Ferrum

      Он поднял глаза. Вверх, свернуть налево, обходя огромный валун, приросший к горе в незапамятные времена, голый, будто его как следует вымыли водой. Ни мха, на травы. Даже насекомых тут больше нет. Обойти огромный камень, направо, и снова вверх-вверх-вверх, на узкую площадку, в кривой, как оскал древнего скелета, тёмный зев пещеры.       Чонгук скосил глаза — метрах в двадцати мёртвым высохшим остовом застыли перила к ступенькам вниз, в Овраг. Английский плющ, густой шапкой обычно вися на них всё лето, безжизненными плетьми еле колыхался, когда клубы тумана снизу поднимались особенно высоко. Кажется, именно сюда сунулся малыш Чимин-и…       Чонгук сунул руку в открытый багажник, забрал оружие, громко хлопнул капотом и двинулся вперёд.       Чимин, чувствуя, как мокрая от пота ладонь скользит по деревянным перилам, крепко вцепился в ограду и заглянул вниз.       Он Овраг с детства не любил. Мама рассказывала: пугался и начинал орать, даже когда его просто близко подносили. Бабушка, конечно, тоже молодец — шуганула пару раз, заявив, что если он слушаться не будет, то его туда страшный паук утащит. Настоящих пауков Чимин не боялся, а вот этого, из Оврага — очень даже. В его представлении он был совсем не как страшные пауки из кино — всего лишь увеличенной копией. Паук из Оврага был грязным комком плотного тумана, ноги из которого вырастали внезапно, мгновенно появляясь броском кобры из дырчатого тела и впиваясь в жертву острым когтём на конце. Ещё у этого Паука не было глаз, зато были рты — множество ужасных ртов, беззубых, липких и оттого пугающих ещё больше.       В общем, Овраг и Паук тёмными пугалами сидели на краю Чиминова сознания, пока однажды друг, прознавший про страх, не подговорил других его туда затащить. Чисто по приколу. Мальчишки в своей дружбе иногда приближаются к абсолютной жестокости исключительно из лучших побуждений. Другу было весело играть на дне Оврага, огибающего Итэпу: там был забавный ручеёк с мелкими камушками и ящерицами, классные большие валуны, на которых можно было прыгать, а перед самым обрывом в пропасть водилась семейка енотов.       Десятилетний Чимин не оценил. Едва его заставили силой скататься с обрыва вниз, он прилип к стенке и пытался выбраться, ничего не видя и не слыша перед собой. Не раз его ругали за разговорчивость, за слишком громкий голос — а сейчас он молчал, как безумный роя пальцами землю, и вызывая небольшие обвалы из камушков и травы, сыплющейся на его кроссовки. Ему казалось, что ему сейчас разорвёт горло и лёгкие, если он немедленно не выберется наверх, не добежит до дома и не спрячется в руках родичей — мамы, бабушки, отца, сестры — лишь бы кто-то из них там был!       Кто-то дёрнул его за рубашку — и он наконец заорал, так пронзительно и громко, что дёрнувший закрыл уши. Друг не выдержал — он не ожидал, что Чимин будто сойдёт с ума, и наблюдал за ним огромными испуганными глазами. Друг схватил его за спину, потащил к протоптанной тропинке наверх и Чимин ринулся по ней, видя лишь путь к спасению.       Он после этого болел ещё неделю, пропуская драгоценные жаркие дни летних каникул. А когда вернулся, как ни в чём не бывало дурачился, и кричал громче всех, гоняя в салочки, носился на велосипедах и самокатах, и уплетая с лучшим другом мороженое на выданные родителями карманные деньги.       К Оврагу, как его ни звали, он больше не подходил никогда. Особенно в компании. Смотрел издалека, как скрываются на тропинке, ныряющей прямо в Овраг, встрёпанные головы друзей-мальчишек, а затем как ни в чём ни бывало вприпрыжку скакал домой.       А сейчас шестнадцатилетний Чимин смотрел вниз. Овраг прятал дно в тумане — ужасно липком противном тумане, которого не должно было быть посреди солнечного дня. Ему-то казалось, что он вырос, повзрослел, забыл — но тяжёлые молочно-грязные клубы в самом низу так сильно совпадали с придуманной детской страшилкой, что хотелось как в детстве, развернуться и кинуться домой, и чтобы кто-нибудь обнял его, пряча в родном и уютном запахе. Вот только дома никого не было: бабуля умерла, сойдя на нет за день, будто что-то оборвалось в бодрой старушке после исчезновения Моста. Мама сильно сдала и больше не напевала, когда готовила и убирала. А отец, рейнджер, уйдя за помощью После Моста, пропал двое суток назад. Именно тут, в Овраге.       Чимин отошёл назад, поднял голову к небу, зажмурился от ярких лучей. Его пригибало к земле странным контрастом: стоило поднять голову, как всё было почти хорошо — яркий солнечный мирный день, щебет птиц, привычные звуки работающего города за его спиной. Но стоило опустить взгляд — Овраг с туманом на дне пугал до чёртиков, зловещим питоном обвив Итэпу, хвост которого падал вниз, в Ущелье, а голова упиралась в Грот, тёмной пастью зияющий у самого дна. Грот вообще-то, как рассказывали друзья, страшным не был — всего пяток шагов вглубь. Оттуда давным-давно наладились добывать белый камень, да по каким-то причинам бросили, едва начав.       — Надо, — прошептал он сам себе, снова потеющими ладонями касаясь деревянной ограды вдоль протоптанной дорожки. — Там же папа…       Город со своими привычными звуками притворялся, что с ним всё в порядке. Но слишком много людей обращалось в больницу, птицы оккупировали Закатный парк, как сумасшедшие ныряя вниз, в Ущелье, а Итэпу, разодетая в начале лета осенними красками листвы, была совсем-совсем не привычной.       Отца Чимина попросту некому было искать.       Чимин сделал шаг вниз. Земля посыпалась, он схватился за ограду, невольно не сдержав всхлипа. Часто и мелко дыша, отёр рукой вспотевший лоб. Снова посмотрел на небо, словно набираясь храбрости от летних солнечных лучей и яркой синевы, и решительно двинулся вниз, в густой туман, вытекающий, казалось, прямо из тёмного Грота.