Ferrum

      Всё было ровно так, как и в прошлый раз — гул в ушах непрерывным глиссандо далёких сирен. Золотое свечение, перевитое тёмными нитями. И силуэт, что формировался, медленно выплывая из тьмы и золота.       Только в этот раз Чонгук торопиться не стал. Он ждал, пока тень сформируется окончательно.       — Ты-ы-ы… — раскатился по пещере полный ненависти ядовитый шёпот. Эта ненависть была ощутимой, облепляя Чонгука, как рой мошек на вечернем берегу реки. Вроде и не кусают, но противно до жути, а смахнёшь ладонью десяток, на его место усядется сто.       Чонгук стиснул зубы, застыв в молчаливом напряжённом ожидании. Силуэт вдруг обрёл черты и линии. Из золота и тьмы появился человек: руки, ноги, голова, вокруг которой ореолом плавали золотые и чёрные пряди. И лицо… Невыносимо, остро-болезненно знакомое лицо — идеально вылепленные черты, красивые настолько, что малейшая эмоция, искажающая безупречную симметрию, мгновенно делала его уродливой маской. Но хуже всего были глаза — сплошная пелена ярко-алого глазного яблока, будто в глазницы впихнули два шёлковых гладких красных мячика: ни радужки, ни зрачков. Сплошная упругая ненависть, готовая сожрать целиком.       Чонгук сделал шаг вперёд. Рука с оружием застыла за спиной. Он понятия не имел, чует ли Тэхён оружие, или, может, видит — но если нет, то он не собирался выдавать то, что было его единственным преимуществом.       — С-сам приш-шёл… — Тварь открывала рот, как мультяшная рыба, звук исходил из открытого рта, но губы двигались не в такт слогам.       Чонгук сделал ещё шаг.       Тэхён правда был очень быстрым. Метнулся вперёд, как юркая ящерица, протянул руку, хватая за горло.       Только сжаться на горле как следует пальцы с чёрными когтями не успели. Рот Тэхёна открылся, и Чонгук рассмотрел, что у того ни гортани, ни языка, ни нёба — сплошной частокол таких же чёрных острых зубов, как когти, уходящих прямиком в глотку. Алые глаза без зрачков расширились, идеальные черты исказились гримасой удивления и боли.       Оба опустили головы вниз.       Железный меч торчал из груди Тэхёна точно на месте сердца.       Золотая кровь заливала руку, и грудь, и живот, и ноги, и Чонгук буквально чувствовал, как эта мерцающая субстанция, похожая на ананасовое желе, высасывает из него жизнь.       Он ударил Тэхёна в челюсть, роняя на пол. Тот, к его удивлению, оказался лёгким, без сопротивления падая вниз.       — Ты-ы-ы… — просипел он. Чонгук, как ни странно, вслушивался внимательно, ибо эти звуки были единственными за последние две недели, что он мог по-настоящему слышать. — Ты забрал их вс-сех? Я бы взял только с-сотню… И уш-шёл… А ты-ы-ы… С-с-сколько же ты-ы-ы забрал?..       Скрюченные на рукоятке пальцы закостенели. Чонгук усилием вытащил меч и замахнулся для второго удара…       Спустя пару минут он, шатаясь, выбрался из пещеры. Прислонился к каменной стене у порога, сполз по ней, укладывая железный меч поперёк колен. Трясущимися руками вытащил из кармана почти пустую пачку, достал специально прибережённую на этот случай сигарету. Колёсико крутанулось с сухим неслышным щелчком, и он затянулся, тут же закашлявшись. Пальцы выглядели ужасно — морщинистые, в возрастных рыже-коричневых пятнах, перемешанных с брызгами золотой крови. Брызги по краю стремительно чернели и невыносимо жгли, высасывая из Чонгука остатки жизни.       Он затянулся ещё раз. Поднял глаза вверх, сквозь седую спутанную чёлку полюбовался на закатное небо. Подумал, что для общего драматизма не хватает какого-нибудь дурацкого символа, вроде стаи пролетающих птиц. Но вместо птиц чёрной точкой перед глазами мелькнула муха. Чонгук невольно проследил взглядом, и та беспрепятственно уселась на притащенный из пещеры предмет рядом с ним.       Чонгук смотрел, как муха бродит по отрубленной голове Твари, жужжа и потирая лапки, не собираясь ни стареть, ни умирать.       — Триста шестьдесят, — произнёс он так, будто слова жгли язык. Веки закрывались, больше не в силах держать глаза открытыми. Он почти невозможным усилием затянулся, и рука упала рядом с телом. Сигарета ткнулась в камень зажжённым концом, потухая. Чонгуку удалось ещё раз вдохнуть и всё же оставить последнее слово за собой, — их было триста шестьдесят…       Муха как ни в чём не бывало продолжала ползать по голове Тэхёна.

Конец.