ИГРЫ СЕРДЕЦ / HEART GAMES

Мир вернулся к ним не сразу. Сначала была только тьма — вязкая, глухая, как сама смерть. Потом пришёл звук: слабый стук сердца, что-то капало на камни, где-то далеко кричала птица. А затем — голод. Такой сильный, что он выжигал всё остальное. Стефан открыл глаза первым. Свет пробивался сквозь витражи старой церкви, окрашивая его лицо в багровые и золотые пятна. Он резко вдохнул, и этот вдох был другим: в нём чувствовалась не жизнь, а жажда. Сухость во рту была нестерпимой. Он провёл языком по клыкам — острые, незнакомые, они словно появились из ниоткуда. — Что… что со мной… — выдохнул он. Голос звучал глухо, непривычно. Рядом зашевелился Деймон. Его пальцы дрожали, когда он сел, прижимая руку к простреленной груди. Раны больше не болели — они исчезли, как будто их и не было. — Мы мертвы? — хрипло спросил он. — Если бы мы были мертвы… — Стефан посмотрел на свои руки, потом на следы крови на полу. — Мы бы не чувствовали… этого. Жажда. Она росла с каждой секундой. Казалось, весь мир превратился в запах крови — старой, свежей, пролитой, живой. Сердца людей за стенами били слишком громко. Даже кровь в трупах казалась зовущей. И тогда память вернулась. Огонь. Крик. Обугленное тело Изабеллы, рухнувшее на камни. Их отец, холодный и решительный, стрелявший в собственных сыновей. Пламя, которое унесло её жизнь — или казалось, что унесло. — Она… — прошептал Деймон. — Бэлла… они сожгли её… Стефан закрыл глаза. На мгновение он вспомнил её губы, вкус крови на них. Как она царапала его кожу зубами в моменты страсти. Как говорил отец, что ведьмы — это зло. И как Моника приносила им вино, странно пахнущее… железом. Пазл сложился. — Она знала, — прошептал он, словно не веря. — Она знала, что это случится. Она… оставила в нас свою кровь. — ЧТО? — Деймон резко обернулся к нему. — Ты не чувствовал? — Стефан говорил быстро, всё понимая на ходу. — Когда мы были с ней… она кусала нас. Это не просто страсть. Это — её кровь. И Моника… она давала нам пить. Её кровь. Вампирскую кровь. Тишина. И потом оба поняли. — Мы умерли с её кровью в венах, — сказал Стефан. — Это… это значит… — Что мы теперь не совсем мертвы, — закончил за него Деймон и в его глазах вспыхнул огонь. — Или не совсем живы. ⸻ Дверь церкви была распахнута настежь. Солнце клонилось к закату, и воздух был наполнен запахами — сотни запахов, которых они раньше не замечали. Но один из них был громче и ближе всех: человеческий. Стефан выскочил наружу. На дорожке к церкви шёл мужчина — крестьянин с ведром воды. Он не видел их. Не знал, что мертвецы поднялись. Жажда ослепила. Тело двигалось само. Стефан оказался рядом за секунду, схватил мужчину за горло и вцепился клыками в шею. Горячая кровь хлынула ему в рот, и мир взорвался красками. Каждая клетка тела пела. Каждый нерв оживал. Сила наполняла его до краёв. — Стефан! — крикнул Деймон, но звук его голоса был уже не таким. Он чувствовал то же самое. Он шагнул вперёд, схватил жертву — молодую женщину, выскочившую на крики, — и её кровь стала его первой. Это было как рождение заново. ⸻ Когда всё закончилось, оба стояли в крови, дыша тяжело, с расширенными зрачками и клыками, блестящими в закатном свете. Перед ними лежали два безжизненных тела. — Что мы сделали… — прошептал Стефан, с ужасом глядя на свои руки. — То, что должны были, — ответил Деймон, но и в его голосе слышалась тень страха. — Это… это то, чем мы теперь являемся. Стефан обернулся к церкви. Огонь уже давно погас, но на камнях остались следы — тёмные, как сама ночь. Там, где лежала Изабелла, не было ничего. — Она жива, — сказал он тихо, почти уверенно. — Она не могла погибнуть. Деймон посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда мы найдём её. Что бы это ни стоило. Тем временем, за тысячи километров, в Москве… В огромном зале старинного особняка царила тишина. Пламя в камине играло бликами на стенах, а за окном медленно падал первый осенний снег. Никлаус стоял у окна, спиной к вошедшему гонцу. Его руки были сложены за спиной, взгляд — устремлён куда-то вдаль, туда, где когда-то он впервые увидел её. — Ты прибыл, — произнёс он спокойно, даже не оборачиваясь. — Да, господин, — слуга почтительно склонился. — Всё подтверждено. Изабелла… — …была сожжена, — закончил за него Клаус, и в его голосе не было ни тени удивления. — Я знаю. Он наконец повернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в янтарных глазах бушевал шторм. Не ярость — нечто глубже, древнее, то, что рождается только из любви и боли, живущих веками. — Они думали, что смогли её уничтожить, — сказал он тихо, подходя ближе к камину. — Люди, не ведающие, что огонь не убивает тех, кто рождён из крови. Он опустил взгляд на старую перчатку, лежащую на каминной полке. Когда-то она принадлежала ей. Он хранил её сотни лет. — Изабелла слишком сильна, чтобы умереть так просто, — прошептал он. — И если она решила скрыться, значит, у неё есть причины. — Что прикажете делать, господин? — спросил гонец. Клаус помолчал, затем улыбнулся — едва заметно, но в этой улыбке было обещание грядущей бури. — Следить, — ответил он. — Сальваторы ещё сыграют свою роль. А она… она появится снова. Она всегда возвращается. Он поднял взгляд к ночному небу над Москвой и прошептал, будто обращаясь к самой тьме: — Ты можешь прятаться сколько угодно, mi reina… но ты всё ещё моя. Ночь была тиха. Даже ветер, казалось, замер, опасаясь нарушить ту странную, тревожную тишину, что повисла над старой церковью. В лунном свете на чёрном, выжженном камне неподвижно лежало тело — обугленное, обезображенное, словно давно лишённое жизни. Люди, что собрались здесь несколькими часами ранее, уже разошлись, уверенные, что их приговор свершён. Ведьма сожжена. Чудовище уничтожено. Но они ошибались. Когда последние шаги стихли за пределами деревни, тело шевельнулось. Сначала — едва заметно, будто от ветра. Затем пальцы, чёрные от копоти, дрогнули и вцепились в камень. С тихим хрустом обугленная оболочка начала трескаться, как старая скорлупа, а под ней медленно проступала новая кожа — бледная, гладкая, словно заново рождённая. Глаза Изабеллы открылись. В их глубине вспыхнул кроваво-красный свет — древний и хищный, не оставлявший сомнений: перед миром снова стояло существо, которому не дано умереть. Она медленно поднялась на ноги, и с каждым её движением обугленные куски кожи осыпались на землю, как пепел, от которого не осталось ничего, кроме воспоминания. Силы возвращались медленно, но неуклонно. Каждая клетка её тела оживала, каждое биение сердца — пусть и редкое — несло в себе магию крови. Эфирид не умирает от человеческого огня. Огонь лишь пробуждает в нём то, что он когда-то скрывал. Изабелла сделала шаг, другой. И только теперь из темноты вышла Моника. Её платье было разорвано, на коже виднелись следы побега и борьбы, но она была жива. Латинская красота её лица казалась бледной от пережитого, но глаза — золотистые, с едва заметным вампирским отблеском — светились облегчением. — Ты… ты выжила, — прошептала она. — Разве могло быть иначе? — голос Изабеллы прозвучал спокойно, почти устало. — Огонь не убивает тех, кто рождён из крови. Моника приблизилась и помогла ей скинуть остатки сгоревшей ткани. Она осмотрела хозяйку, словно убеждаясь, что та действительно цела. — Они думают, что ты мертва. Все. Даже Сальваторы. — И это хорошо, — тихо ответила Изабелла, оглядывая место своей казни. — Пусть думают. Ложная смерть — лучший щит. Её взгляд задержался на следах крови на камнях. Она помнила каждый миг — предательский взгляд отца братьев, выстрелы, как тела Стефана и Деймона упали на землю. Но она знала, что это не конец. Они не умрут. Они не могут умереть. Ведь она не оставила им выбора. Каждый поцелуй, каждая капля крови, которой она делилась с ними в минуты страсти, — всё было частью её замысла. Она подарила им свою силу, а Моника завершила начатое, дав им кровь вампира. Теперь их судьба была решена. Когда они очнутся, мир для них изменится навсегда. — Они скоро восстанут, — сказала Изабелла. — И будут такими, какими я их хотела видеть. Моника кивнула. — Но нам нельзя здесь оставаться. Люди вернутся. — Знаю. — Изабелла провела рукой по обугленному столбу, к которому её приковали. — У нас ещё много дел впереди. ⸻ Они покинули церковь до рассвета. Луна всё ещё висела над лесом, освещая дорогу к заброшенной мельнице, где Моника когда-то подготовила убежище. Там, среди старых бочек и деревянных стен, Изабелла восстановила силы. Моника принесла ей отвар из редких трав, который смешала с каплей собственной крови. Магия и кровь слились внутри эфирида, и её сила вернулась, словно никогда и не покидала её вен. — Клаус знает, — сказала Моника спустя несколько часов молчания. — Его люди уже были здесь. Изабелла не удивилась. — Конечно, знает. Он всегда знает. — Он… не ищет тебя. Не сейчас. Только наблюдает. — Пусть наблюдает, — холодно отозвалась она. — Его взгляд — это не цепь. Он думает, что может удержать меня прошлым, но он ошибается. Изабелла подошла к узкому окну. За ним тянулись леса и поля, ещё недавно ставшие свидетелями её казни. Она задержала взгляд на далёком горизонте. Где-то там — за морями, за границами империй — лежала её родина. Испания. Там, где она впервые пила кровь и впервые произнесла заклинание, от которого дрожала сама земля. — Мы уходим отсюда, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня же ночью. Через море. В Европу. — В Испанию? — уточнила Моника. — Туда, где всё началось. Чтобы подготовиться к тому, что грядёт. ⸻ Тем временем, в Москве, Клаус стоял у высокого окна старого особняка. Перед ним раскинулся город, сияющий тысячами огней, но его взгляд был устремлён не на улицы. Он смотрел сквозь время и расстояния. Он уже знал. Слуги сообщили ему о сожжённой ведьме в Вирджинии ещё вчера. И хотя слова их были осторожны, внутри него не было ни капли сомнения. — Она жива, — сказал он тихо, почти с нежностью. — Я чувствую её. Никлаус провёл пальцем по старому пергаменту с выцветшей надписью: Isabel la Católica. Он знал, что эта история не окончена. Никогда не была. — Прячься, сколько захочешь, моя Изабелла, — прошептал он в темноту. — Но я найду тебя.