На цепи

Йере крадётся к Марко посреди ночи. У него был план украсть его в сауну, но Марко застеснялся идти туда вместе с компанией, а Йере достаточно эмпатичный, чтобы насильно его не тащить. Тем не менее, прошло уже два дня с его приезда — уже скоро уезжать, а они так и не сходили. Ужасная, ужасная ошибка.  Половина гостей разъехалась, ещё четверть пьёт, а оставшиеся — спят, поэтому Йере не придумал ничего лучше, чем показательно закрыть сауну и не подпускать туда людей на ближайшие три метра. Они должны оказаться там только вдвоём, чтобы никто не помешал Йере залюбить Марко. Если надо — он будет драться.  Он тихо приоткрывает дверь: Марко сидит в телефоне, с кем-то активно переписываясь. До того увлечён, что не замечает подобравшегося к нему Йере и дёргается, когда он шепчет на ухо: — Ты. Я. Сауна. Сейчас, — Йере облизывает местечко за ухом, пуская мурашки во всё тело Марко. — И не вздумай сидеть там одетым или в полотенце — тебя ждёт финское проклятье. Местность такого не прощает.  Марко делает грустное выражение лица. — Нет-нет-нет, я буду именинником до тех пор, пока могу тебя этим шантажировать, — говорит Йере, поднимая его с кровати. Тот жалобно стонет, попутно что-то бурча, но Йере не собирается слушать эти оправдания. Он собирается показывать Марко, насколько он красивый, любимый и вообще лучший.  Проблема в том, что Йере не совсем понимает, насколько Марко против.  Да, он смущается и всячески не приемлет свой вид в зеркале, но если настоять: он сможет это стеснение переработать или это его травмирует ещё больше? Йере действует вслепую — упорствует до тех пор, пока Марко ему позволяет. На его скромный взгляд Марко выглядит прекрасно, и Йере не видит в его теле ни единой проблемы, но сколько бы он не убеждал — тот не верит.  Отмахивается, отнекивается, смотрит волком, но всё же не принимает в себе только одному ему ведомые недостатки. И Йере грустно до побелевших костяшек, что такой замечательный Марко не видит себя так же, как видит его сам Йере. Он хочет отвоевать его у всех печалей, тревог и нелюбви, поэтому этой ночью он несёт своё сердце Марко, чтобы вся эта дрянь ушла под напором его чувств.  И он тянет его из комнаты куда-то в глубокую ночь. Марко не сопротивляется, но и не активничает — позволяет себя вести, и Йере этого достаточно. Это всё было весело, пока оставалось просто их общей шуткой или способом раздразнить друг друга и довести до нужной кондиции. Но сейчас Йере буквально на буксире тащит его в сторону сауны, и Марко морально настраивается на то, что ближайшее время его будет сопровождать только концентрированный стыд. Одно дело — секс. С наготой во время него Марко кое-как, но всё же смирился: в полумраке и пылу страсти точно не до разглядывания его изъянов. Но сауна — совсем другое. Сидеть голым на полке, собирая на животе и боках непривлекательные складки, потеть, пыхтеть и в целом выглядеть как едва родившийся шарпей… удовольствие сомнительное. Тем более, Марко никогда не был большим фанатом подобного досуга: жарко, душно, пот течёт ручьями, голова кружится, да и вообще… Для него, выросшего в тёплой стране, эта традиция всегда казалась чем-то крайне неблизким. Ещё и с давлением проблемы могут начаться, если засидеться. Очень, очень сомнительное удовольствие. И всё же Марко не отказывается. Просто не может, язык не поворачивается. Он уже и так доставил Йере достаточно неудобств своими капризами, поэтому сейчас готов потерпеть. Особенно когда тот так жарко шепчет на ухо, что центр принятия решения самовольно перемещается из головы куда-то в область паха. Ну и пусть. В конце концов, он прекрасно знает: если его дискомфорт достигнет апогея, Йере сам остановится, стоит только ему об этом сказать. Но до того — нужно попробовать. Хоть и стрёмно до подкатывающей тошноты.  Да, они уже говорили про это, да, Марко действительно уже не так страшно перед Йере полностью оголяться, да, Йере убеждает, что принимает его и таким, и Марко ему правда верит, но…  Но. Но Йере говорит о совместном походе в сауну с таким блеском в глазах, что вариантов не остаётся. Марко хочет, чтобы его любимый мужчина был счастлив, и раз это одно из пожеланий на день рождения, лишать его подобного удовольствия было бы преступно. Внутри, правда, ещё теплится слабая надежда хоть как-то соскочить: посидеть в предбаннике, закутавшись в мягкий махровый халат, попить чаю и просто подождать, пока Йере напарится всласть. Потом уже переместиться в спальню, и там… Они же могут поступить именно так, да? Они приходят к предбаннику, Йере заглядывает первым: убедиться, что никого кроме них здесь не будет. Пустое пространство их приветливо приглашает к себе, и он с наслаждением втягивает воздух, вдыхая пар и травы. Йере спешно снимает с себя всю одежду, косясь взглядом на Марко — тот неохотно стягивает толстовку, медленно снимает штаны, но с майкой и трусами медлит.  Йере теряется — он хочет расслабиться, пропарить все свои забитые мышцы и разгорячить Марко, но тому явно не хочется, и Йере не знает, что ему делать. Он раздевается, не решаясь раздеть Марко — тот бегает взглядом по предбаннику, ища пути отступления. — Ты очень не хочешь, да? — сжаливается над ним Йере. Марко мнётся: не хочет его расстраивать, но и идти вместе с ним тоже не горит желанием. Йере нагишом подходит ближе, медленно целует, показывая, что всё нормально. Да, хотелось бы, конечно, посидеть там с ним вместе, но Марко от самой идеи выглядит таким несчастным, что у Йере не поднимается рука его заставлять. Он бы целовался так лениво всю жизнь и ещё немного, но становится зябко даже здесь, поэтому он отрывается от Марко, заглядывая в глаза: — Ла-а-адно, сиди тут. Там есть какой-то чай травяной с бальзамом в треморе… термосе. Бери. Я скоро. Или нет.  Йере хихикает, оставляя лёгкий поцелуй на щеке. Тянется пальцами, будто запечатывая его на коже, и снова целует в губы. Марко заметно расслабляется, и Йере шкодливо думает, мол, пусть-пусть. Да, он не хочет идти и думает, что Йере от него отстал, но нет. Он будет хитрее — заставлять не будет, но вполне в его силах вызвать в Марко желание зайти к нему самостоятельно. Йере просто его замотивирует, совсем чуть-чуть. Он хихикает, шлёпая Марко ладонью по заднице, и скрывается уже в самой сауне, подмигнув напоследок. Стоит чужому голому заду сверкнуть в проёме парной, Марко ощутимо расслабляется. Он соврёт, если скажет, что тягучий поцелуй абсолютно обнажённого Йере никак на него не подействовал — это даже звучит как несусветная чушь. Стоило чужим губам лениво коснуться своих, внизу живота тут же приятно зашевелилось, и Марко был готов не размениваться на прелюдии, сразу перейдя к делу. Но Йере со своей сауной оказался непреклонен. Что ж, пусть развлекается, а Марко и тут неплохо.  Разумеется, он слишком хорошо знает своего благоверного, чтобы просто так поверить, что тот оставит его в покое, и заведомо ждёт провокации любого толка. Но сейчас позволяет себе об этом не думать. По крайней мере пока. Марко заворачивается в халат, висевший на крючке возле входа, кутаясь в махровый воротник. В сауне, конечно, жарко, но в предбанник тянет прохладой с улицы, и в одних трусах с майкой становится дискомфортно. Утеплившись, он находит глазами тремор-термос, усмехаясь про себя от такой забавной оговорки, и плюхается на табуретку, попутно откручивая крышку. В воздух сразу вырывается густой аромат трав: терпкий, пряно-сладковатый, такой, что с первого вдоха возникает желание поскорее его пригубить. Марко себе в удовольствии не отказывает. Наливает порцию прямо в крышку, втягивает запах, дует и припадает губами, блаженно мыча. Очень вкусно.  Вытянув ноги по полу, он разминает подзабитые мышцы, откидывается спиной на стену и сладко зевает, потягиваясь. Выходные выходят крайне активными, поэтому сейчас такая небольшая передышка кажется настоящим благословением. В голове крутится мысль: им явно нужен хотя бы один ленивый день — никаких лишних движений, только валяться в обнимку, смотреть какой-нибудь фильм, медленно целоваться и делать перерывы разве что на еду и туалет. Надо будет обсудить этот вариант с Йере. Легко улыбнувшись своим мыслям, Марко делает ещё один глоток и прислушивается к звукам в парной. Йере валится на нижнюю полку с протяжным стоном. В попытке уместиться задевает коленкой острый край доски и шипит. Он чувствует, как его тело нагревается до самых костей, и с удовлетворением потягивается, наслаждаясь этим пробирающим до дрожи теплом.  Лежит так некоторое время, пока его тело не обмякает от расслабления, но даже сейчас не перестаёт думать о Марко за стенкой. Его красивый солнечный Марко, и Йере так влюблён, что боится, что он его выдумал.  Йере скучает. Скучает всякий раз, когда кладёт трубку, когда засыпает, когда видит рядом с собой не-Марко. Расстояние их рассадило по разным концам Европы, будто нашкодивших школьников в классе. Хочется кидать бумажки с любовными посланиями через половину континента, и Йере кидает: посылает сердечки, вырисовывая их на чужом теле, скидывает демки музыки и смотрит. Смотрит, смотрит и смотрит.  Но сейчас перед ним только запаренный потолок и никакого Марко — приходится довольствоваться исключительно воображением. Йере хитро хмыкает сам себе: тянется руками к бёдрам, наглаживая их туда-обратно ладонями. Кожа горячая, влажная — он трогает свои синяки, надавливая на них, вызывая в голове вспышки воспоминаний.  Член дёргается, отзываясь на собственную память и фантомные касания Марко. Йере ведёт руками по себе, распаляясь не только телом, но и головой — сознание плывёт, растворяется в клубах пара, и Йере уже себя не держит. Касается пальцами головки, обводя её по кругу, и тихо мычит себе под нос. Тело становится ватным, концентрируя все ощущения в паху, и Йере даже беспокоится, что из-за этого его сосуды лопнут, и он закончится прямо здесь. В целом, не самый плохой конец. Йере касается члена целиком, обхватывает рукой и стонет уже звучнее — он не может сдержаться, да и не хочет, пусть Марко знает, чем ему приходится заниматься в одиночку. Закрывает глаза, полностью отдаваясь во власть воображаемого Марко, который оттягивает член своей рукой. И стонет, стонет, стонет, будто в мире есть только его голос, чтобы пробудить этого Марко из фантазии в реальность. Когда из парной доносится первый тихий стон, Марко замирает. Наверное, Йере просто разомлел от жары, поэтому непроизвольно издал этот полный блаженства звук. Но стоны становятся всё громче, чаще, резче, и Марко начинает дышать глубже. Мозг тут же услужливо рисует картины: вот Йере водит одной рукой по телу, нарочно задевая соски, перемещаясь на шею, слегка надавливая; вот вторая рука спускается по животу, затем ниже, скользит к члену, пальцы обхватывают его, движения становятся всё увереннее. И при этом — прямой взгляд, цепкий, безотрывный, в котором Марко тонет, пока чужие зрачки расширяются, дыхание сбивается, а по груди скатываются капли пота. Марко трясёт головой и шумно сглатывает. Мда, спокойствие оказалось недолгим. Звуки за стенкой становятся всё призывнее, в них всё яснее слышится мольба. Марко сдаётся, понимая, что больше не в силах держаться от Йере на таком преступно большом расстоянии. Километры и так не щадят их, и сейчас тратить драгоценные минуты на то, чтобы сидеть поодиночке — блажь, нелепая глупость, которая почему-то взбрела Марко в голову. Потом, лёжа в холодной постели у себя дома, он будет себе это припоминать, проклиная последними словами. Поэтому, пока не поздно, расстояние нужно сократить до минимума. В конце концов, он уже и так сам с собой договорился попробовать эту чёртову сауну. Значит, пора. Глубоко вздохнув в попытке хотя бы немного прояснить затуманенный разум, Марко скидывает с плеч халат, стягивает майку и трусы. Но прямо так зайти всё равно не может, поэтому хватает с полки полотенце и заматывает его так, чтобы оно закрывало не только пах, но ещё и живот выше пупка. На цыпочках подходит к двери и бесшумно приоткрывает её, подглядывая в щель, как пубертатный мальчишка в раздевалку к девчонкам.  То, что он видит, оказывается одновременно и хуже, и лучше картинок, сгенерированных воображением: раскрасневшийся, абсолютно шальной Йере разметался по полке, подмахивает бёдрами в такт движениям собственной руки, волосы, влажные от пота, мокрыми пальцами зачёсаны назад, вся шея в пятнах…  Марко сам не замечает, как делает шаг внутрь, продолжая не моргая наблюдать за тем, насколько прекрасен Йере в своём исступлении. Он старается впитать эту картину, запечатлеть каждую деталь, чтобы потом, когда их вновь разделит расстояние, памяти было за что цепляться. Заворожённый, он подкрадывается ближе, стараясь не выдать себя звуком, боясь разрушить магию момента. Присаживается рядом и тянется ладонью к чужому члену. Кончиками пальцев касается горячей кожи и шумно выдыхает, когда из Йере вырывается протяжный, облегчённый скулёж. — Пу-у-ури, — тянет Йере, абсолютно разомлевший. Ему кажется, что он здесь, рядом, касается его члена рукой, оттягивая головку. Обхватывает кольцом пальцев так, как делает только он, гладит уздечку, наминает яйца и даже щиплет возле бедра. Кажется, Йере сходит с ума. Или Марко правда здесь. Он открывает один глаз и видит его перед собой. Бьётся со стоном затылком об деревяшку, будто пытаясь выбить из себя это наваждение, но Марко не уходит — продолжает водить рукой по члену, выдавливая из Йере новые звуки. — Обманул, — хитро улыбается Йере, подмахивая бёдрами в такт чужой руке. Снова приоткрывает глаза и видит полотенце, которым Марко обмотался. — Нет-нет-нет, я тебя за него прокляну. Даже ты не можешь запретить мне на тебя смотреть. Убери. Марко даже бровью не ведёт: продолжает играться с уздечкой и полотенце не снимает. У Йере плывёт голова — от пара, от жары, от Марко, но, кажется, сюда добавилось ещё и недовольство. Дышать становится тяжело, обжигающе даже. Глаза слезятся, голова кружится, но он не может прервать Марко, только если не: — Нет, если ты одетый — уходи, — с громадным усилием воли отползает он от Марко. — Тебе нельзя меня трогать с этой тряпкой, фу.  Он прислоняется к скамейке спиной, намеренно разводя бёдра шире. Видит взгляд Марко, полный растерянности, смущения, желания и чего-то ещё, но Йере специально держит его на расстоянии. Позор на его финскую голову — допустить человека в полотенце в святая святых, кошмар. Он снова тянется рукой к своему члену, медленно проходясь ладонью по всей длине под чужой жадный взгляд. Демонстративно хнычет, пока ласкает головку, наблюдает из-под полуопущенных век, но приближаться к себе не разрешает. Если Марко так нужно это чёртово полотенце — пусть сидит с ним и смотрит, что он упускает из-за него. Первым порывом Марко чувствует обиженное, совершенно детское желание встать и действительно выйти, громко хлопнув дверью, раз его только что лишили самого желанного и прогнали прямым текстом. Но на задворках сознания маячит мысль, что, вообще-то, он сам нарушил уговор, нацепив полотенце, так что обижаться бессмысленно. Поэтому он остаётся и смотрит. Смотрит, как Йере изводит себя, как становится всё краснее, как дышит всё сбивчивее и как совершенно бесстыдно подвывает, выгибаясь в дугу.  Руки зудят от желания вернуть прикосновение, собственный член под полотенцем тоже даёт о себе знать, а во рту скапливается слюна, правда, тут же испаряясь от жары. Но Марко, сжав кулаки на кромке полотенца, сидит и упорно продолжает смотреть. Буквально пожирает Йере глазами, неотрывно следит за движениями его рук, за сокращающимися мышцами и каплями пота, стекающими по коже. Нет, это просто невыносимо. Он уже тянется к поясу, чтобы сдаться и развязать злосчастный узел, как до слуха доносится совершенно нетипичный, рваный всхлип. Марко весь подбирается и подползает ближе. Йере пытается от него отстраниться, отпрянуть, но явно с трудом удерживается на полке, судорожно хватая ртом воздух. — Тише, я не собираюсь тебя трогать, — хрипит Марко, чувствуя, как у самого в горле пересохло от духоты и невозможно горячей картины перед глазами. — Просто посмотри на меня. Йере жмурится, пыхтит, его дыхание уже больше похоже на сип, чем на стон. Голова безвольно падает на грудь, ресницы слиплись от пота. Но он всё равно крутит головой, не желая слушать. Вот же упрямец. — Эй, посмотри на меня, пожалуйста, — не унимается Марко, приблизившись вплотную, но всё так же не прикасаясь, как и обещал. — Хочешь, прокляни всеми словами, какие знаешь, но просто посмотри. С усилием Йере разлепляет глаза. Взгляд мутный, расплывчатый, тело подрагивает, будто ему и холодно, и жарко одновременно. Всё лицо малиновое, дыхание сбивчивое, фокус держать он уже не может. Нет, так дело не пойдёт. — Кажется, тебе пора немножко подышать, м? — Марко тянет руку, но Йере противится, шипит что-то невнятно и забивается в угол. — Ну же, иначе тебе совсем плохо станет. Пойдём. Но вместо ответа он машинально продолжает водить рукой по члену, уже без прежнего запала. Марко тяжело выдыхает и говорит то, о чём тут же жалеет, но выбора не остаётся: — Давай мы выйдем подышать, а потом вернёмся и я… сниму полотенце, хорошо? Поплывший взгляд Йере становится чуть более осознанным, цепляется за его слова и уже не ощущается так враждебно. Он медленно вкладывает свои пальцы в ладонь Марко, привстаёт, пошатываясь и едва не падая. Неосознанно опирается на Марко всем весом, и ему приходится приобнять Йере за талию, чтобы тот не свалился кулём прямо на раскалённые камни.  Медленно они выползают в предбанник. Марко закутывает Йере в халат, прижимает к себе и, обняв за плечи, выводит на улицу. Там в лицо сразу ударяет прохладный воздух. Марко целует его в мокрую макушку, тихо выдыхая: — Вот так… дыши. Дыши.  Йере повторяет про себя это слово, удивляясь, как это так его повело. Воздух не морозит — остужает, возвращая вместе с ветром в голову ясность сознания и что-то облегчающее. Йере глубже вдыхает, теснее прижавшись к Марко, и приходит в себя. Хорошо. За это он и любит сауну: когда весь распаренный выходишь на свежий воздух, сразу жизнь ощущается острее и вместе с этим легче. Сейчас, глядя в эту глубокую ночь, он чувствует себя как никогда живым, даже если от перепада давления чуть не упал.  Дыши.  Здесь, среди деревьев и пустого пространства, Йере счастлив. Среди запаха леса, тепла из предбанника и рядом с любимым человеком. Он облокачивается на спину Марко, и когда тот чуть не падает от неожиданности, всё же встаёт обратно. Бедный, он ведь мог перепугаться, что Йере падает в обморок.  — Всё хорошо, — говорит ему Йере, оборачиваясь лицом к лицу. Марко бегает взглядом, будто проверяет: врёт или не врёт. Йере снова любуется и немного наглеет — чужая забота растекается приятными волнами по телу, и он распахивает халат, заключая в него Марко.  Ему никогда не надоест с ним обниматься. Он будто касается далёкой подмигивающей звезды, на которую в детстве шептал заветное желание, и той пришлось стать человеком, чтобы исполнить его. Становится холодно, но они не уходят. Стоят, глупо застыв возле самых дверей, и Йере снова просит ядерное светило, чтобы Марко не уходил.  Останься, шепчет у себя в мыслях Йере.  Останься.  Он просит об этом свою личную звезду, упавшую на него странным образом. Он молится, поклоняется, и в каждом свете прочих солнц он видит только своё. Марко. Далёкая звезда подмигивает ему, и Йере озорно подмигивает ей в ответ.  — Пошли обратно, — говорит Йере, напирая на него, чтобы тот спиной отходил к двери. — Давай-давай-давай, замёрзнешь.  Он буквально вталкивает их в предбанник. Марко ругается на своём чудном языке, спотыкаясь об порожек, но Йере его ловит и снова обнимает. Не даёт ни дёрнуться, ни вырваться — у Марко нет шансов отделаться от него. В голове блаженно пусто, но не одиноко — только спокойствие. Тот самый лёгкий покой, от которого не чувствуешь себя разорённым или разграбленным, наоборот: в этом отсутствии всего он находит своё богатство, которое так же крепко обнимает его в ответ. Марко легко-легко смеётся. Йере в порядке — и это самое важное. Признаться, перепугался он страшно, но сейчас тот вроде продышался, пришёл в себя, и всё остальное уже кажется сущей ерундой.  Йере толкает его в помещение, но Марко лишь теснее вжимает его в себя, стискивая тёплые бока под халатом. Они стоят вплотную, едва ли не склеившись телами, и Марко прикрывает глаза, улавливая чужое ровное сердцебиение. Хорошо. Просто хорошо, даже дурацкая сауна уже не кажется такой ужасной.  Он давно заметил, что Йере невероятно тактильный, и с ним собственная жажда касаний будто пробуждается после долгой спячки. От Йере не хочется отлипать, напротив, его хочется сжимать, вжимать в себя, дышать только им. Даже когда он ведёт себя, как невыносимая заноза и бесстыдный провокатор — Марко нравится всё равно. Он не думал, что когда-то сможет настолько глубоко в кого-то провалиться, но вот он здесь: на пороге адского пекла и не чувствует по этому поводу никаких сомнений. За Йере хоть в сауну, хоть в саму преисподнюю. От своих мыслей он усмехается, рисуя большими пальцами узоры на коже, и ведёт носом по влажным волосам на виске.  Когда Йере поднимает на него ответный взгляд, Марко легонько касается губами сначала его лба, убеждаясь, что тот точно в норме, а потом скользит ниже и приникает к губам, растянутым в умиротворённой улыбке. Целует мягко, трепетно, отпуская себя, и чувствует, как чужие руки проворно возятся вокруг всё ещё повязанного на собственных бёдрах полотенца.  — Ты бессовестный шантажист, знаешь? — недовольно шепчет он прямо в губы, но в интонации всё равно между строк сквозит сплошная нежность. — Ну неужели ты правда готов был свалиться в обморок, лишь бы только стянуть с меня это дурацкое полотенце? Ответом ему служит лишь хитрый прищур и короткий поцелуй в подбородок.  — Балбес, — вздыхает Марко, утыкаясь своим лбом в чужой. — Никогда больше так не делай, ладно? Я чуть с ума не сошёл. — Зато ты пообещал снять полотенце, — Йере потирается членом о махровую ткань. Марко закатывает глаза, смеётся, бурча что-то про невыносимость. — Да, выманил, и что?  Йере хихикает, прикусывая подбородок. Отходит к столику и берёт чай. Возможно, для его сосудов ударное сочетание жары, возбуждения и бальзама аукнется, но думать об этом сейчас не хочется. Он отпивает чай из крышки, а потом разваливается рядом на стуле.  — Мы сейчас посидим здесь, а потом пойдём туда, — указывает он пальцем на дверь. Разводит ноги шире, поигрывает бровями и крутит тазом. Член дёргается от одного воображения, каким в сауне будет Марко, и Йере расплывается в довольной улыбке. — Не настаиваю, только честный шантаж. Марко мнётся, алеет щеками, и он весь становится нежным, беззащитным в этой своей стыдливости. Его взгляд пытается спрятаться: в узорах деревянных стен, в крышке с чаем, на потолке.  В Йере что-то ёкает каждый раз. Это не похоть, нет. Что-то другое, глубокое, чего Йере сам пугается. Смущение Марко открывает дверь дальше, в душу, где нет всех этих защитных оболочек, где он от Йере не отгораживается ни напускной уверенностью, ни энергией, ни ответной заботой. Марко обнажает своё сердце, и Йере видит его голым — не физически, душой. Эта обнажённость куда мощнее, куда более обезоруживающая, чем любое кокетливое поведение Йере. Он ловит каждый перелив чужих эмоций. Как бегает взгляд, как дрожат ресницы, как пересохли губы и как он сглатывает слова. Его беззащитность и хрупкость — совершенное искусство, лучшая музыка, которую хочется слушать на репите.  Этот Марко — ранимый, нежный Марко — имеет над ним столько власти, столько силы, что Йере сделает что угодно. Он чувствует себя посвящённым в эту тайну, хранителем чужой беззащитности, которую ему доверили. Или которую он украл, присвоил, спрятал где-то в самом глубоком участке своего сердца, чтобы больше никто не смог этим воспользоваться. — Я люблю тебя, — говорит Йере серьёзно, без улыбки. В эту секунду он любит его сильнее, чем когда-либо — за эту трещину, за эти осколки, за саму возможность увидеть в Марко не бога на сцене, а живого, тёплого человека. В этой чужой слабости прячется самая поэтичная страсть, самая мощная сила, и Йере счастлив, что в своей жизни он смог это узнать. Признание вновь обрушивается на Марко внезапно, но с Йере по-другому и не бывает. Возможно, когда-нибудь он привыкнет к этому, научится принимать его «люблю» как что-то естественное. Но пока каждое слово оказывается снарядом, раз за разом попадающим в одно и то же место: сердце вздрагивает, пульс разгоняется, щёки наливаются румянцем, дыхание сбивается. И тянет к Йере с ещё большей силой, хотя каждый раз кажется, что сильнее уже некуда.  Марко рвано вздыхает и падает безвольно на соседний стул, придвигаясь ближе. Кладёт голову на чужое плечо, вжимается носом в горячую кожу, где пахнет паром, травами и чем-то совсем домашним. Трётся, ластится, стараясь спрятать в сгибе шеи собственное смущение, выдыхает тихо: — Я тебя тоже, — он чешет нос, чувствуя, как в нём снова позорно щиплет, и со стоном роняет лоб на ключицу. — Не думай, что я повторюшка, просто не могу не ответить. Каждый раз с ума схожу, когда слышу это от тебя. Марко заключает Йере в кольцо объятий и закидывает ноги ему на колени. Почему-то сейчас хочется именно так: беззащитно, немного инфантильно, но зато искренне. Марко не справляется с тем ураганом чувств, который раз за разом переворачивает все внутренности. Ему нужно заземлиться и почувствовать твёрдую опору. И Йере её даёт, принимая его без всяких вопросов: одной рукой невесомо гладит голени, другой чешет затылок, обволакивая теплом. Марко постепенно расслабляется. Он слушает чужое дыхание — ровное, уверенное, чуть более шумное, чем собственное. Слушает, как стучит сердце под ухом, и думает, что это лучший метроном в мире, простой ритм которого возвращает на землю, когда срывает крышу. Хочется вот так потеряться в этом моменте примерно на целую вечность: в чужих мягких касаниях, тихих, но таких важных словах, уютном молчании. Во взаимной любви. Разжимать капкан рук категорически не хочется, особенно когда над головой Дамокловым мечом нависает перспектива визита сауны. Йере начинает немного ёрзать, и Марко тихо рычит, зарываясь лицом сильнее. Йере смеётся, треплет его волосы, всё прекрасно понимая. — Давай ещё посидим так немножечко? — глухо бурчит Марко. — Я боюсь туда идти, меня же испепелит. Йере обхватывает его крепче и пересаживает к себе на колени. Это полотенце только мешает: он забирается пальцами под него, тянется к внутренней стороне бедра и гладит. Гладит, гладит, гладит, игнорируя тяжёлые вздохи над ухом и полувставший член.  — Как скажешь, — улыбается Йере, сцеловывая очередной судорожный выдох. Против его приставаний никто не возникает, поэтому он движется рукой дальше: осторожно проводит пальцем по наливающимся венкам к головке и обратно. — Всё, что захочешь, Пур-ри.  Уже становится всё равно на сауну. Он шепчет в заднюю часть шеи, передавая со словами свою полную капитуляцию. Держа Марко на своих коленях, ни о чём больше не думается, не хочется, не мечтается: в его руках гораздо больше, чем он мог себе представить и что мог позволить. Марко расслабляется — еле-еле толкается бедром в руку, наваливаясь на него спиной.  — Всё, что хочешь, — продолжает он тихо говорить, распаляя сам себя ещё больше. Из памяти снова пропадает всё, что с Марко не связано: чьи-то дни рождения, посиделки и собственные мысли. Йере плавно ведёт другую руку по полотенцу вверх, нащупывая загнутый уголок. Совершенно ненужная тряпка, вызывающая только раздражение. Он распускает узелок и сразу ныряет рукой к животу: царапает, гладит, жарко шепча глупости в покрасневшее ухо.  Марко тихо мычит, всё больше подмахивая тазом в такт ладони. Йере перехватывает его поперёк груди, стараясь удержать на коленях, и начинает двигать рукой активнее. Шея пошла красными пятнами, и Йере впивается в неё, оставляя засос, но Марко всё так же еле слышно стонет. Непорядок.  — Марко не хочет мне петь, — сипло говорит Йере на ухо. Облизывает ушную раковину, зарывается носом в волосы и тут же обхватывает член рукой. Марко пытается толкаться активнее, но Йере останавливает его. — Нельзя, пока я тебя не услышу. Марко немного не это имел в виду, когда предлагал посидеть ещё чуть-чуть, но так даже лучше. Йере снова берёт контроль в свои руки, снова ему что-то запрещает, и жар лавиной разливается по телу. Это чувство принадлежности, полной отдачи на милость другому человеку пьянит сильнее травяного бальзама в чае и самых ароматных масел в парной. Голова кружится, мысли ломаются, и становится совсем неважно, что живот беззащитно оголён, а Йере может творить с ним всё, что пожелает. Сейчас так плевать, лишь бы он не останавливался.  Но Йере снова и снова пригвождает его, не даёт двинуться ни на сантиметр, рычит хрипло что-то прямо на ухо, так близко, что горячее дыхание обжигает кожу. Марко не улавливает смысла, слова тонут в плотной пелене возбуждения, остаётся только ритм чужого голоса, от которого мурашки бегут по позвоночнику. Он лишь тихо скулит, мычит, сипло пыхтит и извивается у него на коленях, то и дело мелко потираясь ягодицами о чужой член сквозь проклятое полотенце. Ткань предательски мешает, вызывает только больше злости и нетерпения. — М-хм-м, — вырывается у него, когда кольцо пальцев плотно пережимает у самого основания. Марко судорожно вцепляется в чужие бёдра, обращая на себя внимание. — Подожди секунду. Йере реагирует сразу: убирает руку с его члена, чуть ослабляет хватку на груди, и Марко, шатаясь на подрагивающих ногах, кое-как приподнимается. Ватными пальцами выдёргивает опостылевший кусок махровой ткани и швыряет на пол. Одним резким движением разворачивается, снова оседает на колени, но уже лицом к Йере, закидывая руки на плечи, обвивая ногами бёдра и жадно впечатываясь в губы. Тела соприкасаются плотнее, горячее, собственный член трётся о чужой. Марко не сдерживает низкого гортанного стона. — Я спою тебе любую песню, только пожалуйста… — бормочет он в полубреду, толкаясь ещё раз. И ещё. И ещё.  Йере стонет от каждого движения Марко, прикрывая глаза, но всё равно остаётся непреклонен: сильными пальцами хватает его за бока, фиксирует, прижимает к себе так плотно, что воздуха между ними не остаётся, и не даёт двинуться ни на миллиметр. Вот же изверг. — Ну за что? — хнычет Марко отчаянно, запрокидывая голову назад. — Что не так? Йере в наслаждении закатывает глаза. Ох уж этот нетерпеливый, полубезумный Марко: ёрзает на коленях, пытаясь добиться от Йере удовольствия. И он готов, правда готов всё ему отдать, но только после того, как тот себя отпустит. — Я хочу, — медленно говорит он на ухо, — чтобы ты перестал сдерживать свои стоны. Он цепляет зубами тоннель в ухе. Щёки Марко алеют ещё больше, и Йере проводит по одной языком, будто пробуя эту краску слизать. Тот снова тихо хнычет себе под нос, что Йере не устраивает, потому он бьёт ладонью по филейной части со звучным шлепком.  — Как давно я хотел так сделать, — смеётся он на чужой вскрик. Ладонь приятно горит, и Йере пытается успокоить жжение поглаживаниями по мясистому бедру. Растрёпанный Марко похож на чуть не утонувшего в розовой краске воробья: волосы торчат в разные стороны, взгляд шальной и вид крайне растерянный. Йере продолжает одной рукой наминать бедро и улыбаться: — Ты так аппетитно вертишь задницей на своих концертах, что я не удержался. И у меня претензия — передо мной ты так не делаешь. Йере кладёт вторую руку на другую ногу и двигает Марко взад-вперёд по своим коленям. Чужой член касается его, но как бы Йере не хотел — он не сорвётся. Сначала Марко должен застонать, а потом уже можно и побеситься. Он хочет не просто слышать Марко — он хочет, чтобы было слышно только Марко. Ни пространства вокруг, ни собственного дыхания, ни сердца — только его. Йере хочет, чтобы все его системы были заняты только Марко: глаза должны видеть чужое наслаждение и заломанные в удовольствии брови, слух слышать несдержанные всхлипы, а руки ощущать горячую кожу. Йере хочет почувствовать его каждым своим нервным окончанием, случайной вибрацией воздуха, всем собой. Это не просто неосторожный звук — это что-то, предназначенное только для Йере, и он собирается целиком это использовать. — Малыш Марко должен мне запе-е-е-еть, — низким, глубоким голосом тянет Йере, перемещая одну руку обратно к члену. На его касание Марко резко вдыхает, но ни единого звука не издаёт. Йере изучает его, как в первый раз: не пропускает ладонью ни единого участка на члене, особое внимание уделяя головке. Здесь Марко больше всего пытается сдержаться, а значит есть вероятность, что от шёпота они перейдут к чему-то большему. Йере не хочет театральщины — это всё неважно. Ему нужен Марко, ему нужна его музыка, на которое тело способно только после того, как оно утратит контроль. Марко пыхтит, Марко рычит, Марко сопит от каждого движения чужой руки. Марко и рад бы застонать в голос, выпустить всё скопившееся напряжение, но мысль о том, что от него только этого ждут, заставляет воздух комом застрять где-то в горле. Щёки пылают нестерпимо, по вискам катятся капли пота, хотя они даже не в парной, а голос как назло пропал.  Он умеет стонать, очень даже. Но обычно это получается само, когда он полностью теряется в моменте и отпускает всё ненужное из головы. А сейчас Йере неотрывно смотрит, сфокусировал на нём всю свою сущность, ждёт, подталкивает, и это превращает Марко в немую рыбу, выброшенную на берег и жадно хватающую ртом воздух. Хочется больше, гораздо больше, но он будто разучился пользоваться голосовыми связками. Не выдерживая этого чувственного истязания, Марко роняет голову в сгиб чужой шеи и вонзается зубами в горячую солоноватую кожу. С силой зализывает след и снова кусает рядом, тихо поскуливая от собственной беспомощности и того, как рука Йере раз за разом медленно проезжается по чувствительному члену, доводя до дрожи.  — Я не… — он пытается что-то сказать, но выходит лишь надломленный хрип, — не получается… Йере, пожалуйста… Йере смеётся низко, оставляет короткий поцелуй на виске и лишь продолжает движение ладонью: нарочито размеренное, сводящее с ума тем, что разгоняет жар по телу, но упрямо не помогает сорваться. Другой рукой он сжимает Марко за затылок, отрывая голову от плеча. Смотрит пристально, так, что спрятаться уже негде. Кажется, Марко готов сгореть прямо под этим взглядом, осев на чужих коленях горсткой пепла. Он нервно кусает губы и шумно дышит через стиснутые зубы. Плечи дёргаются, живот неконтролируемо вздрагивает, а пальцы, вцепившиеся в чужие бицепсы мёртвой хваткой, немеют от напряжения. Марко кажется, что грудную клетку сейчас попросту разорвёт, если Йере и дальше продолжит его мучить. Но тот сжаливается, неожиданно резко толкается рукой по всей длине, давя пальцем на головку, а другой особенно звучно, обжигающе даже шлёпает по ягодице, и с губ срывается первый громкий стон. Голова безвольно запрокидывается назад, горло наконец-то распахивается, а воздух из лёгких вырывается пронзительным, полным отчаяния и сладкого облегчения криком. Марко будто впервые слышит себя со стороны: жалобного, беззащитного, совершенно потерянного. И в этом есть особая свобода: нечего больше держать, скрывать, бороться с собой. Он просто отдаётся. Каждое движение руки Йере прошивает насквозь, выжимает из него новый аккорд звука, и Марко уже не думает о том, чего от него ждут. Он стонет, потому что не может иначе. Йере ухмыляется, прижимает его крепче, второй рукой скользит по спине, собирая выступившую влагу, и с довольным рыком шепчет что-то в уголок губ, но Марко не может разобрать за звоном в собственных ушах. — Так-то лучше, — говорит Йере. Он тянется к губам, целует мягко и легко, забирая чужие стоны себе. Под рукой оказывается крепкая задница, и Йере снова со звоном шлёпает, выбивая из Марко новые звуки. Тот вскрикивает, облизывает покрасневшие губы и снова впивается зубами в плечо, на этот раз вынуждая кричать самого Йере.  Не от боли, нет. Это не ощущается агрессией или насилием, но самым искренним вниманием. Острым, концентрированным, животным. Йере шипит в чужие губы: резкая вспышка растворяет в себе все посторонние мысли. Он не отстраняется, только сильнее вжимает в себя Марко, открывая больше свободных участков кожи. Грань боли и наслаждения стирается — он чувствует Марко каждой своей клеткой, каждым органом чувств, и чуть ли не роняет их обоих, когда тот до того цепко впивается, что у Йере кружится голова от такого неразбавленного желания, которое отдаёт ему Марко.  У Йере было в жизни много секса: хорошего и плохого, страстного и нежного, умелого и неопытного, по любви и со скуки, но такой впервые. И он даже не может сказать, какая, в сущности, разница, однако приходит к выводу, что главное отличие всё же назвать может.   Просто до этого у него не было Марко. Он снова шлёпает ладонью по бедру, не рассчитав силу и чувствуя, как ему стонут в плечо. Второй рукой Йере активнее наглаживает член, и Марко по ощущениям совсем теряется, наконец-то себя отпуская: заполошно впивается в плечо, всхлипывает, трётся всем телом и вовсе себя не контролирует. Йере пытается сфокусировать своё внимание на этом, чтобы ничего не пропустить, но это сложно, когда нет ничего, кроме размывающегося предела, где заканчиваются ласки и боль, Марко и Йере, и уже не можешь понять, в какой точке находишься.  Так и Йере — не понимает. Хочет только больше приблизиться, вжаться, взять и отдаться. В этом обоюдном позволении так много всего, столько доверия, власти и любви, что это не столько секс, сколько ключ к чему-то большему — уходящему за пределы понятий, слов и вещей. Йере чуть ли не впервые кажется, что он прикасается к чему-то, что гораздо больше, чем он сам, люди в целом и мир вообще. Такой силой для него обладали только свобода и искусство, а сейчас он чувствует, что познаёт эти понятия в полном объёме.  Марко размыкает зубы, и Йере чувствует себя некомфортно. Резкая, мерзкая пустота на своей коже ощущается чужеродно, но не успевает он разочарованно простонать, Марко целует воспалённую кожу. Этот контраст сводит с ума ещё больше, и в этом Йере чувствует любовь не просто эмоционально, а физически — как пульсирующий укус на своём плече, который заживляют самым нежным поцелуем. Плечо Йере оказывается единственным стабильным, что сейчас держит Марко на плаву, не позволяет распасться на атомы. Весь его фокус зафиксирован на нежной раскрасневшейся коже, и на ней он вымещает всё, что раздирает изнутри. Но внезапно по ягодице прилетает особенно сильный шлепок, и Марко будто возвращается в реальность. Отрывается от истерзанного зубами участка, оставляя мягкий извиняющийся поцелуй, смотрит чуть более осознанно. Чужая ладонь продолжает блуждать по члену, но Марко понимает: сейчас ему нужно другое. — Притормози, — едва слышно молит он, не желая, чтобы всё закончилось так быстро, как бы тело ни требовало разрядки. Йере, словно почувствовав, что Марко уже готов развалиться в его руках, послушно ослабляет хватку, перенося руки на бока, чем в очередной раз вызывает табун мурашек. И ждёт, неотрывно глядя глаза в глаза. — Я тоже хочу, — хрипит Марко. Скользит подрагивающей ладонью по груди Йере, цепляется за сосок, и тот в ответ протяжно рычит, откидывая голову и глухо ударяясь затылком о стену. Марко смотрит зачарованно: податливое тело под ним дрожит, мышцы непроизвольно сокращаются, дыхание сбивается. Да, вот оно — Марко теперь тоже можно. Он перемещается ниже, оставляя влажные следы губ на ключице, груди, солнечном сплетении, стараясь вложить в них все свои чувства, и останавливается. Легонько мажет пальцами по чужому напряжённому члену, кружа подушечками по головке, заставляя Йере дёрнуться. Воспользовавшись моментом, аккуратно перекладывает обе его ладони ниже, на свои ягодицы, и вжимается теснее, кожа к коже, без лишних преград. Снова трётся членом о член, шипя связь зубы и вырывая из Йере звучный стон. Тепло накатывает внизу живота, а в голове вертится какая-то абсолютно дурацкая, смущающая, но слишком настойчивая мысль. Стыдно, страшно, но язык сам выдаёт: — Йер-ре… — он запинается, прячет глаза, но всё же договаривает, —  ты можешь… — он кусает губу, сжимает кулаки и, не найдя в себе сил сказать до конца, скомкано выдыхает, зажмурившись: —  ударить… ещё? Щёки горят так, будто они уже в парилке, но от собственного признания становится только жарче. Марко понимает, что это ещё одна дверца, которую он не знал, что способен открыть. И никогда бы не узнал, если бы в его жизни не появился Йере, для которого, кажется, нет ни закрытых замков, ни запретных территорий. Он врывается в любое пространство, заполняя его собой, и Марко готов предоставить ему каждый сантиметр себя, лишь бы это не прекращалось никогда. Едва выдав откровенную просьбу, он тут же пытается спрятать лицо: в шею, в плечо, хоть куда, лишь бы не видеть реакции. Но Йере только хмыкает глухо и впивается в мышцы пальцами, вырывая из Марко судорожный всхлип. Тут же ладонь хлопает по коже — звонко, но не больно, так, что Марко вздрагивает всем телом и сипло выдыхает. Кажется, внутри него только что щёлкнул новый замок. Прятаться больше не хочется: Марко ёрзает, прогибается, чувствуя, как шлепок отзывается волной абсолютно непривычного удовольствия, превращая тело в бесформенное желе. Пытается подставиться сам, но всё резко обрывается, едва ему удаётся прочувствовать вкус. Разморённый, он с трудом разлепляет глаза, смотрит недоумённо на Йере. Тот говорит лишь короткое «Пойдём» и приподнимается, заставляя Марко соскользнуть с коленей. Он не сразу понимает, куда именно, и только когда Йере подтягивает его за руку, взгляд падает на приоткрытую дверь в парную. Марко колеблется всего секунду, но затем делает робкий шаг, пошатываясь, и почти бессильно прилипает к чужому плечу.  В сауне дышать становится вдвойне тяжело: каждый вдох обжигает лёгкие, пар липнет к коже, а огонь внутри сливается с раскалённым воздухом вокруг. Йере усаживается на деревянную лавку и тянет на себя, вновь размещая Марко на коленях. Он бессильно валится обратно в его руки, льнёт всем телом, жадно ловя разгорячённые прикосновения. Ладонь скользит по бедру к ягодице, сжимает крепко. Марко невольно вздрагивает, сипло втягивая воздух. Ощущение всё ещё новое и непривычное, но в этом есть что-то странно приятное, щекочущее изнутри языками пламени. — Сильнее, — вырывается у него почти неслышным шёпотом. Йере приподнимает бровь, словно проверяя, не ослышался ли, но пальцы скользят глубже, вжимаются крепче. И когда ладонь внезапно шлёпает по влажной коже, звук эхом разносится по небольшому помещению, громкий, резкий, хлёсткий. Марко глухо стонет, сам не веря, что такое может ему нравиться. Жар раскалённой лавой расползается по венам, язык заплетается, он снова прячется в плечо. Но потом осмеливается: — Пожалуйста… ещё. Йере усмехается, в уголках глаз загораются хитрые искры. Он повторяет движение — медленно, размеренно, пробуя на вкус новую игру. Каждый шлепок отзывается в теле Марко глухой вибрацией, и он вдруг понимает: именно этого ему и не хватало. Именно так он хочет раствориться: полностью, без остатка, отдавая голос, кожу и контроль. Добровольно, в руки единственного человека, которому он не боится показать всех своих скрытых демонов. — Хор-р-роший мальчик Лазанья, — рычит Йере, оставляя очередной звонкий шлепок. Кожа под рукой горячая, он растирает ладонью покрасневший участок и снова бьёт. Марко всхлипывает и роняет лоб на его плечо. Часто-часто дышит, льнёт всем телом и выглядит до того лихорадочно, что Йере боится, что у него температура. Йере гладит горячую кожу перед тем как снова со звоном опустить ладонь на ягодицы. Он ждёт его просьб и мольбы — самое острое удовольствие для Йере начинается не с жарких прикосновений, а с чужого тихого «пожалуйста». Йере дразнит, водит пальцами по раскалённой коже, ожидая очередной просьбы. Он растягивает время, превращает его в долгое томительное предвкушение, после которого у Марко срывает крышу. Тот кричит в полный голос прямо на ухо, не в силах выдержать эти игры с напряжением, и Йере счастливо впитывает все его переживания, наполняясь ими до краёв.  Сбивчивый шёпот ласкает его слух — Йере возбуждается всё сильнее, не столько из-за власти, сколько из-за самого факта, что для Марко всё стало таким острым, желанным, что он готов поступиться своей гордостью, стыдом и страхом. Это так откровенно, так интимно, что Йере боится моргать — лишь бы не пропустить ничего из того, что готов показать ему Марко.  — Пур-р-ри, — растягивает он, цепляя зубами ушную раковину. Становится слишком жарко, но непонятно: это из-за них градус повысился, или всё же здесь решает пар. Йере облизывает свою ладонь больше для эффектности и кладёт её на член Марко. Тот снова просит, но Йере ждёт, переспрашивает, уточняет, томит Марко в ощущении неопределённости и ожидания. Когда Йере наконец снова ударяет, это становится не столько удовольствием, сколько состраданием. Марко стонет, выражая своим звуком не только наслаждение, но и благодарность, что Йере прекратил изводить его этой пыткой. — Пур-р-ри, хороший мальчик, Пури. Попроси ещё. Что хочет Марко? Йере водит пальцем по головке, едва её касаясь, и это вынуждает Марко чуть ли не всхлипывать. Он заполошно просит, захлёбываясь в собственных словах, и милосердный Йере даёт ему необходимую острую ласку. Он снова благодарит своими стонами, криками, всхлипами, и Йере чувствует себя самым слабым человеком перед таким Марко. Он готов сделать что угодно, любую прихоть, даже если это будет идти вразрез с любым из его принципов — такой Марко может править и вертеть им как угодно.  Какая ирония: Йере хотел затащить его в сауну, чтобы свести с ума, а в итоге помешался именно он. Йере резко целует Марко, снося его своим напором, и почти не может держать в руках ни себя, ни его. Ему нужно зацеловать его, заласкать, избаловать своим вниманием, потому что держать все эти чувства внутри уже нельзя, или он взорвётся. Они оба стонут в поцелуй, и, кажется, им снова пора на воздух или хотя бы облиться прохладной водой, но Йере не может оторваться, даже когда поцелуй уже обжигает губы. Парная сжимается вокруг них, превращаясь в замкнутый жаркий кокон, где нет ничего, кроме гулкого биения двух сердец и эха шлепков, отскакивающего от стен. Каждый удар кажется одновременно даром и мучением. Марко теряет ориентацию в пространстве и времени, тает, размазывается, лишается собственных очертаний. Единственная константа в его жизни сейчас — это Йере, его голос с рычащими нотками и руки, вытворяющие с ним всё, что им заблагорассудится. Марко может только заполошно стонать, скулить, умолять, и Йере даёт ему всё. Его прекрасный, самый невероятный Йере.  Губы ищут хоть каплю воздуха, но вместо этого находят жадный, обжигающий поцелуй. Йере целует так, что мир перестаёт существовать — грубо, властно, отчаянно. Марко захлёбывается этим поцелуем, но сам тянется навстречу, цепляясь до последнего, боясь вырваться наружу и потерять даже самую маленькую кроху чужого обожания. Каждый сантиметр кожи липнет к чужой, пот стекает ручьями, делая движения вязкими и одновременно скользкими. Марко с тихим стоном сдвигается, собственные бёдра легко скользят по горячим коленям Йере. Он ёрзает нетерпеливо, прося большего, и Йере из раза в раз ему потакает. Непонятно, чем он заслужил такое трепетное отношение и безусловное желание сделать для него всё, но он это получает. Хочется расплакаться от переизбытка чувств, хочется вплавиться в Йере и быть с ним неразрывным целым, хочется-хочется-хочется. Но ничего из этого у Марко не получается озвучить, потому что язык уже давно онемел. Он проезжается снова и снова, но внутри набатом бьётся потребность в большем. В этом полубезумии, цепляясь за остатки самообладания, Марко каким-то чудом дотягивается рукой вниз, цепляясь пальцами за чужой напряжённый член. Выдыхает сипло, облегчённо: наконец-то может вернуть хотя бы часть того, что сам получает. Ладонь двигается неловко, по инерции, но с каждым рывком становится увереннее. — Йе-ре… — вырывается у него, и в этом обращении — всё: благодарность, просьба, любовь.  И ответ на чужой вопрос, потому что всё, что хочет, хотел и будет хотеть Марко, — это Йере. Йере отзывается сразу низким, сдавленным хрипом, словно Марко одним этим прикосновением переполнил последней каплей чашу контроля. Он разрывает поцелуй, тяжело дышит, утыкается лбом в висок. Марко чувствует, как горячий воздух обжигает кожу. Чужие глаза покраснели, волосы прилипли к вискам, и выглядит он так, будто только что сражался с огнём. Пальцы стискивают ягодицы с такой силой, что наверняка останутся следы, но теперь напряжение в теле Йере меняется. Он больше не управляет, он добровольно сдаётся на его милость. Марко смотрит мутно сквозь влажные ресницы и понимает: он тоже способен довести Йере до этого состояния, где нет ни власти, ни подчинения, а есть только они двое — обнажённые, раскалённые, беззащитные перед друг другом. Он сжимает ладонь крепче, проводит медленно, с нажимом, чувствует, как Йере, вздрогнув, низко стонет прямо ему в ухо. Этот звук пробирает до костей, внутри Марко что-то ломается и заново складывается, правильнее и лучше, чем было до. Где-то на краю сознания мелькает мысль: им нужно охладиться, иначе оба свалятся прямо здесь. Но тело больше не принадлежит ни ему, ни здравому смыслу. Если сгореть, то только вместе. Он продолжает скользить рукой, но движения становятся неровными — тело дрожит всё сильнее. В какой-то момент он едва не соскальзывает с коленей, скрипит зубами, с трудом удерживаясь, но Йере сразу перехватывает его за талию, не давая рухнуть.  Марко отвечает тем же, впиваясь в податливые бока, пока всё вокруг не смазывается в нечётное пятно окончательно. В голове плывёт, голос отказывается слушаться, ноги ватные. Сил уже нет, но внутри всё равно горит одна единственная мысль: я отдам тебе всё, только, пожалуйста, не отпускай. — Так, — отрывается Йере от чужих губ. Голова кружится, глаза режет, и он не уверен, что это от температуры, а не от Марко. Он бы никогда не отрывался, но каждая минута промедления может стоить им обоим слишком дорого. — Вставай-вставай, пошли. На воздух.  Он стаскивает Марко с коленей, больше всего на свете жалея сейчас об этом. Тот встаёт, пошатываясь и цепляясь за его руки. Йере держит его, всё ещё сидя на лавке, но сам не встаёт. Поднимает голову вверх: Марко стоит запыхавшийся, раскрасневшийся, смотрит на него воспалёнными глазами и пытается удержать себя ровно. Йере ловит себя на том, что не хочет даже секса — только смотреть на Марко, изучая каждый его участок и каждый его поступок. Он коллекционирует каждую случайность, незначительную деталь: родинку на щеке, очаровательную манеру отводить взгляд, привычку искусывать губы в задумчивости. Эти мелочи так для него дороги, что Йере забывает о том, что им нужно идти. — Всегда бы на тебя так смотрел, — улыбается он. — Снизу вверх. То, что надо. — Йере целует его в живот, втискиваясь всем лицом. Слегка кусает за мягкий бок и всё же поднимается. Голова кружится, но он подталкивает их обоих на выход, приобнимая за талию.  Они выходят в предбанник: Марко усаживается на стул, пытаясь отдышаться, пока сам Йере ищет что-то, что можно накинуть на распаренную кожу. Находит второй белый халат и кидается им в Марко, а валявшийся на полу надевает на себя.  — Пошли-пошли, подышим, — Йере заботливо укутывает Марко и тянет его за собой на улицу. Тот выглядит получше, но всё ещё с мутным взглядом и лихорадочным выражением лица. Йере легко смеётся, клюя носом в щёку и оставляя поцелуй ниже. Кожа под губами влажная и горячая, и Йере надеется, что своим поцелуем хоть немного, но снизил градус.  На улице стало ещё прохладнее, вынуждая ёжиться от промозглого ветра. Он кутается в свой халат, после чего подходит ближе к Марко и плотнее заворачивает того в свой. Видит дом, где всё ещё горит свет, и тянет Марко к другой стене, чтобы смотрели они только на лес и звёзды.  Марко часто-часто дышит и облокачивается на стену. Закрывает глаза, стукаясь затылком о деревянные доски. Йере встаёт напротив него, напирая всем телом и заключая в кольцо своих рук.  — Я тебе не пущу, — хитро говорит Йере, целуя в подбородок. Марко жалостливо стонет, приговаривая что-то про «невыносимость, убийство и пощаду». Йере не понимает половину сбивчивых слов Марко, но продолжает напирать с поцелуями, спускаясь по телу ниже и распахивая полы халата. Оставляет след на ключицах, груди, переходит на солнечное сплетение, а после выцеловывает живот. Марко снова хочет прикрыть его руками, но Йере останавливает его, перехватывая за кисти. — Нет-нет-нет.  Йере оставляет засос возле пупка, лижет дорожку волос и совсем падает на колени, больно стукаясь об деревянный пол. Тянется лицом к члену, потирается щекой о него, блаженно прикрыв глаза. Марко над ним жалобно хнычет, но Йере не останавливается — коротко целует член, продвигаясь к головке. Мелко-мелко осыпает поцелуями, слизывает выступающую смазку и кончиком языка играет с уретрой. Марко уже воет: тянется руками к его голове, перебирает пальцами прядки и стонет, стонет, стонет. Он бы слушал его целую вечность, заполняя своё сознание только этими звуками, и ради этого Йере готов до конца времён провести жизнь, стоя перед ним на коленях. Контраст уличного холода и горячечного Йере сносит крышу ещё сильнее, чем духота парной. Ледяной ветер обжигает потную кожу, но там, где прикасается Йере, Марко тает, мечтая лишь о том, чтобы это не заканчивалось никогда. Он хаотично ерошит слипшиеся короткие волосы на затылке, пытаясь то ли отстранить Йере, то ли вжать в себя теснее. Проворный язык раз за разом выбивает из него всё более высокие стоны, и Марко чувствует, как ноги подгибаются. Кажется, Йере замечает это тоже, поэтому лишь сильнее пригвождает его к стене, упорно наминая несчастные бока. Все попытки прикрыться он тут же пресекает, и Марко вновь мечется из-за собственной беспомощности. Возбуждение достигает своего предела, рамки которого в очередной раз были отодвинуты собственными безумными решениями и чужими ещё более безбашенными действиями. Разрядка маячит где-то на горизонте, но очередной колючий порыв прилетает в лицо, и рой крупных мурашек пробегает от затылка до копчика. Марко распахивает глаза.  Переводит взгляд вниз, где перед ним предстаёт картина, от которой захватывает дух: Йере, прикрыв веки, методично насаживается на его член, лижет, как самое вкусное лакомство, и так наслаждается процессом, что даже прерывать его сродни преступлению. Но ощутить тепло чужого тела сейчас кажется жизненно необходимым: вновь вплавиться кожа в кожу, укутаться в Йере, ощутить влажное дыхание на шее. Марко почёсывает его за ухом, призывая обратить на себя внимание. Тот нехотя отрывается от своего занятия, и Марко тихо шепчет: — Холодно… — зубы стучат, и он ёжится, протягивая руки. — Иди сюда. Йере зависает ненадолго, будто пытаясь прогрузить поступившую информацию, а затем коротко чмокает головку, вызвав у Марко сдавленный писк, улыбается и поднимается с коленей, морщась. Марко чувствует лёгкий укол досады — ему и правда понравилось смотреть на Йере сверху вниз, — но он душит его в порывистых объятиях. Касается губ, но не целует, а жарко дышит, руками зарываясь под чужой халат, и ещё теснее впечатывает тёплого Йере в себя. Затем тянется ладонью вниз, захватывает сразу оба члена и начинает отрывисто водить по всей длине. Рука легко скользит по поту, естественной смазке и чужой слюне. Большим пальцем он обводит выступающие вены, кружит по головками, тонко скулит. Йере стонет заполошно, сильнее впиваясь пальцами в талию и полностью теряясь в ощущениях. Сейчас они оба — оголённые провода, а любое касание ощущается разрядом тока, бьющим прямиком в нервные окончания. Марко раз за разом проходит рукой, подкручивает, оттягивает, больше внимания уделяя чужому удовольствию, ведь сам он уже давно балансирует на границе реальности и небытия.  С каждым новым движением тело Йере потряхивает всё сильнее, он скулит совсем жалобно, подмахивая бёдрами нетерпеливо, и Марко ускоряется, пытаясь закончить это затянувшееся томное раздразнивание. Его раздирает от переполняемых эмоций, на очередном толчке он хрипло выпаливает: — Люблю тебя, — и запечатывает слова губами. Чувствует, как Йере стискивает бока до боли, вздрагивает всем телом, протяжно выстанывает что-то невнятное прямо в поцелуй и обмякает. К смазке примешивается горячая сперма, и Марко хватает нескольких скользких движений, чтобы догнать его.  Обессиленный, не в состоянии больше удерживаться на размякших ногах, он заваливается спиной на стену и стекает по ней вниз, утаскивая Йере за собой и усаживая уже его на свои колени. Прижимает к себе, как нечто бесценное, уткнувшись носом в мокрые волосы, и не хочет отпускать. В ответ Йере глухо хмыкает, скользит губами по его ключице, в попытке угнездиться сворачивается клубочком в руках. Крошечный, уязвимый настолько, что сердце Марко сжимается от нежности. И особенно ярко контрастирующий с тем демоном, который совсем недавно изводил его в парной до полуобморочного состояния. Марко чувствует: сейчас он счастлив настолько, что боится пошевелиться, лишь бы не спугнуть это хрупкое, обжигающе-тёплое чудо. Йере пытается уместиться, но он слишком габаритный, чтобы сделать это компактно, поэтому он просто разваливается на теле Марко, приходя в себя. Они лежат, прислонившись к стенке и вдыхая холодный октябрьский воздух в руках друг у друга. Йере греет нос в чужом плече, оставляя там свои выдохи. Делиться такими моментами с Марко дорогого стоит, Йере чувствует — нет, он знает, — что не одинок, и это самое ценное чувство, которое у него есть, было и будет. Когда он совсем осознаёт себя в пространстве, то понимает, что пора вставать и идти внутрь, но делать этого не хочется. Марко под ним не шевелится — такое происходит каждый раз, и Йере уже привык, поэтому только легонько целует, куда попадётся. Мягкий, нежный, тонкий Марко — он снова ловит каждую его эмоцию и то, что ей предшествует. Йере восхищается, влюбляется и любит эти крошечные моменты сомнений, теплоты, ласки и страсти. Кажется, такого с ним ещё не случалось. Кажется, такой любви действительно стоило ждать тридцать два года.  — Это я тебя люблю, — спорит Йере, водя носом по плечу. — Ты не можешь любить меня сильнее, чем я тебя — это невозможно, нет-нет-нет. Каким-то отдалённым участком сознания Йере понимает, что просто влюблён. Что такие интенсивные чувства уйдут, и он перестанет рано или поздно восторгаться всем, что Марко делает, но он надеется, что это даст старт чему-то глубокому, цельному, что они пронесут через их жизни. Поэтому Йере расслабляется, позволяет себя захлестнуть этому урагану, потому что когда этими эмоциями жить, если не сейчас? Момент уйдёт, но Йере верит, что когда буря стихнет — они останутся вдвоём.  — Люблю, — шепчет он в ухо.  Он говорит, и ему кажется, что его голосом управляет Вселенная. Будто все его решения, все выборы, сложности и радости вели его сюда — в загородный дом на окраине Хельсинки, чтобы в свой тридцать второй день рождения оказаться в руках Марко и шептать ему о любви. Марко должен это слышать каждый день, и Йере верит, что даже когда он сам не говорит ему — мир делает это за него. Пением птиц по утрам, хохотом соседских пацанов, да чем угодно. Главное — Марко знает.  — Пошли, — говорит Йере, пытаясь встать. Протягивает руку Марко и тащит на себя. Тот поддаётся, позволяя себя вести куда угодно, и Йере счастлив, что у него есть такая возможность. Марко ему доверяет, отдаёт все решения и разрешает делать всё, что вздумается. В этом так много любви, что Йере не выдерживает — хохочет, пытаясь выпустить в небо все свои эмоции. — Ужасный, кошмарный ты человек, Марко, — Йере поворачивается к нему и подмигивает: — готов ещё со мной посидеть внутри? Марко обдумывает чужой вопрос, пытаясь прислушаться ко внутренним ощущениям. Всё тело обмякло, а слабость накатила такая, что единственное, чего сейчас действительно хочется, — это рухнуть в кровать, обнять Йере и провалиться в глубокий сон минимум до обеда. Но также он понимает, что всё ещё потный и липкий, а в душ сейчас он себя точно не затолкает. Сауна же на поверку оказалось не такой уж и страшной, как он ожидал, особенно рядом с Йере. Поэтому он лишь пожимает плечами и отвечает легко: — Готов, но немного. Жутко хочется ополоснуться, — он косится одним глазом на расплывшегося в довольной улыбке Йере и выставляет палец перед его лицом. — Нет-нет, только ополоснуться, если ты не хочешь, чтобы у меня остановилось сердце. И вообще, ужасный и кошмарный из нас двоих точно не я. Йере снова заливисто хохочет, показательно клацая зубами возле вытянутого пальца, и Марко смеётся в ответ. Сейчас он по-настоящему счастлив: все тревоги были методично выбиты чужими ладонями и выпарены вместе с потом, а внутри остались только лёгкость и головокружительная влюблённость. В эту секунду ему особенно ярко кажется, что это чувство они смогут пронести сквозь годы, преобразовав во что-то более фундаментальное. По крайней мере, сам Марко готов сделать для этого всё, что в его силах. В порыве эмоций он жмурится, приобнимает Йере за плечо и целует в макушку, вдыхая аромат пара, кожи и чего-то тёплого, домашнего. Самый уютный запах из всех, что ему доводилось ощущать. Такими спутанными макаронинами они заходят в предбанник, скидывают халаты в неаккуратную кучу, и без лишних остановок Йере вновь увлекает Марко в парилку, ловя в крепкие объятия прямо на пороге и целуя лениво, но настойчиво. — Только. Ополоснуться, — шепчет Марко между поцелуями. Йере подмигивает ему. Усаживает на скамью и молча, не отрывая взгляда, берёт деревянное ведро и половник. Зачерпывает немного воды и выплёскивает прямо на раскалённые камни. Те сразу начинают шипеть, выпуская свежую волну обжигающего пара.  Едва охладившееся тело Марко дёргается от новой порции жара, обдающего щёки и лёгкие, но тут же замирает — Йере подносит ладонь с прохладной водой к его лицу, медленно проливает по щеке, шее. Контраст обжигает, но одновременно освежает, возвращает в тело ощущение себя. Вода стекает по груди, смешиваясь с потом, и Марко подставляет плечи, грудь, жадно ловя каждую каплю. Йере снова черпает и льёт уже на спину, широкими струями, так, что всё липкое смывается, оставляя после себя лёгкий озноб. Проводит ладонью по животу, и Марко откидывается на локти, молча позволяя ему это. Тихо выдыхает, с закрытыми глазами принимая это простое действие, как благословение. Когда ведро опустошается наполовину, а Марко чувствует себя достаточно чистым, он перехватывает половник из рук сосредоточенного Йере. Тот красив в своей заворожённости до умопомрачения: облизывает приоткрытые губы, дышит рвано, смотрит так жадно, что Марко нестерпимо жаль его прерывать. Но он прекрасно понимает: если срочно не сбавить градус напряжения, они рискуют не выйти отсюда своими ногами, а два бездыханных тела в сауне он не желает найти никому из его друзей. Поэтому, не давая себе передумать, он резко плещет водой в ответ. Йере отпрыгивает, встряхивает волосами, как пёс после купания, и капли брызжут по стенам, тут же испаряясь. Они оба смеются, хрипло, устало, но искренне.  Марко подтягивает Йере за бёдра ближе к себе, зачерпывает ладонью немного воды из половника, медленно ведёт ей по животу, стирая остатки пота и спермы. Оставляет лёгкий поцелуй на каждом из шрамов, касается губами над пупком, поднимается к мокрой груди. С каждым жестом он ощущает, как их тела становятся чище, легче, свободнее — и, кажется, не только снаружи.  В итоге Йере снова не выдерживает такой концентрированной нежности и переворачивает ведро целиком. Прохладный водопад обрушивается сразу на обоих, камни вновь шипят, воздух наполняется густым запахом раскалённого дерева и влажного пара. Марко выдыхает глубоко, спокойно, умиротворённо и утыкается лбом Йере в солнечное сплетение, чувствуя чужие поглаживания по мокрым волосам. Когда-нибудь Йере позволит ему утопить себя в этой медленной чувственности, но Марко его не торопит, потому что верит: у них есть всё время мира, чтобы попробовать то, о чём думается и так сильно хочется.