передать в руки другого человека. Он ловит себя на ощущении, что примерно в этот момент родилось их общее «мы», в котором он уверен на всю тысячу процентов.  Возбуждение стирает любые мысли, любые образы, и он часто-часто дышит в плечо Марко, пытаясь не столько успокоиться, сколько заново собрать себя по кусочкам. Где-то в его голове уже не существует ни Йере, ни Марко, только универсальная песня о любви, которую они простанывают в унисон. Йере отвлечённо думает, что такой язык Марко точно понимает. — Прошу тебя, они меня видят в разы чаще, чем ты, да и общаются между собой нормально, найдут, чем заняться, — Йере закатывает глаза, кутая их обоих в свой пуховик. Потирается полувставшим членом о бедро, смеясь около уха. — А насчёт… насчёт занятости — я говорил, что несвободен, просто не говорил, что это ты. Могу сказать, могу не сказать. Я слухов не боюсь, тут… тут… тут главное, э-э-э, vittu, обоюдность? Я уверовал в наши отношения, а эти — поймут. Тут все друзья, они не понесут это в помойку. Нет, не в помойку…. В общем, сливать? Куда-то? Понимаешь? Язык заплетается, и думать о правильных словах даётся с трудом. Йере пьян то ли от алкоголя, то ли от близости с Марко — какая разница, они оба повышают градус крови, уничтожая любую мыслительную деятельность. Только от Марко пьянеть в разы приятнее, чем от самого дорогого виски. Тот кивает, понимая его спутанные попытки правильно донести мысль на их общем языке, и Йере расслабляется. Он идёт спиной в сторону входной двери домика, полностью забыв о коктейлях, оставленных на террасе. Утаскивает их обоих в тепло: Марко греет руки о его бока, да и сам он примёрз. Октябрь — не лучшее время года, чтобы шататься раздетым.  — А… — вспоминает Йере, когда они уже заходят в прихожую. — А что с Бояном? — Sranje, — шипит Марко, пойманный с поличным. — А нам обязательно говорить о Бояне, когда твой член только что тёрся о моё бедро? Ответом ему служит вскинутая в недоумении бровь. Марко раздосадовано стонет, понимая, что влип. — Боже милостивый… — он проводит по лицу ладонью, пытаясь привести себя в чувства, и, схватив Йере за запястье, тянет его подальше от шумной гостиной.  Они оказываются возле лестницы, ведущей на второй этаж. Марко нехотя отпускает Йере и облокачивается на перила в поисках дополнительной опоры. Набирает в лёгкие побольше воздуха, всё же сдаваясь: — Да всё с ним нормально. Весёлый парень, видно, что ты для него близкий человек, и вот это вот всё, — нарочито равнодушный тон на середине фразы даёт трещину. Марко сникает, уткнув взгляд в пол, и продолжает чуть тише: — Но я никак не могу выкинуть из головы то, что видел в тот год, когда вы вместе выступали. И после тоже. Да и сегодня... насмотрелся. Он сглатывает, чувствуя, как во рту пересохло. — Я не… я ни в чём тебя не обвиняю. Просто запутался, что у вас… что между вами… было? Есть? Не знаю… — он беспомощно машет рукой, словно пытаясь с её помощью найти нужные слова. — Вот и ляпнул на эмоциях, не подумав. Прости. — За что прости? Мы с ним спали пару раз, — как ни в чём не бывало говорит Йере, пожимая плечами. — У нас не было ничего серьёзного, просто… просто… просто хорошо проводили время. Сейчас и давно нет ничего. Никуда дальше не зашло, да и не хотели. Но да, мы хорошие друзья, — хохочет он, вспоминая, как слизывал соль с чужого плеча.  Томи проходит мимо, сказав, что пошёл на третий этаж спать, иначе сейчас блеванёт. Йере желает ему не захлебнуться. Где-то в пяти метрах от них Алекси агрессивно спорит с Эрикой, но вслушиваться в это нет никакого желания.  Он возвращает взгляд на Марко, и тот стоит поникший до такой степени, что Йере снова беспокоится, что тому поплохело. Эмоционально или физически — непонятно, но внутри вертится тревога, что это из-за его слов. Он не жалеет, что об этом рассказал, да только зудящее чувство, когда твоё прошлое влияет на настоящее, вынуждает себя стыдиться. Хотя Йере думал, что давно справился с этим чувством, что с ним что-то не так. — Оу… ну-у, окей? — Марко чувствует, как внутри от чужих слов что-то ухает вниз, падая прямо к пяткам.  Примерно чего-то такого он и ждал, но одно дело додумывать или догадываться, и совсем другое — слышать это из уст Йере. Неприятный червячок сомнения ворочается где-то под ложечкой. Марко бы сейчас многое отдал, чтобы отмотать время назад, вернуться на веранду, в тот момент, когда его бестолковый язык зачем-то решил выплюнуть чужое, набившее оскомину имя, и вовремя заткнуть себе рот ладонью. Настроение разом улетучивается. От беспокойства в чужом взгляде становится ещё хуже: Марко понимает, что Йере не должен оправдываться перед ним за своё прошлое, но никак не может выкинуть из головы то, что между ними двумя что-то было. Он смотрит на Йере, а воображение дорисовывает чужие губы на шее, чужие руки, скользящие по груди, всё ниже и ниже, чужой язык… Так. Хватит. Достаточно. Марко встряхивает головой, погоня липкие видения. Собирается с силами, натягивает на лицо робкую улыбку и тянется к Йере, мягко касаясь его плеча. — Слушай, — тот подбирается весь, смотрит напряжённо. Марко на миг замирает, по его лицу пробегает тень. — Не могу сказать, что я в восторге от этой информации, но... Спасибо? Что сказал честно. — Эй, — тянет Йере его за руку поближе к себе. Это зашло куда-то в неловкое поле, откуда срочно надо выходить. — Я не… Я не хочу тебе что-то не говорить. В моей голове, — прикладывает его ладонь к виску, — сердце, — к груди, — и даже здесь, — легко мажет чужой рукой по своему члену, — живёшь ты. Честно: мы вряд ли будем вести себя по-другому, это как-то… как-то такие… заигрывания давно часть нашего общения, но это ничего не несёт за собой… под собой… нет контекста, в общем. Как на сцене, понимаешь? Я просто… не отношусь к таким действиям как к чему-то са… сак… сакральному. И он тоже. Моё сердце — твоё сердце, и вот это мне больше важно. Йере оставляет его ладонь на своей щеке, поцеловав перед этим в самый центр. Снова ластится, прикрыв глаза. Он чувствует себя безнадёжно влюблённым и пытается отдать свою безнадёжность Марко. Может, тот его не примет — уйдёт, оставив Йере этой любовью проклятым, когда всё хорошо, но бессмысленно. Может, оттолкнёт, сбежав с праздника, и Йере понимает. Он неправильный, бесконечно испорченный, потянувшийся к человеку в надежде, что его тоже поймут.  — Я своё отдал тебе. И себя отдал, — продолжает он тихо с закрытыми глазами. Ему страшно, что стоит их открыть, а Марко там не будет, и Йере окажется глупо стоящим с какой-то другой ладонью. — Ты… ты… он — не ты. И никто не ты. Я не сравниваю, просто я всю свою жизнь искал хотя бы твоё подобие, а нашёл оригинал. Ну вот, опять оно: всего две фразы, а настроение Марко уже стремительно карабкается на Эверест прямиком из Марианской впадины. С одной стороны, такие резкие перепады высоты утомляют, заставляя хотеть стиснуть виски или убежать по лестнице вслед за Томи, чтобы спрятаться в самой дальней комнате. А с другой — Марко давно не чувствовал себя настолько живым. Йере раз за разом выдёргивает его из привычного кокона, заставляет смотреть на вещи под другим углом, расширяет границы допустимого — да просто переворачивает всю жизнь с ног на голову. И теперь Марко уже не согласен на меньшее. — А я нашёл что-то ещё более ценное, — выдыхает он в чужие губы, пальцами скользит по щеке и наконец целует, впервые за полтора месяца изнурительного пути в эту точку.  К чёрту всё и всех: бывших, настоящих, будущих. Пусть их голоса остаются где-то в гостиной — подождут. Сейчас есть только он и Йере, доверчиво вложивший своё сердце прямиком в ладони Марко. И он будет обращаться с ним бережно, как с самым ценным сокровищем. Йере жмётся плотнее, обвивая его талию руками и — Марко готов поклясться — расслабляется сразу всем телом. До это напоминавший каменное изваяние, сейчас он плавится от такой нехитрой ласки, и Марко окончательно отдаётся моменту: прикусывает то нижнюю губу, то верхнюю, языком проводит по кромке зубов, будто пытается вобрать Йере целиком, проглотить, растворить в себе. Тогда его точно не придётся ни с кем делить. От подобных мыслей Марко прыскает в поцелуй, а в следующую секунду, посчитав, что Йере достаточно потерял бдительность, решается на шалость. Медленно спускает ладонь с чужой щеки к шее, ловко нащупывает прохладный металл цепи, продевает указательный палец в кольцо и резко, уверенно тянет за него вниз. Оба глухо стонут в унисон. Из-за угла кто-то громко кашляет и, кажется, как-то комментирует происходящее, но Марко не улавливает слов. Ему уже абсолютно плевать. Если Йере уверен в своих друзьях и ему неважно, что о них подумают, то и он переживать не будет. Во всяком случае, сейчас на это тратить ни время, ни силы совсем не хочется. Голосов становится больше, но звучат они приглушённо, как сквозь толщу воды. И только подстёгивают Марко принять единственное верное решение. Он разворачивается спиной к лестнице и, нехотя отрываясь от чужих губ, ловит взгляд Йере. Мутный, потемневший, вожделеющий. Палец, всё ещё продетый в кольцо, рывком вверх заставляет цепочку натянуться с тихим бряцанием. Словно олицетворяет ту невидимую нить, что связала их однажды и — Марко надеется — будет только крепнуть.  Кожаный ремешок на чужой шее затягивается ещё сильнее, сбивая дыхание. Марко делает шаг. Ещё один. Тянет Йере за собой, медленно поднимаясь по ступеням и не разрывая зрительного контакта. Он идёт, ведомый не этим импровизированным поводком, а чужим взглядом. Даже не может посмотреть в другую сторону — только на Марко. Не замечает ни лестниц, ни коридоров, ни проходов: всё вокруг затихает, смягчается, оставляя их двоих чем-то единственным острым. И это режет Йере ножом, словно царапая на коре дерева их инициалы. Они у него тоже вырезаны: где-то под рёбрами, куда может дотянуться только Марко. Лента затягивается туже, и Йере улыбается, хохочет во весь голос, пытаясь догнать Марко, но тот держит его на расстоянии, дразнит, возбуждает. То тянет ближе за цепочку, то останавливает ладонью за шею. Это не оставляет от Йере ровном счётом ничего, лишь бесконечное желание быть в чужих руках и существовать только в них. Они у Марко сильные, крепкие, и Йере завидует, но не понимает, кому: то ли Марко, то ли сам себе, когда тот этими руками его так касается.  Йере наваливается всем весом, придавливая Марко к ближайшей стене. Скачет от перевозбуждения, пока его продолжают держать за цепочку, пережимая горло. Ему некуда деть всю эту энергию, поэтому Йере прыгает, смеётся, клацает зубами возле лица Марко и снова смеётся.  Когда он останавливается, сразу становится серьёзным. Медленно подходит к Марко, не сводя с него тяжёлого взгляда. Ему хочется Марко сожрать целиком, и Йере вплотную встаёт, не давая никаких путей отступления, чтобы у них обоих не было выбора. Марко держит на привязи — Йере прижимает. Он медленно кладёт руки на бока и целует в угол челюсти. Сжимает их так сильно, чтобы тот почувствовал на себе, каково это, когда любви так много, что ей не остаётся места в своём теле.  Йере целует его прямо в вену на шее, слишком нежно и взволнованно, посылая Марко все свои чувства вместе с кровью прямо к сердцу. Глаза сами собой закатываются, но Марко не позволяет себе расплавиться. Рано. — Ч-ш-ш, — шипит он змеёй, пытаясь усмирить чужой пыл. Он не для того терпел весь вечер, чтобы снова быть пригвождённым к стене.  Йере всегда говорил, что позиция для него не принципиальна, но как-то так вышло, что в прошлые разы вёл именно он. Марко оставалось только скулить и таять от желания, безоговорочно передавая контроль в чужие руки. Он понимал, что кончит, только когда Йере ему позволит, и это сводило с ума. Сегодня всё будет иначе. Сегодня Марко хочет подарить такие же непередаваемые ощущения Йере. Дать ему возможность испытать то, что чувствовал сам: насколько можно кайфовать, полностью доверяясь и отдаваясь другому человеку. И очень надеется, что тот не станет возражать против такого расклада. — Нет, милый. Сегодня мы играем по другим правилам, — мурлычет хищно в самое ухо. — Я слишком долго смотрел, как тебя трогают другие люди. Пришла моя очередь. Теперь он планирует стереть все чужие прикосновения своими. Чтобы не осталось ни следа, чтобы каждый понял: Йере принадлежит только ему. Как и он сам — весь, до последнего волоска — принадлежит Йере.  Одним слитным движением он меняет их местами: цепочку накручивает на запястье, дёргая Йере на себя, усмиряя, а второй рукой упирается в стену возле его головы, коршуном нависая над ним, и заглядывает в глаза. Переносит ладонь на чужой рот, зажимая его плотно, словно запечатывая: возражения не принимаются.  Но Йере и не пытается возражать, лишь мычит глухо, выгибается всем телом, поддаваясь, и смотрит широко распахнутыми глазами. В них плещется так много всего — азарт, вызов, дикое желание, — что Марко задыхается от нахлынувших эмоций. Он теряется: хочется сделать всё и сразу, но нужно выбрать вектор, хотя собрать мысли в кучу с каждой секундой становится всё тяжелее. К счастью, реакции Йере даже в таком беззащитном положении его направляют. Расширившиеся зрачки, тяжёлое дыхание, сбивающееся каждый раз, стоит Марко дёрнуть за ошейник, — всё это говорит громче любых слов. — Ja kipu kiihottaa, да? — шепчет он горячо. Возможно, Йере бы возразил. Как жаль, что говорить он сейчас не может.  Рука с намотанным на неё до упора ошейником тянет вверх, приподнимая голову и обнажая уязвимую шею. Кадык нервно гуляет по ней, то и дело ударяясь о край кожаного ремешка. Марко опускается ниже и в противовес грубой хватке мягко целует нежную кожу, царапая её щетиной, оставляя красные отметины, обозначая: здесь был Марко. Здесь он есть. Здесь он будет. Глаза закрываются, брови заламываются, а сам Йере жалко хнычет прямо в чужую ладонь. Возбуждение скапливается в одной части, у него подгибаются ноги, но упасть ему не дают — держат, пригвождая к стенке, и Йере оказывается распятым чужой страстью.  Спиной он чувствует твёрдую поверхность, а грудью и животом — гибкого горячего Марко. Йере извивается, продолжая мычать в ладонь от поцелуев в шею. Кажется, он сейчас сойдёт с ума. Тот то целует, то кусает, и, кажется, у Йере останутся следы. Он цепляется руками за сильные плечи Марко — иначе попросту упадёт. Тот от напряжения дрожит и разводит коленом его ноги.  Господи, что за демона он пробудил? Кое-как разлепляет глаза и сквозь мутную пелену смотрит на Марко: тот глядит на него из-под сдвинутых бровей, чёлка прилипла ко лбу, губы раскраснелись, и сам он часто-часто дышит. Он так прекрасен, когда возбуждён, и Йере улыбается в ладонь от того, что всё это именно он вызывает в Марко. Что он его начало и конец, причина и результат, награда и поражение. Йере думает, что не только ему нужен Марко, но и самому Марко нужен Йере. И это так удивительно: принадлежать кому-то, кто тоже принадлежит тебе.  Марко коротко целует его в висок, прикрыв глаза, а потом ухмыляется и переворачивает лицом к стене.  Руки всё ещё зажимают рот и тянут за цепочку на шее. Йере стонет, ладонь приглушает его звуки, и он откидывается спиной назад, стремясь прижаться к Марко теснее. Потирается задом о его вставший член, хитро вглядывается, повернув голову в бок. Марко натягивает цепочку сильнее, выбивая глухое «м-м-м», и Йере кончается как человек. Ему сейчас хорошо как никогда, находясь в руках любимого человека, задаривающего его той самой грубой нежностью, от которой невозможно дышать, думать, жить. Только любить. Это ни с чем не сравнимое чувство: на него сыпется пепел всех звёзд, на которые он загадывал желание, дует пламя праздничных свечей, летят новогодние фейерверки, но главное — — его целует Марко. Йере снова трётся задом о член, и Марко утробно рычит, утыкаясь лбом в тёмную макушку. Перед глазами пляшут белые звёзды. Кончики пальцев зудят, жаждут прикосновений, и Марко не видит причин этим желаниям не потакать.  Его ладонь напоследок дёргает цепочку на себя, вынуждая Йере запрокинуть голову, после чего он разжимает кулак и спускается ей ниже. Другой рукой он всё ещё плотно держит чужой рот закрытым. Марко намеренно не даёт ему произнести ни слова, понимая: стоит услышать хоть одно — и он сдастся, рухнет к чужим ногам, взорвётся, как сверхновая. Слишком много напряжения распирает его изнутри, слишком трудно удерживать непривычный для себя образ. Но Марко видит, как Йере плавится в его руках, изгибается, поддаётся, и именно это придаёт сил, помогая держаться до конца. Пальцы исступлённо водят по бедру, затем перемещаются вперёд и накрывают тугой выпуклый силуэт, топорщащий плотную джинсовую ткань. Йере сдавленно мычит, крутит бёдрами, пытаясь увеличить амплитуду, выпрашивая большее, и жарко выдыхает в ладонь. Марко всем телом вдавливает того в стену, грудью к спине, и наконец расстёгивает ширинку. Запускает пальцы под неё медленно, смакуя, и легко проводит вдоль всей длины поверх белья. Обводит головку, чуть сжимает, слышит, как Йере сипло выдыхает, и этот звук сносит крышу сильнее любого стона. А затем резко убирает руку. Йере разочарованно мычит, дёргается вперёд за ускользающим прикосновением. Марко усмехается, чувствуя, как его собственное тело бьёт дрожь. Смотрит на разворачивающуюся картину сверху вниз, тихо цедит: — Не так быстро, dragi moj. Он прикусывает мочку и вновь скользит пальцами к члену, на этот раз задерживаясь чуть дольше. Уверенными движениями распаляет Йере, чувствуя, как тот вибрирует под прикосновениями. Но стоит чужим бёдрам дёрнуться сильнее, Марко снова разрывает контакт, оставляя чужое тело изнывать. — Если мы сейчас же не избавимся от этого, — хрипит в чужую макушку, ненадолго возвращая ладонь, оттягивает резинку трусов и отпускает её со звонким шлепком, — боюсь, я умру. Так что веди в комнату. Но чур без фокусов, ясно? Молча. Он разжимает чужой рот, чувствуя на коже влажный след от слюны и горячего дыхания. Проводит по щеке, цепляя уголок губ пальцем и слегка оттягивая, а затем кладёт обе руки на плечи, разворачивает податливое тело обратно и вновь цепляет ошейник. — Ясно? — повторяет свой вопрос низким, севшим голосом, прожигая Йере взглядом. Дождавшись чужого заторможенного кивка, дёргает за кольцо, натягивая цепочку. — Тогда веди. В Йере что-то умирает и что-то рождается. Ему запретили говорить, ограничивают движения, не дают ничего сделать — и он чувствует себя свободным. Казалось бы, он всегда отличался раскрепощённостью, и подобная скованность только лишит его себя самого, своей экспрессии, но… но сейчас он будто обретает форму. Будто потерянный, теряющийся в самом себе Йере становится собой. Ноги не слушаются, но ему приходится подчинять их Марко. Он медленно идёт в сторону комнаты, не разрывая зрительного контакта. Йере чувствует себя избранным. Марко, этот красивый удивительный Марко, ведёт его куда-то, не показывая больше никому. Только ему, Йере. Он становится до того желанным, до того заветным, что Марко готов им полностью управлять.  Он тянет его за цепь — Йере улыбается. Затягивает туже, ограничивает, а становится только лучше. Он добровольно вверяется, чувствуя себя неуязвимым. Йере пошёл ва-банк, проиграл, у него больше нет ничего, но в этом ничего он находит столько смыслов, сколько нет во всей материи Вселенной. Йере спиной находит нужную комнату, открывает и почти валится на пол — но Марко снова тянет, и это вызывает громкий стон.  Как же мало для счастья надо. Йере хочет дотянуться до члена, чтобы избавиться, наконец, от этого томления, но Марко посчитает это за очередную выходку и прекратит с ним играть. Или нет?  Он облизывает губы и тянется ладонью к головке, продолжая смотреть в глаза. Приспущенные джинсы валятся на пол, трусы спускаются под мошонку, а рука медленно оттягивает член. Йере снова стонет, смотря прямо на Марко, продолжая тягуче изводить и себя, и его.  Марко тяжело дышит, бегает взглядом по всему телу. В полумраке комнаты это не слишком заметно, но Йере знает — он смотрит. Сейчас в его мире, в его голове, душе есть только он, только Йере. И он продолжает томно вздыхать, заполняя собой не только зрение, но и слух. Ласкает головку, спускается рукой по члену вниз к мошонке и поднимается обратно. Повторяет снова и снова, пока Марко ему позволяет это делать. Йере даже не уверен, что это его собственное желание — сейчас рулит Марко, и всё, что бы он ни сделал, будет только с его разрешения, даже собственное удовольствие.  И это чертовски возбуждает, снова вызывая сладостный скулёж. От представшей перед ним картины Марко давится воздухом. Конечно, он предполагал, что Йере не будет слушаться его беспрекословно — уж больно тот свободолюбив и всегда ищет возможность оставить последнее слово за собой. Но, если разобраться, то Йере ничего и не нарушил: Марко не запрещал ему ни двигаться, ни трогать себя. Только говорить и касаться его самого. И, разумеется, Йере нашёл нужную лазейку. Хотя, по правде говоря, даже этого он ему толком не запрещал. Просто не может. Да и не хочет. Йере прекрасен в своей непредсказуемости, в удивительности образа мышления. Йере просто прекрасен тем, что он — это он. Особенно сейчас, стоящий с небрежно приспущенным бельём и ласкающий себя. Марко никогда в жизни не видел ничего более органичного и завораживающего.  Красиво. А сам он, скорее, просто попытался примерить на себя не свою роль. Костюм явно оказался не по размеру, и сейчас Марко стоит как вкопанный. Благоговейно наблюдает за Йере: как он гладит головку, как сладко стонет и рвано дышит, как облизывает пересохшие губы, как искренне наслаждается происходящим, как жадно пожирает взглядом. Марко не знает, что делать дальше. Если он прекратит их игру, то может расстроить вошедшего во вкус и разогнавшегося Йере, сбив весь настрой. Только вот продолжать не остаётся никаких моральных сил. Вид взмыленного, перевозбуждённого Йере, заведённого до предела именно руками Марко, вместе с острым удовольствием вызывает неконтролируемый прилив всепоглощающей нежности.  Йере готов отдаться ему полностью, хочет его так сильно, что больше не может терпеть. Он доверяет Марко настолько, что готов вручить ему даже собственное дыхание. И это осознание решает всё. Йере не хочется подчинять. Его хочется любить.  Марко ослабляет хватку обессилевшими в одно мгновение руками, подходит вплотную, так, чтобы дышать одним воздухом на двоих, и аккуратно касается чужой руки на члене, убирая её в сторону. Обхватывает обеими ладонями лицо Йере и целует так нежно, как только умеет, вкладывая в поцелуй всю благодарность, признательность и то необъятное, что он вызывает в нём. От внезапной смены настроения Йере замирает, его руки безвольно повисают вдоль тела, и Марко пользуется моментом: медленно ведёт его к кровати, убеждаясь, что Йере выпутался из штанин, подталкивает бережно и, когда Йере ложится, забирается сверху, опираясь на локоть и нависая над ним. Коротко целует в кончик носа, прижимается своим лбом к его. Глаза начинает пощипывать.  Марко окончательно высвобождает из плена цепи кисть, плавно проводит ей по рвано вздымающейся груди. Обводит сначала один сосок, слегка надавливая, затем другой, и на несколько секунд задерживает пальцы в центре татуировки с эмблемой их любимой группы, чтобы перевести дыхание и хоть немного унять бешено колотящееся сердце. Чужое сердце под подушечками отбивает неровный ритм в ответ.  Йере под ним мечется, пыхтит, вцепляется в плечи, но продолжает покорно молчать. А Марко не думает останавливаться. Опускает ладонь ниже, гладит любовно шрамы, стараясь выразить всё своё восхищение чужой стойкостью и силой. Переходит на мягкий бок и едва удерживается от того, чтобы вонзиться в него зубами — столько чувств раздирает его изнутри. Но вместо этого Марко лишь касается губами, не целует даже, просто водит ими вдоль кожи, согревая дыханием. Лижет вокруг пупка и снова поднимается выше, запечатывая дорожку коротким поцелуем в солнечное сплетение. — Какой же ты красивый, — шепчет заполошно, жмурясь от переполняющих эмоций, — просто невыносимо. Марко говорит искренне: он правда считает Йере таковым. Это не красота в привычном её понимании, но все эти навязанные обществом стандарты меркнут и идут к чёрту, когда в игру вступает Йере. Он красив по-особенному: своей мягкостью и гибкостью, своей раскованностью и уверенностью, своей бешеной, сносящей всё на своём пути харизмой. Он невероятно сексуален, знает это и не гнушается пользоваться.  Марко боится даже представить, сколько раз он пересмотрел видео, где Йере, весь в чёрном, закутанный в длинную мантию, исполняет Ча-ча-ча под звуки симфонического оркестра. Кадр, где он протяжно облизывает свою руку в кожаной перчатке под истошный визг из зала, был засмотрен до прожжённых в экране дыр. И в этом весь Йере: в контрастах. Ему абсолютно плевать, где он находится — на рок-фестивале, в консерватории или у себя дома, — он остаётся собой и убеждает всех вокруг в собственном превосходстве. Но Марко знает, чего ему это стоит. Знает, что даже самая прочная броня иногда даёт слабину. Что за страстью и развязностью Йере скрывается уязвимое, нежное, хрупкое. И сейчас Марко больше всего желает дотянуться именно до этой его стороны. Напомнить Йере, насколько он для него красив.  Он влюблён, так головокружительно влюблён, мама дорогая. — Ajme meni, kako si zgodan… — слова вырываются сами собой. Марко даже не понимает, на каком языке, просто говорит, — ne mogu ti opisat koliko mi značiš… Марко шепчет что-то на незнакомом языке, выцеловывая его живот. Йере жалобно стонет — поцелуи такие мягкие, такие чувственные, совсем непохожие на то, что происходило минуту назад. Горячая страсть ушла на второй план, прислав себе на замену отчаянную нежность, которую Йере сложно выносить.  Он так привык быть на виду, привык демонстрировать свою эротичность и через такой флирт общаться с другими. В этом нет любви, это просто красиво и весело, в отличие от того, что сейчас делает Марко. Эта чуткость, трогательность, которыми он его задаривает, бьёт куда сильнее. Секс для Йере — способ хорошо провести время, а такая трепетная ласка — нечто большее. Куда шире, чем просто удовольствие. Поэтому он смущается, когда Марко относится к нему, как к чему-то хрупкому, и пытается опошлить, чтобы скрыть свою беззащитность. Ему страшно, когда Марко своей нежностью касается чего-то глубокого, личного.  В Йере никогда не было развито чувство стыда за своё развязанное поведение, но сейчас ему стыдно, когда Марко обезоруживающе срывает своей любовью слой за слоем всё то, что он оставил для себя. Марко видит, какой он слабый — и целует туда. Какой распущенный — снова поцелуй. Какой боязливый, ипохондричный, болезненный, разбитый, потерянный — на каждом качестве оставляет по следу. Он выцеловывает всё то, что Йере хотел от него спрятать, чтобы тот не ушёл. А Марко остался и принял Йере так, как он сам себя принять не может.  Он снова жалко мычит, не в силах со всем этим совладать. Марко его гладит, целует, а Йере почти плачет от того, что не верит своему везению. Тот касается лица ладонью, поглаживая скуловую косточку большим пальцем, и смотрит так… так… так… так, что у Йере не хватает ни финских, ни английских слов, чтобы это описать.  Это слишком. Йере почти кусает его за палец, но Марко возвращается ниже, гладит шрам от стомы, и в итоге Йере останавливается. Уводит голову в сторону, прикладываясь щекой о подушку и тяжело дышит. Лежит, уткнувшись носом в наволочку, прикрывает глаза и звучно выдыхает. Он сейчас заплачет, точно заплачет — Марко невыносимый, невозможный, и Йере вообще не понимает, как так получилось, что этот потрясающий Марко так сильно демонстрирует свою любовь к нему, Йере. Почему тот продолжает его целовать, любить, когда видит, что он… такой.  Йере всхлипывает то ли от подступающих слёз, то ли от уже измотавшего его возбуждения, то ли из-за этой мучительной нежности. Заламывает брови, сильнее зажмурившись, и снова то ли стонет, то ли хнычет. Марко слышит сверху надрывный всхлип и испуганно замирает, как олень в свете фар. Тут же отрывается от методичного процесса, который захватил всё его внимание, и торопливо подползает выше. Кладёт ладонь на щёку, прильнувшую к подушке, осторожно поворачивает голову. Вглядывается в чужие-родные глаза, поблёскивающие в полумраке от едва сдерживаемых слёз, и чувствует, как сердце разрывается на куски, начинает кровоточить.  Настолько чужеродными и неправильными ощущаются чужие слёзы. Его словно обдаёт ледяной водой: передавил, зашёл слишком далеко. Хотел выразить всё то, что чувствует, что бьётся в его голове каждое мгновение, стоит только подумать о Йере. Хотел показать, как он его видит, как ощущает. Как много он для Марко значит. А в итоге так увлёкся процессом, что не удосужился вовремя уловить чужое состояние. Ну и кто же он после этого… — Эй, — сипит он сдавленно, проглатывая подступающий к горлу ком, — посмотри на меня. Но Йере только сильнее жмурится, вертит головой из стороны в сторону и, кажется, вот-вот опять уползёт в свой кокон.  Проклятье. — Пожалуйста, — почти беззвучно, умоляюще шепчет Марко. Невесомо целует его в лоб, спускается ниже, поочерёдно припадая к сомкнутым векам. — Прошу… Йере медленно приоткрывает глаза. Марко шумно выдыхает.  Вновь гладит большим пальцем скулу, пытаясь забрать прикосновениями всё то, что терзает изнутри.  — Как ты? — спрашивает тихо, боясь услышать ответ. — Прости, я, кажется, переборщил? Мы можем прекратить, если тебе некомфортно… — Всё… всё… всё в порядке, — Йере легко улыбается: он не врёт, всё действительно хорошо, но эмоций становится так много, что держать их в себе становится тяжело. — Я просто… просто перевозбудился.  Он целует Марко в щёку. Пытается так же медленно и чувственно, как это делал сам Марко с ним. Обхватывает его руками и заваливает на себя, накрывая себя весом чужого тела. Буквально прячется от мира в чужих объятьях, потому что стал слишком уязвимым, и если не будет Марко — мир его растопчет. — И вообще, мне нельзя говорить, — хитро тянет Йере, шмыгая носом. Марко в руках замирает, не двигается, никак не отвечает, и приходится продолжать. — Нет, я в порядке. Это… это… от тебя. В смысле, я забыл как это — когда по любви и так мягко, понимаешь? Я плачу не от того, что мне плохо, а от того, что мне хорошо.  Йере гладит Марко по спине, чешет голову и всячески устраивается под ним, чтобы касаться каждого сантиметра его тела. Марко не шевелится, и Йере начинает опасаться, что у того от тревоги остановилось сердце.  — Не пугайся, ладно? — уговаривает он. — Я просто… просто… м-м-м, не привык к такому. Типа смущаюсь? — Йере коротко хохочет. — Сложно, ты знаешь, когда столько времени был только секс, а сейчас есть любовь, даже к тому, что сам от себя отдаляешь. Ну, я говорил: некоторые действия для меня не имеют… контекста, они просто есть, а ты… ты по-другому: показываешь, как я тебе дорог и нужен, когда я уже и забыл, каково это — чувствовать себя ценным, понимаешь? Это не… не… неплохо, в общем. Я плачу, потому что мне с тобой очень хорошо. Он целует Марко куда-то в висок. Прижимает к себе ещё сильнее, чтобы того растормошить и привести в чувство. Возбуждение, конечно, подспало, но сейчас между ними рождается что-то новое, и Йере готов подождать, потому что это новое — что-то очень исцеляющее их обоих. Марко просто лежит и дышит-дышит-дышит. Впитывает каждое слово, но ответить или хотя бы как-то отреагировать не получается. Тело будто ему не принадлежит — распласталось на Йере и отказывается шевелиться. Хочет просто молча чувствовать. И в этом положении настолько хорошо, что он бы провёл целую вечность вот так: укрыв Йере собой, в мире, где существуют только они вдвоём.  Мягкие почёсывания в волосах запускают по телу новую волну удовольствия, но не острую, не обжигающую — тёплую, чувственную, обволакивающую, заставляющую сердце отстукивать ритм чужого имени. Будь он котом — замурчал бы, чтобы дать Йере понять, что с ним всё в порядке, даже слишком. Жаль, что он не кот. Тогда причин вот так безмятежно лежать на нём, не слезая, было бы больше.  Но Йере ждёт реакции, и Марко лениво ёрзает бёдрами, издавая сдавленное, блаженное мычание и зарываясь носом в сгиб плеча. С усилием отрывает тяжёлую, налившуюся свинцом голову, тягуче целует подбородок, затем соскальзывает к губам. Возвращает ладони на бока и мелко поглаживает их.  Йере хочется трогать до исступления. Для Марко он — олицетворение безопасности, спокойствия, уюта. Дома. Даже когда его дом находится в сотнях, а то и тысячах километров.  — Volim te tako puno, — выдыхает он в миллиметре от чужих губ и, опомнившись, тут же переводит: — я хотел сказать, что люблю тебя. И удивляется сам себе: несмотря на то, что времени прошло совсем немного, что между ними города и страны, что они вот такие разные — сказать это оказывается проще, чем когда-либо раньше.  Подумать только, всего год назад он едва не женился, и где он сейчас.  Тогда ему казалось, что он живёт не свою жизнь. Благо, Бета, его замечательная, умная Бета, всё поняла раньше него самого и смогла уберечь их от опрометчивого решения. Марко ей искренне благодарен, хотя тогда злился страшно. Любил ли он её? Безусловно. Вот только — теперь он понимает яснее, чем когда-либо — говорить об этом ему было тяжело. Слова ощущались комом шершавой бумаги, царапающей горло, и произносил он их редко, просто зная, что от него этого ждут.  А сейчас он говорит, потому что хочет. Так сильно хочет, что слова сами рвутся наружу, распирая грудную клетку. Словно сидели на самом кончике языка, нетерпеливо дожидаясь, когда же их снимут с привязи. Как бы то ни было, Марко рад, что Бета была в его жизни, и что после всего они смогли остаться хорошими друзьями. Ведь именно она напоследок, перед расставанием, сказала ему то, что перевернуло его жизнь: искренне пожелала разобраться в себе. Кажется, у него это наконец-то получилось.  Тогда он пытался выбрать то, что считал правильным. Теперь же, впервые за долгое время, он выбирает то, что делает его живым. И по-настоящему счастливым.  Марко смеётся звонко, искренне, и рушится обратно всем телом. Просовывает руки под поясницу и стискивает так крепко, чтобы Йере понял его наверняка. Но, главное, чтобы он ему поверил. Сначала Йере слышит тарабарщину. Потом тоже её, хоть уже и на понятном ему языке, но мозг будто отказывается воспринимать информацию. Марко смеётся, стискивая его в своих руках, и Йере чувствует себя плюшевой игрушкой в руках у ребёнка. Не то, чтобы он против.  — Я… я… — слов не находится, он не понимает: как так получилось, что первым это выпаливает Марко ему. Марко. Ему. — Ты мне? Нет, понятно, что он сказал это ему, но всё равно это было как-то слишком неожиданно. То ли не верится, то ли хотелось в это верить так сильно, что становится страшно от реальности такой фантазии. Йере не понимает, как себя вести: говорить в ответ ему кажется глупым, а сам он чувствует себя неловко.  Не потому что он не чувствует этой же любви к Марко, а потому что это выглядит чересчур неуместным, будто в обязаловку. Йере бы говорил Марко о любви каждый день, но не в благодарность. Марко достоин явно большего, чем это тухлое встречное признание. Это не то «я люблю тебя», которое он действительно чувствует.  — Я понял, Пури, — в итоге улыбается Йере, оставляя поцелуй на шее. — Зачем ты это первым говоришь, как мне теперь себя вести? Он откидывается на подушку, закрывая глаза. По лицу расползается совершенно идиотская, глупейшая, самая счастливая улыбка из всех возможных видов улыбок, и Йере сжимает в своих руках плечи Марко, потому что выносить всё это сложно.  Надо же. Любит. Йере снова чувствует, как у него участилось дыхание. Ему кажется, что вместо лёгких поселилось какое-то блаженство, которое расширяется и расширяется с каждым его вдохом, с каждой секундой. И он гоняет его вместе с кровью к органам, мышцам, мозгу, замещая кислород. Дышать становится тяжелее, сердце стучит громче, а глаза снова режет, будто они сейчас вытекут прямо на постель. — Я тебя тоже, — тихо добавляет он. — Но, знаешь, не хочу, чтобы это выглядело так, будто мне просто нечего тебе сказать. Мне есть, что сказать, поэтому я по… пере… короче, подержу у себя эту фразу для другого времени.  Любит.  Йере снова смеётся и снова плачет: вытирает скопившуюся влагу в глазах о толстовку Марко, размазывая признательность, как слёзы. Йере думал, что его любовь для Марко в тягость. Висит на нём, куда бы он ни шёл и куда бы ни прятался. Думал, что ведёт себя слишком вызывающе для него, что Марко некомфортно. Что тот слишком чувствительный, и он перегружает и так тревожного Марко ещё и своими эмоциями. Ему никогда не хотелось быть другим человеком. Никогда не хотелось врать о своём состоянии. Никогда не было важно чужое мнение — если человек его не принимает, значит, и человек не его. Но с Марко ему волнительно: хочется показать самое лучшее, самое красивое, что есть в Йере. И в кои-то веки становится страшно, что другой человек может его отвергнуть. Йере хочет выреветь, выстрадать из себя все эти пожирающие его мысли, и он захлёбывается в смехе и слезах, наконец-то ими очищаясь. — Чш-ш-ш, ну ты чего, — бубнит Марко куда-то в район чужой подмышки, когда его голову начинает потряхивать вместе с телом Йере. А потом с удивлением обнаруживает, что собственные щёки тоже влажные от слёз.  Он приподнимается на локтях, одной рукой стирает подсыхающие дорожки, шмыгает коротко и подтягивается чуть выше. Проводит носом по подбородку, шумно дыша, ведёт дальше по скуле, вдоль уха и останавливается у самого лица, целуя Йере по-эскимосски, нос к носу. Марко не думает о том, как выглядит со стороны, просто делает. Словами всё, что мог, он уже сказал, теперь хочется подкрепить их действиями, пусть хаотичными и сумбурными, зато идущими от самого сердца. Честными. Он немного отстраняется, вновь нависая над Йере, чтобы поймать его взгляд. — Я тебя не тороплю, слышишь? — успокаивает, тепло улыбаясь и поправляя прилипшие к чужому лбу пряди. — И тем более не заставляю. Просто уже не смог держать это в себе.  Чуть сползает, кладёт подбородок на грудь Йере, доверчиво смотрит снизу вверх. Ждёт, когда он сможет перевести дыхание и хоть немного успокоиться.  Марко не знает, как ещё поступить, чтобы облегчить его состояние. Что бы он ни делал, выходит только хуже: гладит и целует — Йере теряется; говорит, что чувствует — и тот плачет, перемежая слёзы с надрывным смехом. Марко очень горько, что мягкого, ранимого Йере жизнь вынудила отрастить такую защиту, чтобы через неё никто даже не пытался прорваться. Но Марко, ведомый своими самыми искренними порывами, всё же сделал это — невольно пробился сквозь твёрдый панцирь и теперь видит, что всё это время скрывалось под ним. Вновь нестерпимо хочется стать котом, свернуться клубочком на груди и вытянуть всё, что болит и терзает. Залечить каждую ранку до единой. Но он всё ещё человек, и пока может только одно — дать Йере выплеснуть то, что копилось слишком долго. С остальным они будут разбираться постепенно, шаг за шагом. Главное — вместе. Для Марко это не в тягость. Потому что он любит. Потому что счастлив быть рядом, принимать настоящего Йере и знать, что именно ему он готов довериться целиком.  Потому что Йере его тоже. Он мог не произнести этого вслух или посчитать, что его слов было недостаточно. Но для Марко важнее любых слов то, как тесно Йере прижимается к нему, позволяя увидеть всё, что скрывал от этого мира так долго. Постепенно грудь Йере перестаёт ходить ходуном. Он протяжно выдыхает, всё ещё сбиваясь из-за не до конца затихшего в груди шторма, и наконец переводит взгляд вниз. Марко внутренне умирает от того, сколько видит в глазах напротив: трепет, нежность и ту самую искреннюю теплоту, которая способна растопить любые ледяные стены. Когда Йере осторожно приподнимает руку, Марко довольно жмурится, подставляя макушку и потираясь ей о ладонь. Пальцы едва касаются кожи, но этого уже оказывается достаточно, чтобы весь его мир свёлся к одному простому жесту. В эту минуту Марко особенно уверен: они наконец оказались в той точке, после которой дальше всё непременно будет хорошо. Когда с рассеянных почёсываний головы Йере переходит на более осмысленные лёгкие поглаживая шеи, Марко боязливо нарушает сложившуюся тишину: — Порядок? Живой? — спрашивает он. Дождавшись короткого кивка, уточняет: — Пообнимаемся и ляжем спать, или?.. — Нет-нет-нет. Не-е-ет. Не-а. Нет, — качает головой Йере. Потирается уже обмякшим членом о чужое бедро. — Сопли сексу не помеха. Дай мне пять минут. Йере опускает голову обратно на подушки, закрывая глаза. Продолжает наглаживать Марко руками. Тело протестует против перемен его настроения — голова раскалывается, да и вообще он чувствует себя обезвоженным. Ему нужно прийти в себя. Хочется петь, спать, смеяться и плакать, но больше всего ему хочется Марко. Не в том вульгарном и пошлом смысле, а совсем иначе: они соприкасаются куда глубже, куда искреннее, чем просто телами. Йере искал эти касания во всех друзьях, во всех прошлых отношениях, в каждом взрыве толпы на концертах, а нашёл в нём, в Марко.  Йере страшно, но он может доверить это чувство. Он никогда не скрывал ни одно из своих переживаний ни от друзей, ни от семьи, ни от поклонников, честность — лучшая защита и лучшее оружие, но с Марко не хочется ни нападать, ни защищаться.  Просто быть. Просто хочется. И он ластится: прижимается всем телом, мелко-мелко осыпая поцелуями макушку. Подтягивает к себе выше, бегает взглядом от глаза к глазу и целует — медленно, долго, протяжно. Забираясь руками под толстовку и майку в попытке стать ещё ближе, будто пытаясь сквозь кожу добраться до сердца. Он бы разорвал эту дурацкую оболочку, обнажая Марко ещё сильнее, как он сам вытащил всё нутро наружу, но может только стянуть толстовку. Йере и сам обнажён, и речь здесь вовсе не про одежду, хотя от неё тоже хочется избавиться. Про помеху Марко бы, конечно, возразил: он не уверен, что после такой эмоциональной мясорубки секс — хорошая идея, но не сопротивляется выбору Йере. В конце концов, именно его перемололи жернова до состояния крошева, и уж кому как не ему знать, чего он хочет и как себя чувствует. Поэтому он не сопротивляется, когда Йере стягивает с него толстовку. Градус в комнате и так повышен: от сложных разговоров, от близости их тел, от остатков алкоголя в крови, в конце концов. Марко лишь благодарно выдыхает, когда ненужный кусок одежды улетает куда-то в сторону двери. Он припадает обратно к губам Йере, постепенно разгоняясь от утешающей нежности до томительной чувственности. Казалось бы, только что оба ревели, а возбуждение уже начинает возвращаться, концентрируясь внизу живота и тесня пресловутых бабочек.  Когда-нибудь он точно сойдёт с ума: ну невозможно, чтобы такие перепады прошли бесследно для нервной системы. Но сейчас он об этом думать не хочет. Сейчас он хочет Йере. В любом из возможных вариантов. И Йере, похоже, тоже начинает возвращаться в строй. Движения его рук становятся резче, смелее. Они хаотично блуждают по телу: оглаживают плечи, сжимают бицепсы и наконец нетерпеливо залезают под майку, задерживаясь на боках. Марко мелко вздрагивает, надеясь, что Йере сейчас достаточно расфокусирован, чтобы не заметить его смятения. Отрывается от поцелуя, приподнимается, неосознанно поправляет задравшийся низ майки и усаживается на чужие колени, перехватывает ладони и фиксирует их над головой одной рукой. Заглядывает в лицо, и взгляд невольно на мгновение падает на ошейник, с которого всё и началось. Может, историю стоит закольцевать? Пальцы вновь сами тянутся к цепочке, но не дёргают, не душат, а лишь невесомо проводят по коже вдоль ремешка. Йере не сдерживает рваного выдоха. — Скажи, чего тебе хочется? — мурлычет Марко низко, пряча за напускной уверенностью своё секундное замешательство. — Что мне для тебя сделать? Йере облизывает пересохшие губы. Рука Марко лежит на шее, и ему хочется, чтобы тот затянул цепочку потуже. Не просто хочется — Йере это нужно настолько, что он готов об этом позорно умолять. Собственные руки в плену где-то за головой, он даже не знает, где: Марко держит их, и Йере чувствует себя восхитительно обезоруженным.  — З-затяни, — голос дрожит. Он шумно сглатывает, ёрзает на постели, придавленный чужим весом. Йере капитулировал, сдался — он здесь ничего не думает, не решает, не делает, только чувствует. И эти чувства рушатся на него. Возможно, он пожалеет об этих эмоциональных горках, которые сам себе устраивает. Не скорее всего — точно, но пока Марко на нём восседает, на это становится плевать. — Пожалуйста.  Он просит, умоляет: ему нужно, чтобы Марко задарил его своей страстью, чувственностью. Йере хочет сгореть, чтобы от них обоих остался только пепел. — Пожалуйста, — снова пытается, дёргаясь навстречу. Тот дразнится, водя пальцем по шее, но не трогая цепочку. Ладонь всё ещё держит руки, и Йере готов унизительно просить снова и снова. Марко лишь целует его в шею. — Марко, пожалуйста.  Йере уничтожен, беззащитен, абсолютно беспомощен — Марко может делать с ним всё, что хочет, и он делает. Играет, как на гитаре, выцеловывая аккорды, когда Йере звучно стонет. Это не пытка — это подарок, его обездвиженность делает его нужным, необходимым. Каждая секунда, каждое движение приносят ему наслаждение, потому что он знает — им дорожат. — Марко-о-о, — стонет Йере, вымаливая, чтобы Марко затянул эту злосчастную цепочку. Тот держит его за шею, страстно целует, но продолжает томить в этом нервном ожидании. Как Марко захочет, так и будет, Йере остаётся только жалко просить его о милости. И он рад: он сейчас полностью во власти другого человека, который избавляет его от себя самого. — Пожалуйста. Пожалуйста. Йере хнычет, едва ли не слёзно умоляет, и Марко готов заскулить от того, как мелодично это звучит. Будоражит, возбуждает, заставляет вскинуть лицо к потолку, лишь бы перевести дыхание. Невозможный, совершенно кошмарный человек: лежит под ним, обездвиженный и измождённый возбуждением, а всё равно власть имеет такую, что впору умолять уже самому Марко.  Умолять просто быть рядом.  — Сейчас, сейчас… — шепчет Марко заполошно, но, вопреки словам, отстраняется. — Но для начала мы сделаем это, хорошо? Он отлипает от чужой шеи, поднимается и отползает к ногам. Йере приподнимается на локтях и растерянно смотрит. Марко цепляет двумя руками приспущенное бельё, коротким кивком прося Йере приподнять бёдра. Тот слушается, и Марко рывком стягивает сразу всю одежду, оставляя Йере лежать в одном лишь ошейнике.  — Вот так, — со свистом выдыхает Марко, возвращаясь к нему.    Встряхивает головой в попытке хоть немного прийти в себя и повинуется чужому желанию: царапает коротким ногтем ключицу, затем продевает палец в кольцо и резко дёргает. Йере мычит блаженно, и Марко готов кончить прямо сейчас, прямо от этого звука, настолько он отключает все отделы мозга, кроме того, что отвечает за концентрированное удовольствие.  Уже привычным движением он наматывает цепочку на запястье, затягивая ремешок до упора, коротко клюёт в губы и тягуче спускается ниже. Выцеловывает дорожку вдоль груди, скользит к пупку, добирается до паха. Останавливается. Не отводя прямого взгляда, не моргая, высовывает язык и проводит им плашмя по крепнущему с каждой секундой члену. Йере закатывает глаза и откидывается на подушку. Марко тянет его за цепь к себе.  — Смотри на меня, — шепчет, обдавая член горячим дыханием. — Пожалуйста, смотри.  Не приказывает даже — молит. Кажется, если Йере отвернётся, всё утратит свой смысл. Марко хочет тонуть в этих глазах, питаться каждой эмоцией, возведённой в абсолют, видеть подтверждение любви и желания и ловить его снова и снова. И Йере смотрит. А Марко продолжает обводить языком пульсирующие вены, поднимается к головке, играет с уретрой и смотрит-смотрит-смотрит в ответ. Любуется, как рвано движется грудь, как зрачки расширяются до предела, как руки, вцепившись в покрывало, сжимают его до тремора в костяшках.   Свободной рукой Марко повторяет путь вдоль тела, который только что прошёл губами, и подносит её ко рту, облизывая два пальца. Спускает ладонь ниже и слегка надавливает на вход, массируя снаружи, но не проникая.  Сверху раздаётся отчаянный рык, бёдра Йере взмывают. Марко едва успевает отпрянуть, чтобы не получить членом по носу. Он успокаивающе поглаживает внутреннюю часть бедра и возвращает руку. Вскидывает голову: — Да? Нет? Смазка? — выпаливает он очередью, уже едва соображая от эмоционального перевозбуждения.  Он вовсе не думает о том, чтобы Йере овладеть. Более того, собственный изнывающий член будто перестаёт существовать. Все его органы чувств сейчас направлены на Йере и только на него. Он хочет задарить его таким наслаждением, чтобы в голове не осталось ни одной дурной мысли, кроме бьющего набатом имени Марко. — Да-да-да, — глупо повторяет Йере. Ему уже невтерпёж: он настолько перевозбуждён, что не задумывается над тем, что ему сказали. Он может только повторять простые слоги, потому что нормальных слов в голове не осталось. Елозит задом по чужой руке, пытаясь получить больше, гораздо больше, чем есть сейчас. Тягуче снова произносит: — Да-да-да.  Марко никак не двигается, наверное чего-то ждёт. Йере воет, опускает взгляд куда-то к паху, а там Марко, который вопросительно смотрит. Что ему надо? Что надо? Что?  — Что? — спрашивает он. Марко повторяет свой вопрос, и Йере глупо кивает, снова приговаривая да-да-да. — Где?.. Vittu, а? Он шумно сглатывает, промаргивается, пытаясь вспомнить, где что находится. Рюкзак остался в коридоре: Йере подозревает, что презервативы и смазка где-то там. Будет обидно, если ошибся. Он сбивчиво говорит Марко, где лежит рюкзак, и тот отходит, оставляя голого Йере одного на постели.  Йере не знает, чем себя занять, пока Марко копошится в прихожей, и ему приходится гладить свои бёдра, чтобы унять этот зуд в руках, ногах, теле, голове. Сердце лихорадочно бьётся: разгоняет вместе с кислородом возбуждение по телу, и Йере задыхается. Не от стянутой цепочки на шее, а от того, что Марко с ним делает. Это лучше любой асфиксии, любых стимуляторов, лучше всего, что у Йере когда-либо было и когда-либо будет. Он стонет, не в силах выдерживать это состояние в одиночку, и как сирена пытается завлечь Марко обратно.  Когда тот возвращается, Йере замечает, что он полностью в одежде. Нет-нет-нет, только кожа к коже, Марко должен почувствовать насколько он распалился. Должен-должен-должен.  Марко ложится, снова нависая над ним. Целует невыносимо нежно, протяжно, и когда он пытается сползти вниз — Йере останавливает его.  — Нет-нет-нет, — торопливо говорит он. Расстёгивает трясущимися руками ремень, пытаясь стащить брюки, задирает вверх майку и потирается всем своим телом о него. Марко снимает штаны с бельём, но с майкой медлит, бормоча что-то невнятное, что до Йере сейчас дойти не способно. До него не факт, что крик дойдёт — слишком… слишком. На вторую попытку снять майку Марко пробует его отвлечь — снова целует, обхватывая лицо ладонями. Йере почти ведётся, когда одна рука пропадает со щеки и спускается ниже. Марко снова оглаживает вход двумя пальцами, и Йере в каком-то полубезумстве пытается на них насадиться, забыв и про смазку, и про комфорт, зато снова вспомнив про майку. — Снима-а-ай это дерьмо, Пури, — тягуче шепчет ему Йере на ухо. — Сними, иначе я её порву. Чужая горячечная просьба бьёт Марко арматурой по затылку. Вот это его и пугало сильнее всего. До стынущей крови, до трясущихся поджилок. Он так рассчитывал довести Йере до того состояния, где всё растворится и смажется в одном сплошном ярком пятне, что теперь, пойманный с поличным, замирает и судорожно перебирает в голове все варианты развития событий. Стыд за собственное тело душит, мешая мыслить рационально.  Он боялся, так чертовски боялся, хоть и знал, что рано или поздно окажется с Йере в этой точке. И только удивлялся, как в предыдущие разы у него получалось филигранно с этой темы соскочить. Всё-таки, секс в публичных местах имеет определённые преимущества. Но, очевидно, такой вариант не подходит на каждый раз. Поэтому Марко возобновил визиты в зал, гнал себя до изнеможения, оставляя там все силы. Перед Йере хотелось быть лучшей версией себя. Вот только предательский животик и бока, проступающие всякий раз, стоило надеть что-то ýже оверсайза, всё не уходили. Руки покрылись рельефом, ноги его и не теряли, а вот живот… Йере выжидающе смотрит сквозь мутную поволоку вожделения. Красивый до невозможности, шальной, шумно дышащий. Ему сейчас, похоже, тяжело соображать, но даже в таком состоянии он что-то чувствует. Разметавшийся по постели, потный, распалённый — но чувствует. То, что до этого казалось подарком судьбы, сейчас кажется её проклятьем. Ну вот почему он такой? Марко болезненно жмурится.  Ему сложно, так чертовски сложно отказывать Йере, и сейчас этого делать не хочется вдвойне. Но стыд болезненно тянет под ложечкой, и он мечется взглядом, лихорадочно пытаясь придумать хоть что-то.  Йере времени на раздумья не оставляет: нетерпеливо тянет за ткань, демонстрируя серьёзность намерений разорвать несчастную майку, швы жалобно трещат в подтверждение озвученной угрозы. У Марко не остаётся выбора. Он сдаётся. Ну, хотя бы одежда будет цела.  Резким движением он скидывает её, стараясь, чтобы Йере как можно меньше видел результат слабости собственной воли. Ладонью инстинктивно прикрывает живот, защищаясь, и тут же ныряет вниз, между чужих ног, чтобы продолжить.  Отвлечь, срочно отвлечь.  Он сгребает в кулак смазку, выдавливает щедрую порцию на пальцы, греет немного, растирая, и только потом подносит их к Йере, стараясь не причинить лишнего дискомфорта. Осторожно погружает указательный палец на одну фалангу, одновременно вбирая в рот сочащуюся головку. Йере стонет, вновь откидываясь на подушку, но в этот раз Марко уже не просит на него смотреть, наоборот, облегчённо выдыхает, приступая к методичному процессу. Вводит палец глубже, нащупывает простату и, услышав следующий отчаянный, надрывный стон, только тогда позволяет себе расслабиться. — Ты м-меня не обманешь, негодник Марко-о, — со стоном произносит Йере, срываясь в конце на неожиданный даже для себя визг. Марко играет с ним: заставляет забыть всё вокруг, кроме него самого. Кроме его рук, губ, пальцев — в мире нет больше ничего, только Марко, и Йере почти забывается, но Марко выглядит не как человек, который процессом наслаждается, а скорее как тот, кто пытается запудрить мозги. Такое Йере не нравится. Секс прекрасен, когда оба включены в происходящее и оба кайфуют, а не так, когда один другого пытается отвлечь ласками. — Я всё ви-и-идел.  Марко в ответ только ускоряется, и не сказать, что на Йере это не действует — он почти захлёбывается стонами, забывая, что говорил минуту назад. Через следующую уже вспоминает, но когда Марко глубже пропускает член в горло, снова забывает. Марко дурачит, морочит — самая искусная ведьма во всей Хорватии, — и Йере рад обманываться, но сквозь липкую, вязкую пелену возбуждения всё же думает, что он так не хочет. Нет-нет-нет. Марко добавляет второй палец — становится плохо. Тот двигается до болезненности неторопливо, размазывая Йере по постели. Хочется больше, глубже, сильнее — он цепляется руками за плечи, просительно хныкая. И в момент, когда Йере уже почти готов вымаливать прекратить его мучить и выдолбить всю дурь — взгляд фокусируется на лежащей в стороне майке. — Нет-нет-нет, — говорит Йере, хотя ему хотелось кричать да-да-да. Марко останавливается, выпускает член изо рта, но пальцы не убирает. Смотрит на него невыносимыми оленьими глазами, вынуждая Йере рычать от досады. Будто бы не понимает, в чём дело, будто бы тревожится, очень искренне, Марко, спасибо. Йере неосознанно подмахивает бёдрами в попытке сильнее насадиться, получить больше удовольствия, и ему стоит громадных усилий себя остановить, а не унизительно и несчастно выпрашивать продолжения. — Я не хочу. В чём дело? Что не так? Стоит Марко услышать чужое «нет» — рука тут же замирает, а внутри что-то обрушивается, хороня под завалами собственное сердце. Йере всё ещё пытается насадиться на его пальцы, но сам он не может пошевелиться — тело словно сковало железными цепями. «Я не хочу.» Нужно ли говорить, что Марко в очередной раз за этот чертовски длинный вечер уверен, что всё испортил? Стоило ему снять майку — и Йере больше его не хочет. Именно такая цепочка выстраивается в голове. Он жалобно заламывает брови, аккуратно вынимает пальцы и отползает от Йере, садясь на пятки где-то в районе чужих ног. Накидывает на живот декоративную подушку, забившуюся в угол. Сверлит покрывало взглядом, гипнотизирует стёганый узор и не может вымолвить ни слова.  Он понимает, что Йере не тот, кто выгонит его сейчас взашей, всё-таки совсем недавно тот признавался ему в чувствах, и Марко не сомневается в его искренности. Вот только всё равно ощущает себя жалким обманщиком. Гораздо честнее с его стороны было бы сразу продемонстрировать Йере, с кем тому придётся иметь дело, но страх увидеть хоть крупицу отвращения в чужих глазах это желание стёр в пыль. Он надеялся протянуть дольше. А теперь сидит, едва дыша, и мнёт пальцами несчастную подушку, будто сжимая в ней себя самого. Ему нечего ответить. Точнее, есть, но сил произнести это вслух не находится. «Во мне. Дело во мне. Со мной всё не так». Марко почти физически ощущает, как тишина давит, превращая воздух в густой, вязкий кисель. Внутри всё выворачивает. Как подросток, застигнутый за чем-то постыдным, Марко вжимает подбородок в грудь, машинально подтягивает колени ближе, чтобы прикрыться сильнее. Думает, что глупо было вообще верить в то, что он может быть желанным. Он пытается собрать себя по кусочкам, придумать хоть какие-то слова оправдания, но всё звучит одинаково беспомощно: «прости», «я не хотел», «я пойму, если ты…». В голове они расползаются чернильными пятнами, и от этого становится ещё хуже. — Марко? — тот сидит, сжавшись в комочек на краю кровати. Избегает смотреть в глаза, пряча взгляд где-то в покрывале. Отгородился всем, чем можно — коленями, подушкой, расстоянием. Йере приподнимается на локтях, и Марко на это движение ёжится, будто пытаясь отползти ещё дальше. Приходится проморгаться, чтобы точно удостовериться, что всё реально и у него от переизбытка впечатлений не поехало сердце. Хотя, если бы он отъехал — вряд ли бы загробный мир выглядел, как отсевший от него то ли в панике, то ли в истерике Марко.  Йере усаживается перед ним на колени, пытаясь поймать взгляд. Тот смотрит куда-угодно, только не прямо, и Йере не понимает, что пошло не так. Тянется рукой к ноге, но тот от прикосновения дёргается, будто побитая собака, увидевшая палку. Он что-то сделал? Обидел? Почему? Ему не понравилось, что его назвали негодником? — Эй, Пури, — пытается мягко подползти к нему ближе, но тот только жмурится. Йере боится до него дотронуться, чтобы не напугать ещё больше, поэтому просто подсаживается рядом, приникая плечом к плечу. Пытается заглянуть в лицо, но Марко отворачивается — не даёт на себя смотреть, вынуждая Йере хмуриться. Хочет будто ещё дальше отсесть, но места уже нет. Йере легко прикасается костяшкой к плечу, поглаживая бицепс. — Что случилось? — М? — сдавленно мычит Марко, опасливо косясь глазами в сторону Йере. Тот выглядит настолько обеспокоенным, что Марко теряется. Он же сам… только что… — Ты сказал, что не хочешь, и я… Он сбивается, не находя слов, чтобы объяснить всё происходящее, не задев при этом ненароком Йере. Тот вскидывает брови, как бы безмолвно подталкивая продолжить. От чужой участливости хочется взвыть. Вместо этого Марко дёргает уголком губ, пытаясь изобразить улыбку, но выходит жалкая гримаса. Он запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену, и всё же выдавливает хриплое: — Прости… я просто… стесняюсь? Наверное так, да, — пальцы мнут подушку. — Не тебя, себя. Знаю, глупо, понимаю, что тебе, скорее всего, всё равно, но в голове… по-другому. Он переводит дыхание, будто решаясь добить мысль, и говорит ещё тише: — Я испугался, что ты увидел, ну, меня и… передумал… — Я не… я не… я не хочу вот так, когда тебе не нравится, а ты продолжаешь что-то делать из-за меня. Это же мы, понимаешь? Просто секс я не хочу — я хочу с тобой и тебя, я не могу передумать, — поясняет Йере, продолжая водить пальцем по коже. Целует куда-то в плечо, задерживая губы так долго, как только можно. Он пытается, как кот, бодать его головой, чтобы успокоить, показать, что «эй, я здесь, ты с этим дерьмом не один». Марко жмурится, делает вид, что всё нормально, и Йере это очень сильно не нравится. Зашуганный, скованный Марко скоро будет бояться сделать лишний шаг, чтобы не дай Боже не навредить никому. Слишком осторожный, слишком оберегающий других людей: он кидает себя на амбразуру этих раздоров, лишь бы никого не зацепило. Это мило, но так по-дурацки: самый красивый человек во всей Европе стесняется своего тела перед мистером пузо-на-выкате. Йере хочет с ним поменяться, чтобы Марко увидел, каким красивым он его считает. — Чего стесняешься? Что ты жрёшь? Марко непонимающе вылупляется на его последнюю фразу, и Йере понимает, что сказал что-то не то. — В смысле… Что… что… что тебя жрёт? Правильно? Да? — Я не… Ох, чёрт, дай мне минуту, — сокрушается Марко, роняя лицо в ладони. Трёт с нажимом, агрессивно зачёсывает волосы назад в надежде, что это поможет прояснить поплывшее сознание.  Перепады настроения за этот вечер уже грозятся побить все мыслимые и немыслимые мировые рекорды. — Я тоже хочу тебя. Очень сильно, как никого никогда не хотел. И мне хреново, что из-за меня всё в очередной раз сворачивает куда-то не туда, просто… O moj bože! — Марко с силой давит основаниями ладоней на закрытые глаза и горько вздыхает. — Типа, у меня нет проблем с тем, чтобы принимать внешность других людей. Каждый человек уникален и прекрасен по-своему и всё такое, но сам… но я… Ох… — переводит устало-виноватый взгляд на Йере, — я имею в виду, когда я смотрю в зеркало и вижу, во что я себя превратил… Мне сложно, в общем. Смотреть на свои старые фотки и видеть, каким я был… А сейчас… ну… вот. Он откидывает несчастную подушку в сторону и демонстративно проводит ладонями вдоль тела. Едко, колко. Мол, вот, смотри, разве ты этого не видишь?  — Я ведь, знаешь, даже в море толком купаться не могу… Только если вокруг никого нет или, ну… в футболке, — добавляет он, бурча себе под нос. — Это такая срань, если честно, но пока с залом как-то не складывается. А раньше я всё это так любил… Ну и да, жру я немного, но был бы толк… Йере слушает внимательно, хмурится каким-то своим мыслям, морщится. Марко кажется, что это потому, что он выбросил подушку. Он уже наклоняется, чтобы поднять её обратно, но чужая ладонь, сомкнувшись на запястье, не даёт ему этого сделать. Тянет мягко на себя, и у Марко не остаётся ни малейшего морального ресурса на сопротивление. Он капитулирует: бессильно опускает голову на плечо Йере, пытаясь одновременно и оправдаться, и успокоиться. Внутри всё ещё бурлит, но Марко уговаривает себя взять паузу, позволяя им обоим перевести дыхание. Йере гладит голову Марко, расположив её на своём плече. Валится вместе с ним обратно на кровать, снова в обнимку. Это становится интересной привычкой. Марко замер, не шевелится, а Йере продолжает гладить макушку, убаюкивая, словно ребёнка. Странный, чудный и чудесный вечер. Ни на что бы его не променял.  — Я понял, да, — отвечает Йере, посмотрев вниз на Марко. Возвращает голову обратно, уставившись в потолок. Потирает пальцами глаза, пытаясь нормально сформулировать ответ, чтобы до Марко донести все свои мысли. — Но ты… ты… ты… превратил себя в музыканта с большой буквы. В хорошего человека. Прекрасного друга. А какой любовник, — Йере добавляет мурчащие нотки в свой голос, чем вызывает короткую усмешку. — Ты красивый, Пури. Я… Мне всё равно. В хорошем смысле. Я не оцениваю отдельно твои руки, твои ноги, живот — это всё неважно. Ты — важно. И я хочу именно тебя, не только твоё тело.  Под руками Марко отмирает, но Йере пока не понимает, хорошо это или плохо. Ему обидно, что этот удивительный человек не может насладиться самой бесценной красотой — собой. Йере гладит спину, переходит на поясницу и думает, стоит ли ему оглаживать бока, или Марко это стриггерит? Если бы Марко попросил показать ему всю красоту этого мира — Йере бы показал. Включил бы Рим Тим Таги Дим, поднёс бы зеркало и поставил бы разогреваться лазанью в микроволновку.  — Я тебе… тебя… сочувствую? Как правильно? — Йере спрашивает, но Марко, видимо, не понимает, что он имеет в виду. — Грустно слышать, в общем, что это тебя так сильно парит. Тот Марко из прошлого не такой, как ты сейчас, да. Того Марко не встречал Загреб в аэропорту. У него не было концертов всю весну, лето и почти всю осень. Он ещё не записал лучший фит в своей жизни, — добавляет игриво. Йере пытается удариться затылком о подушку, но ничего не получается. Ну, Марко хотя бы дышит — это уже хороший знак. Кажется, Йере чувствует его бешеное сердцебиение. Или это его собственное? Он немного молчит, а после продолжает: — Зато да, он мог пойти в бодибилдеры. Но… но… э-э-э, твоё тело дало тебе возможность быть сейчас тем, кем ты хотел? Понимаешь? Марко лежит, слушает, как Йере старательно подбирает самые нужные, самые тёплые, самые ценные слова в его жизни, и чувствует, как одновременно к щекам приливает краска, а глаза затягивает влажная пелена. Рекорд по количеству слёз теперь тоже можно считать побитым. Он хихикает своим мыслям и трётся о чужое плечо, пытаясь хотя бы немного потушить горящие румянцем скулы. Да, ему говорили что-то подобное и раньше, но слышать эти слова именно от Йере оказывается весомее, чем от всех остальных людей вместе взятых. Конечно, его бока и живот по мановению волшебной палочки не начинают казаться ему красивыми или хотя бы нормальными. Но Йере всё устраивает, и этого, как Марко начинает понимать, оказывается вполне достаточно. А со своими тараканами его впереди ждёт отдельная схватка. Когда чужой большой палец рисует узор на пояснице, Марко жарко выдыхает. Он давно никому не позволял трогать себя там и успел забыть, насколько это место чувствительное. Он отрывается от чужой груди, удерживаясь на локте, и коротко говорит: — Спасибо… В очередной раз спасибо, — подкрепляет благодарность поцелуем в ключицу. — Не знаю, скольких котят я спас в прошлой жизни, что в этой судьба свела меня с тобой. Он приподнимается, отлепляясь от чужого тёплого бока, и ловит себя на мысли, что теперь понимает, почему Йере так рьяно требовал избавиться от одежды. От контакта кожи к коже по телу пробегают крупные мурашки. Безумно хочется это ощущение продлить, утонуть в нём, поэтому Марко, чуть помявшись, перекидывает ногу через Йере, седлая, и ложится грудью на его грудь. Немного ёрзает, собираясь с духом, а затем, будто решаясь прыгнуть с отвесной скалы в море, резко выдыхает, дрожащими руками берёт чужие ладони в свои. Осторожно кладёт их на свои бока. И отпускает, всем существом ожидая чужой реакции. Ох, этот милый, красивый Марко, дрожащий от волнения. Йере откидывается на подушки, придавленный чужим весом, и чувствует себя отчаянно влюблённым. Медленно водит руками по коже — где Марко видит в себе запущенность? Эта запущенность только в недостатке поцелуев на его теле, и Йере собирается это исправить. Он садится, оказываясь лицом к лицу с Марко. Тот смотрит слишком трогательно, слишком волнительно, чтобы оставлять Йере равнодушным. И он не остаётся: касается губами подрагивающих век, переходит на скулу, а после спускается ниже к подбородку. Щетина колется, но это всё неважно. Йере готов подарить ему всю любовь, всего себя, оставаясь нищим банкротом. Йере не сколько хочется, сколько он может говорить только о Марко. Как прошёл день? Марко приехал, и я рад. Что делаешь? Жду Марко. Как жизнь? Марко. Марко-Марко-Марко. Он бы назвал каждый предмет в комнате его именем, каждое чувство, каждого человека в его жизни, чтобы быть ближе. Солнце — Марко, улыбка — Марко, даже грусть тоже Марко. Он стал такой важной частью его жизни, что язык не поворачивается сказать что-то другое. — Марко-Марко-Марко, — заполошно шепчет, выцеловывая шею. Йере гладит его бока руками, сильно сжимая и тут же отпуская. Тот судорожно дышит то ли от нервов, то ли от этих ласк. — Красивый, хороший, милый Марко. Йере потирается членом о какую-то часть чужого тела, сам не понимая, о какую. Это и неважно. Марко льнёт к нему, доверчиво прижимаясь всем собой. Йере готов выжечь своими поцелуями все сомнения, все тревоги и все беспокойства. Он прекрасен, и Йере хочет показать, насколько. Обхватывает чужой торс, припадая губами к ключицам. Плашмя лижет выступающие косточки, оставляет отметины от укуса где-то возле груди, и хочет спуститься ниже. Чтобы, когда Марко в следующий раз посмотрелся в зеркало, увидел не свою запущенность, а следы его любви. Йере лижет, Йере прикусывает, Йере целует, Йере раз за разом проезжается членом между ягодиц, и Марко плавится, как карамель на солнце. Впрочем, от правды недалеко: он давно нарёк Йере персональным Солнцем, и тот каждым своим вдохом, каждым взмахом ресниц, каждым словом и жестом только усиливает его веру. Согревает, обволакивает лучами, освещает ему путь к самому себе.  До Йере Марко и не думал, что настолько заплутал, но теперь он это знает. А ещё знает: он теперь не один. И даже если путь предстоит нелёгкий, его ладонь будет в ладони Йере. А значит, всё не так страшно. Йере, скрючившись в неудобной позе, пытается добраться до живота, что-то ворчит себе под нос на финском и, в конце концов, переворачивает их, придавливая Марко к кровати. Вообще-то, у него были совсем другие планы, но сейчас он настолько отдан моменту, что думать об этом почти не выходит. Когда губы Йере выцеловывают живот, Марко рефлекторно втягивает его, но тут же чужая ладонь обхватывает член, впервые за вечер удостоившийся внимания, и последние мысли покидают бедовую голову, а всё напряжение концентрируется в одном месте, доводя до дрожи. — Да, боже, да… — выстанывает Марко заполошно, подаваясь бёдрами в кольцо пальцев.  Йере в это время вбирает губами кожу возле пупка, и Марко уверен: там точно останется след. Мысль об этом не напрягает, наоборот — распаляет только сильнее, хотя каждый раз кажется, что дальше уже просто некуда. Конечная. Но у Йере явно свои мысли на этот счёт. Отпрянув от одного участка, он тут же перебирается к соседнему и в этот раз вонзает зубы, крепко стискивая челюсти. Марко кричит во весь голос, но не от боли — от того садистского, сладкого удовольствия, которое накрывает его с головой. Йере пугается громкого звука и тут же зубы разжимает. Смотрит обеспокоенно, но Марко лишь судорожно машет головой: — Всё… всё хорошо… Это я… слишком много… Пожалуйста… Марко лепечет бессвязно, надеясь, что Йере, как и всегда, поймёт правильно. Тянется обессиленной рукой к чужой макушке и прижимает голову щекой к животу. Гладит, цепляет волосы, не вкладывая в эти действия никакого скрытого смысла. Ему просто нужно касаться. Нужно любить. Нужно быть любимым. И, хотя день рождения сегодня не у него, кажется, желания всё равно сбываются. Оставленный укус на животе выглядит красиво. Ещё один — в разы лучше. Йере ставит засос где-то над лобком, на паховой складке, на внутренней стороне бедра. Возвращается к члену, широко лижет, и Марко сжато стонет.  Его рука всё ещё где-то на голове: перебирает прядки, пока Йере вылизывает головку. Марко хнычет, и Йере вбирает член в рот под эти жалобные звуки. Он пытается полностью насадиться, но даже для привычного Йере это оказывается тяжело: он буквально давится членом в горле, чувствуя себя удивительно хорошо. Снова пробует, снова давится, и на глазах выступают слезинки от бесконечных попыток. Йере кайфует от этих ощущений, ему хочется больше, гораздо больше Марко, чтобы тот заполнил всё пустующее пространство собой, не оставив ничего без этого внимания.  За своими попытками сделать глубокий горловой Йере не замечает, как Марко вцепился одной ладонью за волосы, а другой в плечо. Когда обращает внимание — подталкивает его головой, чтобы тот взял управление буквально в свои руки, показывая, как ему нравится. Не с первый попытки, но Марко всё же пытается: давит рукой на голову осторожно, медленно, и Йере исподлобья зло смотрит. Марко виновато заламывает брови под его взглядом и облизывает губы. Йере не отстаёт — продолжает сверлить глазами до тех пор, пока тот не начинает смелее насаживать его голову на свой член.  Стонет протяжно, и Йере вторит ему своим прерывающимся мычанием. Рука подталкивает голову интенсивнее, быстрее, Йере уже не пытается сам двигаться — подстраивается под заданный ритм, продолжая глухо стонать. Марко откидывает голову на подушку, пытается сдержать свои звучные вдохи-выдохи, но с попеременным успехом. Подмахивает бёдрами, давит рукой, подвывает: всё это вызывает в Йере новый прилив возбуждения, и он надеется, что не вся смазка размазалась и высохла.  Он тянется рукой к собственному члену, оглаживает его, протяжно мычит от наслаждения, пока Марко продолжает вбиваться в его рот. Переходит пальцами дальше, и смазки осталось маловато, вообще-то, но Йере немного отбитый, и хочет попробовать так. Водит одним пальцем у входа, едва проникая, и снова едва ли не закашливается, когда Марко резко надавливает на голову, чуть ли не припечатывая его носом в яйца. Марко мечется, выгибается дугой и хрипло стонет уже практически безостановочно. Глаза слезятся от перевозбуждения, пока Йере пропускает член до самого горла.  Поначалу Марко было не по себе: тот давился, кашлял, и единственным желанием было срочно это издевательство прекратить, но серьёзный взгляд абсолютно безрассудных, затянутых пеленой страсти глаз ясно давал понять: заткнись и делай. Вроде в уязвимом положении он, а ведомый всё равно Марко.  Как же это сносит крышу.  Всё смешивается в какой-то совершенно дикий круговорот: стоны, вздохи, хрипы, касания, укусы, руки, ноги, Йере, Йере, Йере… Марко не успевает за своими ощущениями. Сквозь мутную поволоку он видит, как тот что-то делает своей рукой, и внутри вспыхивает жгучее желание присоединиться, помочь, продолжить то, что едва успел начать. Но руки не слушаются, отчаянно впиваясь в волосы на затылке и надавливая снова и снова.  Сердце бешено колотится, дыхание разрывается криками, внутри разгорается самый настоящий пожар. Марко в нём горит-горит-горит, даже не пытаясь спастись. Как же плохо. Как же хорошо. Он насаживает Йере до упора и протяжно воет, на очередной фрикции кончая прямо в рот, даже не успев предупредить. Настолько потерялся в вихре ощущений, настолько растворился в пространстве, что упустил момент, когда дошёл до грани. Йере тут же замирает, жмурится, издаёт хлюпающий звук и заходится кашлем, не успевая проглотить всё сразу. Из уголков глаз текут слёзы, он прикрывает рот ладонью, чтобы не выкашлять содержимое, хлюпает носом. У Марко внутри всё сжимается.    В полубреду он тянет Йере на себя, задыхаясь в сбивчивом шёпоте: — Прости-прости-прости… Берёт лицо двумя ладонями, стирая слёзы и пытаясь вглядеться в чужие глаза. Йере открывает один, молча показывает палец вверх и сыто улыбается. Он всё ещё кхекает, пытаясь прочистить горло, но Марко хотя бы уже не боится, что тот вот-вот задохнётся. Оклемавшись, Йере приподнимается, всё ещё продолжая нависать над Марко, и впивается в губы с жадным поцелуем, возвращая свободную руку сначала на свой член, а затем ещё дальше, прямо к раздразнённому входу. Сил в разморённом оргазмом и эмоциональными потрясениями теле едва ли хватает на то, чтобы не провалиться в сон, но на задворках сознания свербит единственная мысль: оставить Йере вот в таком состоянии он не имеет права.  Поэтому, собрав остатки воли, Марко наощупь ведёт ладонью вдоль его тела, слегка приподнимаясь, добавляет свой палец к чужому и хмурится, чувствуя, как там сухо. Убирает руку, аккуратно отрывает Йере от себя, приобняв за плечи, и заглядывает в глаза: — Подожди секунду, пожалуйста, — просит, сдвинув виновато брови. Он знает: тот сейчас находится в практически невменяемом состоянии, но очень надеется, что он услышит и послушает.  Марко приподнимается, удерживая Йере одной рукой, и глазами выискивает затерявшуюся в складках покрывала смазку. Вылезает из-под разгорячённого взмыленного тела, чтобы дотянуться до неё, заодно прихватив ещё и подушку. Йере в это время со звучным выдохом заваливается на спину. — Сейчас, я уже тут, — торопливо лепечет Марко, чтобы хоть немного отвлечь. Он знает, что каждая секунда задержки становится всё невыносимее. Стараясь больше не томить Йере, он приподнимает чужие бёдра, подсовывая подушку, и сразу же обильно льёт смазку прямо так, на горячую кожу. Йере вздрагивает всем телом, мыча сквозь стиснутые зубы. Марко вводит сразу два пальца. Смазанные, они движутся легко и плавно, быстро находя нужный ритм. Йере запрокидывает голову, издавая звучный, полный облегчения стон, когда пальцы сгибаются внутри. — Вот так… — шепчет Марко, восхищённо улыбаясь. — Гораздо лучше же, м? Разведя пальцы чуть шире, он ныряет вниз, продолжая поступательные движения. Тёплый язык прокладывает влажную дорожку по ложбинке, и он нарочно задерживается у самого центра, дразня, лениво играясь самым кончиком с пульсирующим колечком мышц. Йере дёргается, задыхается, а Марко только сильнее вжимается лицом, жадно ловя каждую вибрацию его тела. — М-м-м, — пытается он выстонать имя Марко, а выходит только мычание. Йере хочет пошире развести ноги, но от наслаждения только сводит их, зажимая Марко бёдрами. Тот сгибает пальцы, теснее прижимается лицом и дарит Йере столько всего, сколько у него никогда не было. Он коротко смотрит вниз: Марко с таким наслаждением отдаётся процессу, что смотреть на это спокойно невозможно. Удивительный, мягкий, трепетный, очень энергичный Марко без всяких сомнений уделяет Йере так много любви, так много заботы и принятия, что у Йере не остаётся ни единого шанса этому человеку не отдаться. Мир забвений и реальности снова оказывается на грани. Йере теряет речь, теряет мысли, теряет жизнь, прошлое, настоящее и будущее. Остаётся только голый нерв и запредельная чувственность, на которых играет Марко.  Он подвывает в такт сгибающимся пальцам. Марко куда-то целует, и Йере не понимает, в какую часть тела. Где-то гладит, где-то царапает, но в голове уже нет ни единого образа себя. Только он, бесформенный лужицей распластавшийся по кровати, и Марко. Марко. Только Марко. — По-по-пожалуйста, — Йере захлёбывается словами, не в силах собрать себя в кучу. Сам не знает, чего просит: то ли продолжения, то ли прекращения, то ли чего-то ещё. Он заламывает брови, хнычет, цепляется руками за Марко, будто бы пытаясь разорвать, потому что сам в себе он уже это удовольствие не выносит.  Марко понимает его по-своему: затягивает ошейник чуть сильнее, и Йере снова готов взреветь — он словит сильнейший сенсорный и эмоциональный перегруз, но сейчас ему так хорошо, как не было никогда. Он чувствует себя бесконтрольным, совершенно себе не подвластным, никак не принадлежащим самому себе, но полностью принадлежащим Марко.  — Пож.. Не рука, — выдавливает Йере тонким голосом. Его не слушают, продолжают растягивать пальцами, мучая ещё сильнее. Он просит ещё больше, ещё сумбурнее, теряя буквы и слоги, теряя язык и смысл слов, но повторяя одно и то же: — Пожлста, пжлта, йста. Марко слышит сбивчивый скулёж сквозь зажимающие голову бёдра и едва разбирает, что Йере от него хочет.  — Ч-что? — пытается уточнить он, высовываясь из плена чужих ног, хотя понимает, что в текущем положении это практически бесполезно. — Что тебе ещё нужно, мой хороший? Йере снова что-то мычит, и на этот раз Марко, сконцентрировавшись, кажется, догадывается. «Не рука.» Оу.  Очевидно, Йере хочет его смерти.  Марко отстраняется ровно настолько, чтобы вдохнуть поглубже, и замирает, пытаясь совладать с бушующими внутри эмоциями. Роняет лоб на внутреннюю сторону бедра и глухо хмыкает, заранее сдаваясь. Он чувствует, как от собственных действий, от безумия происходящего, от чужих сладких звуков внизу живота снова начинает томно потягивать, а собственный член, всего несколько минут назад получивший мощную разрядку, заинтересованно дёргается. Ох, он точно сегодня скончается. Во всех смыслах.  Но бросать Йере в таком положении кажется кощунством. В исступлении тот красив до головокружения: молящий, раскрытый, абсолютно беззащитный, но при этом имеющий полную власть над сердцем, душой и телом Марко. И эта картина выглядит красивее, чем сама жизнь. — Bože pomozi… Ты правда меня убьёшь, — ворчит Марко, но тут же тянется за тюбиком снова, потому что отказать — всё равно что перестать дышать. Три пальца уже давно спокойно погружаются на всю длину. Марко рассчитывал, что этого будет достаточно, но надрыв в чужой мольбе не оставляет никаких шансов. Свободной рукой он добавляет ещё смазки, осторожно вводя четвёртый. Йере, охрипший от криков, теперь просто громко пыхтит.  — Сейчас, милый, потерпи немного, — Марко целует коленку, методично растягивая Йере уже под себя.  Надо же… Под себя.  От одной мысли удовольствие шаровой молнией прокатывается по телу. Чужое неутолимое желание вызывает в груди мощный взрыв: Йере — самый невероятный, желанный, обожаемый каждым, кому хоть раз выпало оказаться рядом — этот Йере умоляет его, Марко… взять его? Сам факт до сих пор кажется самым нереалистичным сном, который только мог присниться, но вот сверху снова раздаётся нечленораздельное бульканье, и Марко понимает: не сон. Реальность, которая оказывается ярче и непредсказуемее самых смелых фантазий. Свободной рукой он хаотично шарит по покрывалу. Каким-то чудом натыкается на презервативы, радуясь, что вместе со смазкой на всякий случай решил захватить и их. Вынимает пальцы под жалобный, разочарованный хрип. — Тш-ш-ш, — Марко коротко касается губами чужой головки, вытирает руку прямо о покрывало, рвёт упаковку, в одно движение раскатывает презерватив по собственному члену. Пару раз проводит по нему подрагивающей рукой и, придерживая, приставляет ко входу. — Если ты готов, то я… Но Йере не даёт ему договорить, насаживаясь самостоятельно, жадно и нетерпеливо. — Jebeno sranje, — вырывается у Марко. Он вцепляется пальцами в чужие бёдра, пытаясь утихомирить чужую прыть, и сам дрожит всем телом. Перед глазами пляшут разноцветные пятна, в ушах гулко пульсирует кровь, а голову ведёт. Кажется, ещё секунда — и он потеряет связь с этим миром окончательно. В глазах так резко темнеет, что Йере уже в который раз за вечер думает, что отъехал в иной мир. Втягивает в себя воздух, когда Марко не даёт ему полностью опуститься на член, и нетерпеливо ноет.  — Пур-р-ри, — угрожающе рычит он, стоит Марко снова его притормозить. Возбуждение проносится по телу электричеством, разрядами тока, и Йере кажется, что у него из глаз скоро заискрит. Поэтому он их блаженно закрывает, когда Марко полностью входит слитным движением, и звучит уже совсем по-другому, самозабвенно: — Пу-у-у-ури. Он стонет низко, почти гортанно, опуская взгляд туда, где в поле зрения попадают руки Марко, обхватывающие его бедра. Тот завис, поднимает голову наверх и что-то бормочет себе под нос, и Йере приходится крутить тазом, чтобы он обратил на него внимание. Но тот только сильнее зажмуривается и сжимает челюсти, крепче хватаясь руками за ляжки — наверняка синяки останутся.  Йере не смущает, что его могут услышать, наоборот — пусть слышат. Марко снова медлит, изводит, протяжно почти полностью вынимает член и так же медленно входит. И повторяет. Повторяет, повторяет, повторяет. Йере бы ускорился, насадился бы сам, но у Марко свой план — он не даёт ничего сделать, только жалобно просить большего. И Йере беспомощно хнычет, изводясь от возбуждения, стараясь умаслить этого жестокого демона.  Пытается толкаться навстречу, цепляется руками за плечи в попытке обрести равновесие, но здесь такого не завозили, точно не этим безумным вечером. В конце концов, Йере сдаётся: откидывается полностью на спину, лишь вытягивая руки, чтобы добраться до грудной клетки Марко. Тот методично вбивается, продолжая тянуть время. Когда Йере снова стонет — Марко сжимает его бёдра сильнее и двигается резче. Он начинает подвывать активнее и готов поклясться, что слышит какой-то невнятный рык, исходящий от Марко.  Йере тянет его на себя, заставляя опуститься на локти возле его головы. Они непростительно давно не целовались, Йере соскучился. Резко впечатывается губами в шокированного Марко, обвивает шею, прижимаясь теснее, и плавно целует. Невольно сжимается вокруг члена, когда Марко страстно отвечает ему. Дрожит всем телом, стоит тому начать двигаться злее, активнее, интенсивнее. Йере довольно скулит в поцелуй, как только тот начинает в него вбиваться смелее. Больше, больше, больше, да. — М-м-м, — снова пытается он сказать его имя, но получается только подвывать в ритм толчков. Мышцы Марко напрягаются от усилий, по виску текут капли пота, а волосы и вовсе прилипли к лицу. Красивый, красивый Марко. И этот красивый Марко берёт его, полностью, без остатка. Завладевает, пленяет, опутывает, оставляет от Йере только суматошные стоны его имени. И Йере отдаётся: самозабвенно вручает себя ему, чтобы тот руководил, как хочет. Даже своё имя забывает. Зато не забывает имя Марко: — М-м-мар-р-рко.  Сейчас единственное, что Йере помнит — он с Марко. Ни где он, ни когда он, ни зачем он — только Марко. Тот увеличивает амплитуду, уводя у Йере землю из под ног и сознание из мозга. Дыхания нет, лишь хриплые прерывистые вздохи, испускающие звук чужого имени. Мир сжимается до точки внизу, и Йере как никогда может понять Вселенную, разродившуюся Большим взрывом. Кажется, он сейчас в своём наслаждении тоже создаст парочку сотен звёзд. Он не чувствует своё тело — только нарастающее удовольствие, давление, которое всё сжимается, сжимается и сжимается, выдавливая из Йере болезненно-удовлетворённые крики. Марко держится из последних сил, чтобы слышать каждый звук, чувствовать каждое движение, проживать этот момент так, словно после него всё живое и неживое перестанет существовать. И в то же время он безвозвратно тонет: Йере под ним уже не просто человек, а стихия, бездонный океан, который вбирает его в себя и лишает последних остатков воздуха. Он старался, правда старался быть бережным: осторожно отводил бёдра назад, медленно входил снова, наблюдая за каждым изменением в лице Йере. Старался каждое движение пропитать вниманием. Не просто взять, а подарить, показать, что он рядом и готов сделать всё и даже чуть больше.  Но в этой игре все ключевые решения изначально принимал не он. И, возможно, именно в этом заключалась её суть: позволить себе вести и одновременно быть ведомым, довериться полностью, не держать контроль любой ценой. Поэтому, когда Йере толкается нетерпеливо, Марко оказывается не в состоянии сопротивляться его пылу. Когда Йере тянет его на себя, жарко целует, подмахивает, умоляет, Марко невольно переходит на агрессивный темп. Когда Йере сжимается вокруг его члена, Марко кажется, что его тело ему больше не принадлежит. Он продолжает ритмично двигаться, но больше не осознаёт себя ни в пространстве, ни во времени. Всё, что для него сейчас имеет значение — Йере. Он уже не различает, где заканчивается его тело и начинается чужое. Да и какое же оно чужое, когда они — единое целое? Каждое движение отдаётся в груди, в висках, в самом сердце. Стучит, гремит, орёт сиреной: Мой, мой, мой. Твой. — Господи… ты… — выдыхают его губы сами по себе, и он срывается так, как никогда и ни с кем себе позволял. Теперь он движется без жалости, хватает, сжимает, забирает всё, что Йере ему отдаёт. Тянет за ошейник, лишая воздуха, ревёт диким зверем и берёт. Но каждое движение всё равно бессознательно наполняет обжигающей нежностью, как доказательство: я держу тебя, я с тобой, я для тебя. Потому что иначе он просто не умеет. Йере кричит от каждого толчка — то ли от боли, то ли от наслаждения. Марко уже и сам не понимает, но глубоко внутри, затуманенная желанием, плещется надежда, что всё же второе. Йере рассыпается под ним, растворяется. Роняет голову на подушку, раскрывает губы, безмолвно хватая ртом воздух, и вновь сжимает собой так, что Марко захлёбывается окончательно. С трудом управляя собственным телом, он тянется рукой к чужому члену, чтобы прекратить эту мучительную пытку. Обхватывает в кулак, проводит пару раз рвано, сбиваясь с ритма. Но даже этого оказывается достаточно. Йере бьётся под ним, выгибается дугой и содрогается всем телом, изливаясь себе на живот. Его надрывный хриплый стон разрывает комнату, и Марко уже не в силах сдерживаться. Он рычит, толкается глубже, сильнее, быстрее, пока внизу живота не натягивается тонкая, дрожащая струна, вот-вот готовая лопнуть. Выходит полностью, входит до упора и взрывается, до головокружения, до полной потери собственного «я». Всё вокруг гаснет, остаётся только жар чужого тела, пульсация в члене и бешеный стук сердца. Он обессилено обрушивается на Йере, так и не выйдя из него, прижимается лбом к его щеке и тяжело дышит. Йере дрожит, но улыбается, сжимает его затылок и что-то шепчет на смеси финского и неразборчивого. Марко не понимает ни слова, но каждое из них звучит как молитва. И он готов молиться в ответ. Йере не шевелится: дышит загнанно, пытаясь восстановиться. С лежащим на нём таким же неподвижным Марко это сложно.  Сил не остаётся никаких — ни физических, ни моральных. Хочется так и лежать в этой посторгазменной неге, укрываясь чужим телом. Первым возвращается слух: Йере слышит, как Марко тяжело дышит, неразборчиво постанывает от усталости и ворочается. Потом приходит тактильность: там, где лежит Марко тепло, а свободные участки мёрзнут. Становится прохладно, и Йере ёжится, пытаясь весь уместится под Марко, но с его габаритами это сложно. Он промаргивается, пытаясь смахнуть эту пелену перед глазами. Йере испытывает много разрозненных чувств: так странно снова возвращаться в себя, когда он полностью растворился в Марко и своих ощущениях. Собственное тело кажется чужеродным, лишним, мешающим вновь соединиться с любимым человеком, поэтому Йере обвивает спину Марко руками, пытаясь продлить этот момент единения.  — Марко, — нежно шепчет, зарываясь носом в волосы. Водит им по макушке, прикрывая глаза. Марко слишком его разнежил, слишком залюбил. Йере хочет это состояние продлить, растянуть так сильно, чтобы после конца времён они всё так же лежали друг у друга в объятиях. Он перемещает ладони на заднюю сторону шеи, вглядываясь в чужой поплывший взгляд. Марко выглядит как смешной котёнок, маленький щенок, не понимающий, что происходит вокруг него, и Йере не выдерживает: умильно смеётся, умудряясь целовать куда попало. Тот всё ещё растерян, Йере пытается вернуть его обратно в своё тело — трогает, гладит, целует. Марко приходит в себя постепенно, сначала промаргиваясь, а потом тяжело вздыхая, роняя голову куда-то в сгиб шеи.  Бубнит, ворчит, снова вызывая приступ умиления. Йере пытается обхватить его ещё и ногами, но всё ещё находящийся в нём член намекает, что идея плохая. Он ёрзает, слезает с него, чем вызывает совместный полуболезненный стон. Они оба сейчас слишком… слишком. Как оголённые нервы, по которым проехались катком. Без Марко в себе становится пусто, и Йере чувствует укол тоскливого одиночества, когда они разъединяются и снова становятся двумя разными людьми. — Как дела? Когда собственный член выскальзывает из Йере, Марко кажется, что внутри что-то обрывается, словно он лишился части себя. Самой важной, нужной, значимой части. Хочется срочно с этим что-то сделать, но сил в измождённом теле хватает только на то, чтобы мешком завалиться к стене боком к Йере, закинуть на него руку с ногой и снова вжаться теснее, плотнее, ближе. Хотя бы так, раз как было уже не вернуть. — М-м-м, — хрипло мычит он в ответ на чужой вопрос. Сил не хватает не то что на связную речь — даже открыть рот и разлепить глаза кажется подвигом. Поэтому Марко просто дышит, пропитывая лёгкие самым невероятным запахом: их общего безумия, их общей любви.  Тишина в комнате кажется нереальной, слишком хрупкой после криков, вздохов и стонов. Слышно только, как оба тяжело дышат, пытаясь хоть немного прийти в себя, и как гулко стучит чужое сердце. — Если это сон, — сипло продолжает Марко после паузы, целуя влажное плечо и улыбаясь сквозь изнеможение, — то я не хочу просыпаться. С закрытыми веками он, приподнимаясь, плавно ведёт носом дальше: по ключице, к шее, невесомо обводя кожаный ремешок по контуру, выше к кадыку, клюёт в подбородок и, наконец, добирается до губ. Целует мягко, просто прикасается и выдыхает. А затем, отстранившись, открывает глаза. Йере улыбается устало, но так тепло и нежно, что сердце пропускает удар. Растрёпанный, с искусанными губами, он выглядит до того трогательно, что единственное, о чём Марко может думать — любит. Как же сильно он его любит. И хочет уберечь от всего плохого и злого, что есть в этом мире. А потом взгляд сам собой скользит вдоль тела ниже, к чужим ногам. Марко замечает, как на нежной коже бёдер начинают наливаться синяки. В груди клокочет досада. Ну и как он собрался его беречь, если сам способен вот на такое?  Марко тушуется. Неловко ёрзает, сползает обратно к тёплому боку, утыкается лицом в чужую подмышку, пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Пальцы машинально чертят узоры на груди Йере в попытке заземлиться и не дать себе сорваться в панику. — Ты как? — звучит глухо, неуверенно. — Я не… не перегнул? — Перегнул, нагнул и вые… — Йере поворачивается боком к Марко, положив голову на согнутую руку. Не продолжает, потому что тот выглядит виноватым, напуганным, а Йере не хочет быть причиной всего этого. — Всё хорошо, Пури. Мне такое нравится.  Правда же, нравится. Задница будет саднить ещё ближайшие два дня, синяки сходить неделями, и всякий раз Йере будет вспоминать Марко. Казалось бы, куда уж чаще, но он будет смотреть на себя, на следы, которые оставил ему Марко, и вспоминать. Переживать заново, прокручивая это бесформенное чувственное месиво, где бы ему хотелось находиться всегда. Марко лежит: усталый, вымотанный и невозможно красивый. Йере убирает рукой прилипшую прядку со лба, открывая лицо. Тот жмурится, совсем слабо улыбается и ластится к руке. Ужасный, кошмарный, невыносимо нежный Марко. Йере удивляется, как они сошлись: на сцене кажутся похожими, но Марко в жизни такой трепетный, переживательный, а сам Йере любитель поострее, пожёстче. Никогда ему не была близка концепция про притяжение противоположностей, но посмотрите, где он теперь. Гладит скулу самого прекрасного и самого непохожего на него человека, к которому тянет невероятно.  Он целует его в нос, и Марко на это корчит смешное лицо. Это ужасно, сложно, Йере не может выдержать все свои чувства к нему — они его и уничтожают, и собирают заново. Так пусть сам Марко от этого страдает: Йере осыпает поцелуями лицо снова и снова, чтобы тот понял, как сильно Йере его любит.  — Красивый, милый, любимый Марко, — шепчет он вперемешку с поцелуями. Тот страдальчески постанывает от наплыва такой любви, но Йере его в покое не оставляет: продолжает тыкаться губами в лицо. — Чудесный, нежный, хороший. Ай-ай-ай. Йере дёргается от внезапной боли в заднице, возникшей от резких движений. Марко уже строит полные ужаса и вины глаза, но Йере его перебивает: — Не вздумай, нет. Нет-нет-нет. Не перебор, не ужас, всё прекрасно, — успокаивает его, отвлекая очередной порцией поцелуев в лицо. — Ладно-ладно, я понял, — хихикает Марко, когда Йере снова бросается хаотично клевать его губами куда придётся. — Всё-всё, не буду, обещаю. С каждым крошечным поцелуем он всё больше расслабляется, постепенно обмякая до состояния лужи. Ему хорошо, так невозможно легко и радостно, а Йере целует так сладко и тягуче, что дальше растрачивать этот бесценный момент на переживания совсем не хочется. Он жмурит нос, фырчит ежом и подставляется-подставляется-подставляется под чужие губы, лишь бы они продолжали касаться его лица.  Не зная, куда деть руку, Марко перекидывает её через тёплый бок, кладёт ладонь на чужую ягодицу и мягко, успокаивающе поглаживает большим пальцем. Приоткрывает один глаз и тянет хитро: — Не вздумаю, если позволишь потом за тобой поухаживать и не будешь делать вид, что всё в порядке, если тебе неприятно, — открывает второй глаз и смотрит внимательно. — Я серьёзно. Пожалуйста. Йере замирает, хлопая ресницами, со свистом выдыхает, принимая какое-то решение, и часто кивает, соглашаясь. Крепко порывисто обнимает Марко, стискивая рёбра до хруста, а потом разжимает и просто ложится рядом. Соприкасаясь влажными лбами, они останавливаются и просто дышат в унисон. Тепло чужого тела и тихая идиллия грозят обернуться коварной ловушкой: веки тяжелеют, и Марко почти готов провалиться в сон прямо вот так, прильнув к Йере, завернувшись в него целиком, как в кокон. Головой он понимает, что надо бы отлепиться, иначе потом это сделать будет ещё проблематичнее: пот и сперма уже начали подсыхать, а презерватив неприятно стягивает и начинает натирать кожу. Но рука всё равно тянется ближе, прижимает Йере теснее, как будто стоит отпустить, и реальный мир захватит их, разрушив то, что между ними выстроилось. Йере, вторя его мыслям, широко зевает. Марко с усилием открывает слипшиеся глаза и бормочет, уткнувшись носом в его щёку: — Эй… знаешь, я бы с радостью так и остался. Но… — он говорит тихо, бархатно, чтобы не напугать разморённого Йере. Лениво целует в уголок губ, скользит ладонью вниз по липкой коже, — есть ощущение, что нам лучше доползти до душа. Иначе завтра мы оба пожалеем, если этого не сделаем. Он тяжело вздыхает, мысленно убеждая себя в правильности такого решения, ещё раз чмокает Йере в губы и нехотя начинает шевелиться, кряхтя от того, как неприятно холодит и посаднивает отлипшую кожу. — Мгм, — ворчит Йере. Кутается в покрывало, сдирая его с кровати. Ткань прилипает к животу, и он стонет, потому что совсем забыл о собственных следах на животе. Выпутывается и добавляет, игриво вскидывая брови: — Поухаживаешь? Поуха-а-аживай, прямо сейчас, — ведёт тазом перед ним.  Марко закатывает глаза, но на провокацию не поддаётся: слишком устал. Отходит от него, кряхтя как старый дед, и Йере смеётся: что это за невозможный человек. Нельзя быть таким милым, это должно быть запрещено.  — Красоту-у-уля, вернись, — ноет он, протянув к Марко руки. — Без тебя холодно, иди обратно. Марко что-то бурчит под нос, пытаясь собрать разбросанные вещи. Йере невольно зависает — любуется. Он бы любовался так всегда, когда перед ним ходит голый красивый мужик, очаровательно краснея щеками после бурного секса. А ведь даже не он задницу подставлял, но всё равно смущается.  Йере довольно откидывается обратно спиной на постель, сыто улыбаясь. Смотрит в потолок, который видел всё это безобразие, и подмигивает ему.  — Мар-р-рко-о, — начинает Йере. — Нам всё равно голыми идти через коридор, ты зря собираешь вещи.  Он себе так и представляет: они выглядывают из-за двери, пугливо озираются по сторонам и, как в шпионском фильме, спина к спине крадутся к душевой. От картинки перед глазами Йере хохочет, и уже думает озвучить своё предложение вслух, как неожиданно сам для себя выпаливает: — Люблю тебя, Пури, — просто произносит. И он не собирается делать из этого какую-то помпезность, потому что эти слова так хорошо ложатся в его речь, что они просто не могут выйти по-другому. Будто Йере всегда ему так говорит, будто это настолько привычно, что для какой-то сакрализации уже слишком много прошло. Марко слушает шутливые подвывая Йере вполуха, пытаясь сосредоточиться на сборе одежды, потому что если не он — больше никто из присутствующих в комнате этим заниматься не будет. Находит свои брюки, худи, джинсы Йере, чей-то один носок и чужие трусы. Поднимает с пола майку, мягко улыбаясь ассоциациям, которые она теперь вызывает, и как раз ищет глазами второй носок, когда до него доходит, что именно сказал Йере, прежде чем подозрительно затихнуть. Марко медленно поворачивается к нему всем телом и замирает, глупо уставившись на довольное лицо, расплывшееся в широкой улыбке. Йере лежит, закинув руки за голову, и откровенно наблюдает за его реакцией. А у Марко в этот момент внутри весь мир переворачивается.  Когда Йере говорил, что оставит эту фразу для более подходящего времени, Марко и не рассчитывал, что оно наступит так… скоро? Поэтому сейчас, брошенная легко и буднично, как что-то само собой разумеющееся, она застаёт врасплох. Едва успевшее выровнять ритм сердце вновь начинает разгоняться.  Учитывая всё, что произошло между ними, и в каком виде они сейчас находятся — с зажатым в кулаке носком и голым задом, да, — Марко считает, что это самое романтичное признание в любви, которое с ним когда-либо случалось. И так органично его мог подарить только один человек.  Самый невыносимый, самый внезапный, самый прекрасный человек в его жизни. Который его любит. Марко швыряет бесформенный ком одежды на пол, задирает голову к потолку и обречённо выдыхает, понимая, что снова попался в очередную хитрую ловушку. Сколько бы он ни пытался взять ситуацию в свои руки, ровно в тот же момент Йере обезоруживает его одной фразой, одним взглядом, одним касанием. И Марко раз за разом добровольно сдаётся, чувствуя, что так правильно — полностью вверить себя этому удивительному человеку. Потому что кому ещё, если не ему? Чуткому, внимательному, самому доброму человеку, которого судьба так щедро подарила ему. Марко всё ещё не может поверить, что Йере реален и, главное, что сам выбрал его. На лице неконтролируемо растекается самая счастливая улыбка из всех имеющихся, и он прикрывает лицо ладонями, беззвучно смеясь. Потирает глаза, убирает руки и встречает пристальный, пронзительный взгляд. Ладно, хорошо. Душ и правда может подождать ещё немного. В два шага Марко подходит к кровати, опирается коленом на матрас и тянется к Йере. Нащупывает так полюбившееся ему за этот вечер украшение, плавно тянет на себя, вынуждая Йере сесть, и целует. Жадно, жарко, вкладывая всю имеющуюся любовь, благодарность и восхищение. Кусает нижнюю губу, шумно дышит и играется с цепочкой, наматывая её на палец.  Йере отвечает с энтузиазмом, вцепившись в плечи и пытаясь завалить их обратно, но Марко крепче держит поводок, не позволяя ему этого сделать. Хоть кто-то же из них должен попытаться быть ответственным взрослым, да? Нехотя разрывая поцелуй, Марко невесомо проводит костяшкой пальца по чужой скуле и шепчет в самые губы:  — А ты решил пустить в ход запрещённый приём, чтобы точно никуда не выходить, да? Но нам всё равно придётся, zlato moje. И снова целует. Ну вот и как отпустить этого человека, когда он говорит такие вещи? Которые Марко просто не в силах оставить без ответа:  — Я тоже тебя люблю, если вдруг ты успел об этом забыть, — произносит он и крепко обнимает. — Не забыл, — говорит Йере вполголоса, отводя взгляд к своим ногам. Синяки наливаются уже отчётливее, вызывая лёгкий смешок. Он обнимает Марко крепче, утыкаясь носом в плечо. Так спокойно, так хорошо. Он дышит, вдыхая запах чужого тела. — Я никуда не пойду. Оставь меня здесь умирать.  Йере обвисает на теле Марко, полностью расслабляясь. Он никуда его не отпустит, никуда не пойдёт: останется валяться на Марко потный, липкий и вонючий.  — А я ещё хотел в сауну тебя украсть, — вспоминает он, зевая. — Заманить, распарить и свести с ума, — и сразу добавляет шёпотом на ухо: — Чтобы ты стонал так, чтобы слышно было в доме.  Он сонно трётся носом о чужое плечо. Глаза закрываются невероятно, хочется завернуться в одеяло, сгрести Марко в охапку и не выходить ближайшую жизнь. Можно, конечно, делать перерывы на поесть и секс, но прямо сейчас хочется только лежать в обнимку.  — Не пойду, — вяло канючит Йере. Оставляет поцелуй где-то на шее, словно пытаясь уговорит Марко никуда не ходить. Подумаешь, так лягут. Сил на вечеринку всё равно не осталось — не после таких впечатлений. Йере вымотан и душой, и телом, ему нужно капельку спокойствия после сегодняшней эмоциональной трёпки. Повезёт, если завтра сможет хоть сколько-нибудь чувствовать себя бодро.  Марко мягко его отстраняет, ворча про необходимость быть чистым. Попытка склонить его на свою сторону провалена. Ну и ладно, не очень и хотелось. — Ладно, — недовольно морщится Йере, делая вид, что встаёт, но на деле заваливается обратно на спину. — Да, обманул, — хохочет Йере, наслаждаясь чужими закатанными глазами. — Ты хотел за мной похуживать… поухаживать. Ухаживай. Он распластывается на постели в позе звезды, ожидая от Марко действий. Тот закидывает его их вещами, но Йере стоит — лежит — на своём, не двигаясь с места. Оставлять Йере одного страшно не хочется. Марко рассчитывал всё же склонить его на свою сторону, но тот упёрся и ни в какую двигаться не собирается. Лежит, улыбается довольно, погребённый под завалами их одежды, и ждёт каких-то действий. Но если Марко срочнейше не помоется — он себя изведёт. Он не шибко брезгливый, но лечь спать липким и потным выше его сил: будет ёрзать, чесаться и чувствовать на себе всю грязь мира. Нет. Первым желанием естественно хочется Йере взять на руки. Закинуть на плечо, или чтобы тот обвился вокруг него, как коала, но расслабленные мышцы и поднывающая спина противятся такому раскладу, как бы не верещало всё нутро. Приходится идти на компромисс. — Ладно, — вздыхает Марко, — ладно. Тогда лежи тут и никуда не уходи. Я мигом. Цепляет из груды одежды худи и накидывает прямо так, на голое тело. Всё равно стирать, а если будет холодно — Марко надеется утащить что-нибудь из чужого гардероба. Хмыкнув своим мыслям, он чмокает Йере в щёку и выходит из комнаты, воровато озираясь. Вроде, никого. Напоследок ловит потерянный взгляд с кровати, виновато заламывает брови и почти сдаётся, но душит порыв вернуться и заставляет себя сделать шаг в темноту коридора. Дом чужой, и поиск душа превращается в раздражающее испытание. Внизу раздаётся какой-то шум, смех, гулкие шаги. Марко замирает испуганной ланью, рефлекторно прижимаясь к стене, но всё обходится. Молясь, чтобы никому не потребовалось подниматься на этаж прямо сейчас, он продолжает красться по коридору. Наконец, не с первого раза, но находит нужное помещение, запирается и, скинув одежду, сразу встаёт под горячую воду. Та обжигает, напоминая о прожитом вечере. Марко закрывает глаза, ощущая фантомные прикосновения Йере, его опаляющее дыхание, томные поцелуи. Каждый сантиметр тела горит, когда Марко проводит кончиками пальцев по коже, смывая с неё следы этой безумной ночи, но сохраняя их в своих воспоминаниях, прямо у сердца. Некстати мозг-предатель подкидывает чужое обещание про сауну, и на Марко накатывает такое острое желание, что он едва не скулит. На секунду прислоняется лбом к прохладному кафелю и выкручивает вентиль холодной воды, чтобы остудить пыл. Глубоко дышит и пытается сбросить наваждение вместе с каплями, стекающими по плечам. Домывается он быстро, почти торопливо, вытирается наспех и обильно мочит чистое полотенце в тёплой воде. Возвращается тем же путём, оставляя на полу мокрую дорожку, но сейчас так плевать. Поскорее хочется вернуться в родные объятия.  Когда он заходит в комнату, Йере уже почти спит. Свернулся клубочком, прижав к груди его майку и уткнувшись в неё носом, как в любимую игрушку. Такой беззащитный, трогательный. Сердце Марко сжимается от нежности. Он садится на край кровати и осторожно трогает Йере за плечо. Тот сонно морщит нос и сдавленно мычит, но, почувствовав знакомое прикосновение, только сворачивается плотнее, не отпуская из рук его майку.  — Эй, — шепчет Марко едва слышно, вороша чужую чёлку. Целует в висок и осторожно разворачивает к себе. — Ты сам просил поухаживать. Давай-давай, это буквально минута, и я оставлю тебя в покое. Йере ворчит что-то неразборчивое, но не сопротивляется, позволяя уложить себя на спину. Марко бережно берёт влажное полотенце и сначала легко касается им ключиц, подмышек, груди, двигаясь медленно, больше гладит, чем трёт. Стирает липкий след с живота, задерживая ладонь чуть дольше, чем нужно, наслаждаясь теплом кожи. Когда доходит ниже, до лобка, он невольно замедляется, не желая лишний раз рушить хрупкую безмятежность. Осторожно протирает член, раздвигает бёдра, поглаживая их большими пальцами, чтобы успокоить, и только потом мягко проводит полотенцем но внутренней стороне, двигаясь к промежности. Прикасается деликатно, почти ласково, стараясь не доставить ни малейшего дискомфорта, и чуть виновато морщится. Йере лишь лениво ёрзает и вздыхает глубже, позволяя ему делать всё, что нужно. Его доверие чувствуется буквально всем телом, и от этого у Марко перехватывает дыхание. Он ощущает, что это не просто механический процесс, а ещё одна форма близости, возможно, даже более интимная, чем то, что было до. Заботиться, касаться, быть рядом в момент предельной уязвимости и открытости. От осознания Марко распирает изнутри: слишком много трепета, благодарности и любви, чтобы уместить всё сразу. Закончив, он легонько проводит полотенцем по ногам, целует бедро и шепчет: — Умница. А теперь нам нужно сделать это. Марко аккуратно тянет из-под него грязное покрывало, откидывая на пол, высвобождает одеяло, накрывает Йере и сам ныряет рядом, мгновенно прижимаясь к тёплой спине. Обнимает за талию, утыкается носом в шею, вдыхая родной запах кожи, и ощущает, как тело под ладонями расслабляется, а его самого окончательно накрывает усталость. Когда Марко осторожно закрывает дверь, Йере даже не понимает, что тот правда ушёл. Когда его нет первые пятнадцать секунд — думает, что тот прячется за дверью. После пяти минут уже сомневается, а когда проходит десять понимает, что Марко действительно ушёл в душ. Ну и пусть, пусть. Ему не поможет ничего, если липкий Йере на него набросится.  За своими мыслями, лёжа в ворохе вещей, Йере не замечает, как проваливается в дрёму. В голове бушуют остаточные эмоции и ощущения, трансформируясь в какие-то сюрреалистичные образы. Ему кажется, что Марко прямо здесь, под его ладонью, почему-то очень маленький и тряпичный, как тканевая кукла. Эта кукла легко укладывается в его руках, и Йере радуется, что он наконец-то может таскать Марко везде с собой. Он прижимает его к себе ближе, прямо к лицу.  А вот ещё один Марко, уже гораздо больше того маленького в руках, трогает его за плечо, целует, ворошит волосы и что-то от него хочет. Йере разлепляет еле-еле глаза, понимая, что спутал Марко с его майкой, но этот факт уходит из сознания вместе с дрёмой. — То, что ты мытый тебя не спасёт, — бурчит Йере, намереваясь исполнить свою угрозу прилипнуть к нему и снова испачкать. Но победа в этой стычке определённо за Марко — тот вооружился мокрым полотенцем, которым собирается его протирать. Ну за что? Йере карикатурно страдальчески ноет, пытаясь выразить этим всю любовь к Марко. Нельзя быть таким хорошим — Йере не выдерживает. Он закапризничал исключительно ради шутки, а тот превратил это во что-то такое нежное, что бедное сердце Йере клокочет. О нём никто так не заботился за весь немаленький стаж сексуального распутства, сколько это сделал Марко за один вечер. Так нельзя, нель-зя.  Тот, тем временем, протирает живот, касаясь шрамов пальцами, будто пытаясь их тоже приласкать. Спускается ниже, и Йере пытается не столько не провалиться в сон, сколько не провалиться в человека, хотя казалось бы, куда ещё. С каждым касанием влажного полотенца Йере всё больше и больше чувствует эту предельную концентрацию заботы, и ему кажется, что на этом хватит. Нужно что-то сказать, пошутить, сделать, чтобы сбросить это невыносимое напряжение. И он уже почти тянется сказать хоть что-нибудь, как-то опошлить, но тут Марко протирает между ягодиц и Йере прикусывает язык. Сжимает губы. Тяжело дышит. Да, чтобы снова не расплакаться, потому что ещё один такой раз — и он себя ближайшие три дня с пола не отскребёт. Эта забота невыносима, Йере не считал, что она вся могла достаться ему. Но Марко продолжает смывать всю грязь своими касаниями не только с тела, но и из головы тоже. С каждым движением этот дискомфорт уходит, растворяется, смывается — Йере верит, что Марко правда может его любить. И делать такое, отчего его скептичное сердце исцеляется, говоря, что всё с ним в порядке.  И уже в который раз, Йере за своими мыслями не замечает смену действий — Марко выкинул полотенце, выдернул покрывало и накрывает их обоих одеялом. Прижимается со спины, обхватывая поперёк живота руками, и Йере чувствует себя счастливым. Он после сумасшедшего секса в свой день рождения засыпает рядом с любимым человеком, который прижимается к нему так, словно он самое ценное, что есть в его жизни.

⊹⊹⊹

Утро встречает Марко ярким светом, пробивающимся в комнату сквозь незашторенное окно, гудящей головной болью и жутким сушняком. А ещё тёплым телом, которое размеренно дышит ему в шею, обнимает поперёк груди и закидывает на него ногу. Марко сонно улыбается, глядя чуть приоткрытыми глазами в потолок. Несмотря на все неудобства, пожалуй, это самое прекрасное утро за очень долгое время.  А утро ли? Может, уже день? Какое вообще сегодня число? Очень хочется встать и узнать, а ещё размяться, в туалет и воды. Но чужая щека трётся о собственную грудь, устраиваясь поудобнее, и Марко не находит в себе сил потревожить этого большого кота. Лишь лежит неподвижно, вслушиваясь в ровное дыхание у себя на груди, и невольно возвращается к прошедшей ночи. Каждое касание, каждое слово, каждый взгляд ещё отзываются в теле мягким теплом. Он ловит себя на мысли, что хотел бы встречать каждое утро вот так: с тяжёлой рукой на груди, с чужим носом на своей коже, с ощущением их неделимости. Но ещё Марко чувствует тонкий укол грусти: уж больно ясно он понимает, что сейчас это невозможно. Слишком много обстоятельств, расстояний, обязательств. Он не может просто взять и поселиться в этом моменте навсегда, как бы сильно того ни хотел. В груди щемит. Марко прижимает Йере ближе в надежде задержать неумолимо ускользающее время, выделенное для них двоих.  Пусть хотя бы ещё немного. Пусть хотя бы это утро будет вот таким. Он вздыхает едва слышно, приподнимает руку, аккуратно обнимая, и проводит самыми кончиками пальцев по плечу Йере, рисуя на коже ленивые узоры. Не чтобы разбудить сразу, просто чтобы коснуться, запомнить тепло, убедиться, что оно реально. Потому что не касаться просто не может. Йере возле его уха жарко выдыхает и начинает ворочаться, сладко причмокивая. Марко улыбается сам себе: всё же пробудил спящую красавицу, как ни старался удержать это хрупкое мгновение в ладонях. Что ж, зато теперь у него есть возможность разделить с ним магию момента. — Доброе утро, sunce moje, — хрипло шепчет он, крепче вжимая Йере в себя и оставляя лёгкое касание губ на лохматой макушке. Когда Йере просыпается, Марко ему уже что-то говорит. Сонный мозг не понимает, что именно, но имеются подозрения. Последнюю часть он не понял вообще: либо это незнакомые ему английские слова, либо хорватские.  — Привет, — на всякий случай целует его Йере. Марко по ощущениям выглядит гораздо лучше него самого: улыбается, нежится в кровати, пока сам Йере обвил его руками во сне. Смотреть на себя в зеркало не хочется от слова совсем — его наверняка там встретит какой-то побитый бомж, сцепившийся с другом за последнюю банку пива. — Предлагаю никуда не идти.  Йере ложится на спину, приоткрывая только один глаз. Следит за Марко, а тот следит за ним. Они играют в перестрелку глазами, но Йере сдаётся первым: тянется лениво целовать, потому что смотреть на этого красивого человека под мягкими утренними лучами уже невозможно.  Стоит потянуться обратно — всё тело ноет. Ноги сводит мышечной болью, задница саднит, а ошейник, про который все вчера благополучно забыли, неприятно натирает шею.  — Vittu, за то, что вчера было так хорошо, приходится расплачиваться сегодня, — ворчит Йере, зарываясь в одеяло. Накрывается с головой, но так быстро становится душно, и он со стоном вылезает обратно. — Тебе придётся кормить меня с ложечки. Могу себе позволить на правах имения… именинника.  Он хитро косится на Марко, но всё ехидство сползает под натиском влюблённости, поэтому он только глуповато улыбается. Сам понимает, что выглядит как идиот, но поделать с собой ничего не может. Да и не хочет. Любоваться Марко под солнечными лучами в своей постели — вот его заветное желание. Он не помнит, что загадывал вчера, но уверен, что как и обычно — Марко.  Йере ложится на него плашмя, погребая под собой и наверняка не давая дышать. Ничего-ничего, некоторое неудобство будет полезно — сильнее запомнит, как Йере его любит. Он забыл, когда Марко уезжает, но уже этого не хочет, поэтому хочет провести любую свободную минуту с ним. — Пошли есть, — говорит он в итоге, вопреки своим же словам ложась щекой на грудь. Смотрит на соблазнительную косточку ключицы, прикусывает и ложится обратно. — Тебе придётся идти так. Я не встану. Когда Йере придавливает его всем весом к кровати, Марко заливисто хохочет и показательно громко кхекает, делая вид, что задыхается. Одной рукой обнимает Йере, чтобы не свалился, а пальцами другой лохматит волосы на затылке, спутывая их ещё сильнее. Йере с утра похож на воробья: такой же нахохлившийся, сонный, крошечный, абсолютно очаровательный. Ластится, лезет целоваться, невзирая на утреннее дыхание, и Марко ловит чувство, близкое к эйфории.  Самое-самое доброе утро из всех добрых утр, теперь однозначно. На чужой фразе про еду, как по щелчку, собственный желудок издаёт жалобный вой раненого кита, и Марко только сейчас понимает, как он на самом деле голоден. Ещё бы, столько калорий вчера потратили, немудрено.  — При всём желании я так никуда не дойду, — кряхтит Марко, когда Йере начинает на нём ворочаться. — Но если мы так и продолжим лежать, мне придётся съесть тебя, — и для убедительности клацает зубами в воздухе.  Йере ничего не отвечает, только сильнее вжимается, щекоча щетиной его грудную клетку. Марко хихикает, бессильно качая головой. Ну что за противоречивый человек, вот как с ним можно иметь дело? Стиснув чужие бока покрепче, Марко предпринимает попытку встать, но она оказывается тщетной: расслабленное тело Йере наваливается тяжёлым грузом, и Марко падает обратно на подушки. — Ну э-э-эй, — выдавливает он сквозь смех. — Давай всё-таки договариваться, м? — он ведёт носом по мягким вихрам, пытаясь разнежить Йере, сделать его чуть более сговорчивым. — Смотри, я могу снова совершить вылазку за пределы комнаты и вернуться, если тебе не хочется вставать, — легко касается подбородка, приподнимает лицо Йере, чтобы заглянуть в глаза, — либо мы идём вниз вместе, а потом возвращаемся валяться. Что скажешь? На правах именинника выбор оставляю за тобой. На удивление, ни один из вариантов не вызывает у Марко того дискомфорта, который он испытывал вчера от перспективы взаимодействия с людьми. Прошедшая ночь многое расставила на места в его голове, и сейчас ему даже не хочется прятаться, лишь бы не попасться на глаза друзьям Йере. Поэтому он с редким для себя спокойствием ждёт ответа, продолжая гладить его по голове и с теплом всматриваться в сонные глаза. — Фу, — заключает Йере. Оба варианта ему не нравятся — ему в любом случае придётся встать с Марко, когда этого не хочется абсолютно. Ни вставать, ни отлипать от него. — Ладно, пошли вместе. Пять минут и пойдём.  Со стоном он скатывается с чужого тела. Садится на кровать, потирая лицо руками. Вещи каким-то комом валяются на полу, и надевать их не хочется: Йере ищет взглядом махровый халат, думая, что особо запариваться с одеждой нет никакого желания. Он поднимается с кровати, нагишом проходя к шкафу, надеясь, что в нём висит его любимый розовый халат. Ноги подгибаются, и Йере морщится от стреляющей мышечной боли, бурча финские проклятия. Он заворачивается в халат, ожидая, когда Марко поднимется. Тот продолжает лежать, лаская его взглядом, и Йере крутится вокруг своей оси, распахивая полы халата, чтобы показать себя во всей красе. Тот смотрит с невыносимой нежностью, вынуждая Йере с неожиданным смущением отводить взгляд.  — Всё, пошли-пошли, — он берёт одежду с пола, кидаясь ею в лежащего Марко. — Вставай, — кидает майку в лицо. — Пора есть.  Марко под вещами смеётся, снимая майку с лица. С кряхтением встаёт с кровати, надевает на себя вещи, и Йере жалеет, что тот оделся. Он бы с радостью продемонстрировал обнажённого Марко с собственными следами от укусов, чтобы каждый знал, кто их оставил. Оценив свой внешний вид на троечку с минусом, Марко расправляет невидимые складки на майке и, игриво подтолкнув Йере плечом, движется к двери. На пороге комнаты чувствует, как по позвоночнику всё равно пробегает лёгкий мандраж, на что Йере, считав его состояние, протягивает ладонь. Марко вкладывает свои пальцы в чужие, переплетая, и тот коротко их сжимает, ласково улыбаясь, говоря одним взглядом, что всё будет хорошо.  Марко снова ему верит.  Резко выдыхает, отпускает руку и выходит в пустой коридор. Надежда, что все либо ещё спят, либо разбрелись куда-то по своим делам, тут же разбивается о реальность: из гостиной слышны разговоры, смех, звон посуды. Что ж, ладно, окей, он со всем справится, ясно? Встряхнувшись и расправив плечи, Марко спускается по лестнице и сразу движется в сторону стола, стараясь миновать людей, лениво снующих по дому. Йере почти сразу кто-то перехватывает. Марко, обернувшись, кивает ему, указывая на барную стойку. Тот вместо ответа молча показывает палец вверх, продолжая беседовать на финском, кажется, с Йоханнесом. На Марко же снова особо никто не обращает внимания, лишь бросают короткие взгляды, и он им за это благодарен. С утра — впрочем, как и в любое другое время суток — он не шибко разговорчив.  Проходя мимо кресла, Марко кидает взгляд на сиденье и внезапно обнаруживает там свой телефон. Надо же, насколько ж вчера было не до того. Он поднимает его, переворачивая экран, и удивляется, что тот ещё живой. На экране горит время: почти половина первого. Ну, не так уж и поздно. Засунув телефон в карман, Марко добредает до пункта назначения. Осматривает поверхность, чтобы прикинуть свои перспективы: майонезный картофельный салат выглядит так, словно может стать последней едой в жизни, а вот сыр с мясной нарезкой, хоть и заветрились, смотрятся вполне ничего, ещё и рыбный пирог почти не тронутый. Да, чуть засох, но пахнет приятно. Хмурясь, Марко берёт два куска, находит рядом ломоть ржаного хлеба и сваливает всё в одну большую кучу, накрывая ломтиками сыра и чуть подвявшим листом салата. Сойдёт. О, минералка! Он хватает бутылку, наливает в стакан и сразу делает несколько жадных глотков. Сухость в горле отступает, а голова чуть проясняется. Опрокинув в себя ещё один стакан, Марко вновь наполняет его, предполагая, что Йере вода тоже будет очень кстати.  Находит уныло валяющуюся половинку огурца, откусывает прямо так, садится на край стола, дожёвывая. Локтем отодвигает пустую банку из-под пива, которая с грохотом падает, цепляя за собой вилку, и впервые за долгое время чувствует странный уют, находясь в настолько непривычной для себя обстановке. В это время за спиной раздаётся задорный голос: — О, Марко, доброе утро! — Эрика движется к нему, затягивая потуже пояс халата и придерживая завёрнутое на голове полотенце. — Как ты себя чувствуешь, милый? — Э-э… нормально? — Марко тушуется и чешет затылок. — А что… — Ой, ну здорово, — щебечет она, приваливаясь бедром к столешнице, — а то в последний раз, когда я слышала про тебя, это был Йере, который выскакивал на улицу, думая, что тебе плохо.  Марко чувствует лёгкий укол совести, но не подаёт виду.  — Нет, всё хорошо, — глаза сами собой соскальзывают на Йере, и по лицу неконтролируемо расползается широченная улыбка, — даже очень…  — О-о-о, — Эрика следит за его взглядом, хитро щурясь. Марко чувствует, как щёки затапливает румянец. Она тянет ехидно: — Ну, тогда всё я-я-ясно. Я рада. Аккуратно подцепляет двумя пальцами оливку с тарелки и уже хочет упорхнуть, когда Марко её окликает: — Эрика, слушай, — она оборачивается, вопросительно вскидывая брови. Марко продолжает: — я хотел поблагодарить тебя, ну, за вчера. Что очень старалась не дать мне стухнуть, знаешь, на обочине всеобщего веселья.  Марко усмехается, обводя пространство рукой. Эрика отвечает ему светлой, искренней улыбкой.  — Всегда пожалуйста, зайчик, — подмигивает и посылает воздушный поцелуй. — А теперь не смею отвлекать от важного, — кивает на Йере, уплывая в сторону лестницы. Марко решает последовать её примеру: в одну руку берёт тарелку, в другую стакан с водой для Йере и движется к нему. Но подойти не успевает: только освободившегося от разговора, его тут же окружают Боян и парни из группы. Марко притормаживает.  — Йе-ере, доброе утро! — Боян тянет к нему руки, кладёт на рукава, легко проводит по ним сверху вниз. — Халат просто отпад! Ты куда вчера пропал? Без тебя праздник уже был и не праздник совсем. Марко весь обращается в слух, крепче сжав стакан в руке. — Хорошо проводил время, — хохочет Йере, ненароком открывая шею, где виднеются следы. Он не знает, хочет ли Марко, чтобы все знали, что они заняты друг другом, поэтому выбирает тактическое недоговаривание. — Ты же занят? — удивляется Боян, прекратив наглаживать халат. Отвешивает ему шлепок по руке, вызывая жалобный вой, потому что плечи оказываются тоже забитыми. Будто в зал сходил, честное слово. — Держи свою задницу в узде, ты чего, брат? — Ай! — гримасничает Йере. — С тем, кем занят, и проводил, всё нормально. У Бояна глаза расширяются до такой степени, что Йере боится за их сохранность. Марко стоит неподалёку с тарелкой, и у Йере на этот вид урчит живот. Он тянет к нему руки, выпрашивая подачку для чуть ли не умирающего от голода себя. Тот подходит ближе, протягивая еду, но подозрительно молчит.  — Этот кто-то здесь? — не унимается Боян, кивая Марко в знак приветствия. — И ты, жучара, никому не представил? Нет, ну ты прикинь, Марко: привёл свою пассию и никому не показал! Йере смеётся с непонимания Бояна, хотя догадаться было можно: половина дома точно видела, как Марко утягивал его за ошейник по лестнице. Он даже пирог не может укусить из-за хохота. Боян стоит, пыхтит недовольно, а Марко сдерживает смех, пытаясь спрятать улыбку за стаканом. — Я всё выясню, — обещает он, угрожая пальцем, пока Йере вытирает выступившие от смеха слёзы. Уходит куда-то в сторону лестницы, оставляя их снова вдвоём. Кричит напоследок: — Всё выясню! — Да-да, скажи, как найдёшь, — поддакивает он, зажевав пирог. Поворачивается к Марко: — Учти, он правда выяснит, как что в голову придёт — не успокоится. Но не расскажет никому, если попросить. Стоит Бояну, недовольно бурча, стремительно ретироваться в сторону лестницы, Марко не сдерживается — смеётся уже в полный голос, запрокидывая голову и едва удерживая стакан ровно. Ладно, он даже забавный: так искренне возмутился из-за несправедливости по отношению к неназванной пассии, ну надо же. Пассия. Слово-то какое. Марко хохочет ещё громче, промаргивая набежавшие от смеха слёзы, и чувствует, как по телу разливается лёгкость, какой он давно не испытывал. Роняет голову, машет ей, пытаясь успокоиться.  — Ой-й-й, — тянет он, — какое возмутительное пренебрежение с твоей стороны, не показать гостям свою пас-сию! — слово само собой растягивается на смешки. — Ну ты и жучара, Йере Пёухёнен. И кто же она? Йере смотрит на него с приподнятой бровью, но в уголках губ так и прыгает улыбка, выдавая, что сдерживается он из последних сил, чтобы не выплюнуть от смеха кусок пирога. — Фу-у-ух, — наконец выдыхает Марко, выпуская весь воздух из лёгких и вытирая уголки глаз. Становится чуть серьёзнее, но тепло улыбается: — Пусть выясняет. Кажется, он и правда неплохой парень, — легко пожимает плечами. — Но если есть возможность пока не выносить эту информацию за пределы дома, я был бы признателен. Держи. Марко протягивает Йере тарелку со стаканом, легко чмокает в кончик носа и добавляет: — Я сейчас вернусь, тридцать секунд. Пока он наблюдал за диалогом Йере и Бояна, взгляд случайно зацепился за свой рюкзак, который так и валялся на том же месте, где он его вчера оставил. Марко возмутился про себя, что так и не вручил Йере подарок, и теперь ждал момента, когда они договорят, чтобы освободить руки. Поэтому сейчас, удостоверившись, что Йере крепко держит посуду, он разворачивается и мчит в прихожую. Копается в рюкзаке, достаёт со дна аккуратную коробку, перевязанную зелёной лентой, и возвращается. Йере смотрит вопросительно. Марко поспешно поясняет, теребя ленточку на крышке: — Это… подарок, да, — неловко откашливается, оправдываясь. — Прости, я дурак. Вчера всё настолько быстро закрутилось, что я совсем забыл, поэтому… вот, — приподнимает коробку одной рукой. — Давай куда-нибудь упадём? Поедим и вручу его тебе, м? Йере недоуменно смотрит: во-первых, он напрочь забыл про подарки, а во-вторых…  — Ждать? Никакого ждать, — говорит Йере с набитым ртом, чуть ли не выхватывая подарок прямо из рук, отставив тарелку со стаканом на ближайший подоконник. В ход приходится пускать самое безошибочное средство: умильные глазки, отчего Марко сразу сдаётся. Протягивает ему коробку, где в верхнем левом углу приписано «National Geographic». National Geographic? Серьёзно? Он дожёвывает пирог и вытирает руки об халат, потому что салфеток поблизости нет, а заляпать подарок от Марко ему не хочется. Даже если это National Geographic. С другой стороны, Марко не похож на такого приколиста — Йере уверен, что тот старался выбрать что-то, что ему точно понравится, поэтому удивление сменяется предвкушением.  Он открывает коробку, обнаруживая там другую чёрную коробку с той же надписью в углу, но теперь в центре видит то, от чего глаза расширяются, а на губах появляется самая широкая улыбка из всех возможных. — Ты… ты… ты шутка? — неверяще спрашивает Йере. Он поднимает крышку коробки, обнаруживая там лимитированную подписную книгу с Тиллем и Джо Келли. Осторожно открывает книгу, а там две подписи. Йере мягко касается пальцами одной из них, тут же убирая руку. Переводит взгляд на Марко: он стоит, взволнованно бегая глазами с подарка на него и обратно. Йере перелистывает страницы, осторожно касаясь бумаги, смотрит чужое путешествие и снова переводит взгляд на Марко. — Vittu, mitä olen tehnyt ansaitakseni sinut? Тот недоумённо поднимает бровь, и Йере вопрос повторяет. Марко всё ещё не понимает. Йере убирает книгу обратно в коробку и эту коробку тоже убирает в коробку. Откладывает от себя подальше, куда-то к посуде, чтобы в ту же секунду наброситься на Марко.  Йере запрыгивает на него прямо с разбега. Бедный, бедный Марко, который этого опять не ожидал. Йере обвивает его ногами, крича неразборчивые финские благодарности и попутно целуя в ухо. Марко кряхтит от неожиданности, но не сопротивляется. Обхватывает Йере под ягодицы, чтобы тот не свалился, и вжимается носом в висок, тихонько смеясь. Он не понял ни слова из того, что сказал Йере, но по пылкой интонации и сияющим глазам ясно — понравилось. На душе сразу становится легко: угадал, не промахнулся. Чужой восторг плещется, разливается вокруг, и Марко невольно подпадает под эту волну сам, наполняясь светлой, почти детской радостью. Он даже не берётся считать, сколько часов суммарно потратил на поиски чего-то, что смогло бы порадовать Йере, у которого, кажется, есть всё и даже больше. Ну серьёзно, этот человек даже на частном самолёте летал... Именно поэтому хотелось, чтобы подарок был по-настоящему особенным. Таким же, как сам Йере: немного необычным, с каплей юмора, со своим смыслом. И чтобы напоминал о Марко, когда они вновь окажутся далеко друг от друга.  На ум сразу пришли Раммы — их общая любимая группа, как-никак. Но одежда или винил казались банальностью, а гитара Круспе пока выходила за рамки возможностей, хотя Марко сделал себе пометку на будущее. Так что выбор пал на фотокнигу о путешествиях Тилля и Джо Келли по рекам: редкие снимки, эксклюзивные интервью, стихи. Добыть подписанный, а на некоторых страницах даже разрисованный рукой кумира экземпляр оказалось тем ещё квестом, но в итоге всё сложилось. Судя по нынешней реакции Йере — более чем. — Всё равно ничего не понял, — мурлычет Марко низко, подставляясь под хаотичные поцелуи, — но рад, что тебе нравится. Там ещё открытка. Почитаешь потом, когда я уеду, хорошо? Йере ничего не отвечает, только глухо угукает, утыкается носом в его шею и цепляется сильнее. Так, словно сам Марко и есть тот самый подарок, которого он ждал на каждый праздник, наконец получил и теперь ни за что не собирается выпускать из рук. Марко это нисколько не смущает, напротив, внутри всё клокочет от концентрированного тепла и трепета. Будь его воля, он сам бы никогда Йере не отпускал.  Тот постепенно замирает, лишь крепче обвивая руками и ногами, и Марко замечает, как чужое дыхание становится более частым, рваным. — Эй, — шепчет он, проводя ладонью по спине, — ты чего… Это же просто книга. Йере чуть качает головой и только прижимается ещё теснее. Марко тихо вздыхает, решая его не торопить. Он цепляется за Марко с такой силой, что боится сломать его позвоночник пополам. Ему не нужен ни Тилль, ни Джо, ни их автографы — только Марко. Тот самый, который находится с ним, несмотря на расстояния, противоречия и трудности. Йере держится изо всех сил, чувствуя, как снова куда-то улетает на своих эмоциональных горках, и Марко — единственное, что держит его в сознании.  Его колотит от всех перепадов, от всех впечатлений, и остаток недели он скорее всего проведёт дома в изоляции. Йере хочет дышать стабильнее, но воздуха не хватает. Ощущение, будто его спрятали от всего мира, где было слишком много дерьма. Тёплые руки обхватывают, держат, он чувствует себя защищённым — от своей чувствительности в том числе.  — Minä rakastan teitä, — рвано шепчет Йере. Снова утыкается носом не в силах слезть с Марко, хотя тому наверняка тяжело его держать: мальчик-то не худенький. В нём слишком много любви к Марко, и эти чувства его разрывают, будто оболочка слишком хлипкая, чтобы сдерживать весь этот взрыв. Йере в какой-то момент думает, что в целом он существует только для того, чтобы любить Марко. Будто Вселенной нужно было заключить все чувства к этому человеку, поэтому мир создал Йере и поместил в него всю любовь. И Йере показывает как умеет, отдаёт Марко всё, что есть, и это самое естественное, что Йере делал когда-либо. — Я тебя люблю. Дыхание восстанавливается, стоит начать дышать глубже. После чересчур эмоциональной ночи слёз в глазах уже не осталось, но слишком расшатанная психика говорит ему, что будет повод — слёзы найдутся. И Йере сдерживается, не потому что ему стыдно их показывать, а потому что ещё одного раунда его голова не переживёт. Поэтому он сильнее вжимается в Марко, как в единственный островок стабильности, чтобы тот вернул его обратно. И тот возвращает — держит, почти даже не пыхтит от напряжения. В конце концов Йере сдаётся: слезает, но в тот же момент глубоко целует. Страстно, нервно, будто стоит им отлепиться друг от друга — и Йере исчезнет, растворившись в своём колеблющемся Я.  — Спасибо, — говорит он тихо, отрываясь от поцелуя спустя долгие минуты. Смотрит в чужие глаза, возвращая себе устойчивость, и уже смелее улыбается в ответ. Всё в порядке, Йере в порядке. Марко смотрит в наполненные эмоциями глаза Йере, и его самого накрывает такая нежность, на которую он, казалось, даже не был способен. Йере отпускает его из объятий, разрывает поцелуй, но Марко уже жаждет вернуться обратно. В эту минуту он понимает особенно остро: вот его место. Там, где Йере льнёт к нему и позволяет увидеть всё то, что хранил глубоко внутри. Где шепчет горячие признания, смеётся громко или уютно молчит. Теперь неважно, в какой точке земного шара окажется его тело — душой он всегда будет рядом с ним.  Он жмурится от переизбытка чувств и не удерживается, снова заключая Йере в объятия. Прижимается так, словно хочет утащить его в какой-то свой тихий мир, где нет ни туров, ни альбомов, ни чужих глаз. Внутренне радуется, что смог урвать в своём плотном графике четыре дня, чтобы провести их вместе: завтракать рядом, засыпать под чужое дыхание, валяться без дела, никуда не спеша. Марко совершенно точно не планирует его выпускать ни на минуту. Пусть весь мир подождёт, а у него есть только Йере и это мгновение, простое и потому бесценное. — Я тоже люблю тебя, dušo moja, — шепчет он, потому что не хочет оставлять ни одно чужое признание без ответа. Марко всё ещё не может поверить, что именно Йере — тот самый, на кого он смотрел, как на недостижимое чудо, кем восхищался и к кому боялся даже приблизиться, — говорит ему это. Его Йере. Его душа, его сердце, его счастье. Именно в этот момент из-за спины раздаётся звонкий, нарочито демонстративный присвист. Марко не видит, кто там стоит, да и, честно говоря, не уверен, что хочет. Только роняет голову, зарываясь в воротник чужого халата в попытке слиться с окружающей средой, обречённо стонет. Йере же, наоборот, оживляется: хихикает тихо, приподнимается на цыпочки и, хитро прищурившись, заинтересованно заглядывает ему через плечо в сторону звука, крепче сжимая ладони на его боках. — Я всё вы-ы-ыяснил, — тянет Боян с хитрющей улыбкой и подходит ближе. Обхватывает их обоих за плечи, перемещаясь в центр. Крутит головой с Марко на Йере и обратно, показательно ничего не говоря, только стреляя глазами. Он выглядит подозрительно довольным, и Йере тоже приобнимает его за торс, складываясь вместе с ним в смехе пополам. — Ну вы жуки, — говорит Боян отсмеявшись. Поворачивается к Марко: — Ты тоже! Обманули меня, а я со всей душой. Он показательно страдает, заламывая брови и тоскливо вздыхая.  — Не обманули, а недоговорили, — хохочет Йере, глядя на эту театральщину. Боян ворует из тарелки какую-то канапешку со словами, что ему нужно заесть такое горе и предательство. Йере отходит, хватает коробку с подарком и чуть ли не тычет ею в нос Бояну. — Ты смотри-смотри, что теперь у меня есть.  Осторожно открывает, демонстрируя подписную книгу. Ему в целом-то всё равно на реакцию Бояна, он просто хочет делиться своей радостью со всеми вокруг, показывая, как Марко его любит. Йере бы нагло тыкал этими чувствами каждому, независимо от их желаний, потому что в это до сих пор не верится. Он не считает себя недостойным, но ему удивительно, что Марко его любит. После долгих лет одиночества взаимная любовь кажется чем-то чужеродным, отторгающим, к чему страшно приближаться и страшно испытывать. Но Йере бросается в эти чувства, ощущая себя камикадзе и невероятным смельчаком — эта любовь исцеляющая, одинаково необходимая и ему, и самому Марко. В начале было боязно, что Марко уйдёт, что ему всех их отношений будет слишком много, слишком ново, слишком эксцентрично. И ему было, но тот решительно шёл к Йере навстречу, несмотря на все свои сомнения, и у Йере не оставалось шанса этому не сдаться. Это было удивительно, что кто-то тянулся к нему так сильно, хотел разделить всё радостное и печальное, хорошее и плохое — неважно, — разделить вообще всё, что есть в жизни, несмотря на то, что для самого Марко это всё было в новинку и слишком волнительно.  И Йере готов ждать столько, сколько нужно Марко, потому что сам он упал глубоко и надолго, и если тому требуется больше времени привыкнуть — у Йере есть всё время мира, чтобы его подождать. Он ждал его все свои тридцать два года и ещё тринадцать миллиардов лет Вселенной, сможет потерпеть ещё немного.  — Никому не говори, — тихо просит он Бояна на ухо. Тот удивляется, но кивает, подмигивая одним глазом Марко. Йере оживлённо хвастается перед Бояном подарком, вертит книгу в руках, листает страницы и показывает отдельные снимки так, словно это его личное сокровище. Боян по привычке держится к Йере вплотную, продолжая при этом приобнимать Марко, а тот вместо отторжения, привычного отстранения или укола ревности с удивлением чувствует, как с плеч слетает невидимый тяжёлый груз. Марко улыбается так широко, что щёки начинают болеть, и смеётся вместе с ними, чувствуя, как ничто больше не сковывает лёгкие, не сжимает горло цепкими когтями. Он и сам не ожидал от себя такой реакции. Ещё вчера его напрягало всё, что связано с Бояном: слишком шебутной, слишком прямолинейный, слишком легко входит в личное пространство. Но сейчас он без тени сомнения принимает их двоих как пару, и это кажется Марко поразительно правильным. Радость растекается внутри обволакивающим теплом, и он не в силах стереть с лица глуповатую улыбку даже тогда, когда приступ всеобщего веселья постепенно утихает. Всё-таки приятно до жути, когда близкие Йере — самого дорогого и важного человека, — впускают его, Марко, в свой круг. Особенно забавно, что первым это сделал тот, к кому он относился наиболее настороженно. Теперь ему даже хочется пообщаться с Бояном побольше: всё-таки брат-балканец, наверняка найдут общий язык. — Hvala, brate! — говорит Марко искренне, без тени наигранности.  — Ni za kaj, brat! — легко отзывается Боян на словенском, похлопывая его по плечу.  И хотя язык чужой — похожий, но всё же не свой, — Марко всё понимает. И в этих словах звучит то простое принятие, которое он и не надеялся ощутить так скоро. Йере прижимает подарок к груди, хитро наблюдая за ними обоими, и даже не старается спрятать игривые огоньки в глазах. Кажется, Марко ждёт порция подколок на этот счёт, но это неважно. Он ловит себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько окрылённым. — Так, ладно, кажется, мне пора, э-э-э… по о-о-очень важным делам, — паясничает Боян, отстраняясь и с показным вздохом снимая руку с плеча Марко. С довольной ухмылкой он удаляется в сторону выхода, явно оставляя их наедине. Марко усмехается ему вслед, качая головой, наконец цепляет кусок пирога с тарелки и переводит счастливый взгляд на Йере. Дожёвывает, а потом, глядя ему прямо в глаза, облизывает пальцы и нарочито небрежно уточняет: — Кажется, ты что-то говорил про сауну?