Серебро и Пламя

Они проснулись до рассвета, будто по единому беззвучному сигналу. Тишина в пентхаусе была звенящей, насыщенной предчувствием того, что принесет грядущий день. Молча, как два теневых оперативника, они приняли душ и приготовились. Асатур облачился в практичный черный костюм из мягкой, бесшумной ткани, с тонкой белой полосой, проходящей по боку. Он облегал его стройную, подтянутую фигуру, как вторая кожа. Тонкий кожаный ремешок с изящным, но смертельно острым ножом в темных ножнах обвил его бедро. Он выглядел как дух из древней легенды — элегантный, отточенный и пугающе безмолвный. Дик, уже одетый в свою привычную черную экипировку, пил чай, прислонившись к кухонной столешнице, и наблюдал. Его взгляд, обычно насмешливый и оценивающий, теперь был серьезным и поглощенным. Он смотрел, как Асатур начинает заплетать свои длинные, серебристо-белые волосы в сложный узел. Пальцы Асатура двигались с привычной, почти ритуальной точностью, и это зрелище было завораживающим — такая безупречная красота и концентрация перед лицом хаоса. Внезапно Дик отставил чашку. Медленно, почти не дыша, он подошел. Его шаги были бесшумными по полированному полу. — Прости... — тихо выдохнул он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Прежде чем Асатур успел среагировать, Дик снял свою перчатку. Его обнаженные пальцы, шершавые и теплые, коснулись свободной пряди волос, выбившейся у Асатура на плечо. Он нежно перебрал ее в руке, ощущая шелковистую текстуру между пальцами, а затем, закрыв глаза, поднес к лицу и глубоко вдохнул. От волос пахло холодным горным воздухом, сандалом и чем-то неуловимо цветочным, словно сакурой в тени храма. Это был чистый, холодный и безумно интимный аромат, который на секунду полностью захватил его. Асатур замер, его пальцы застыли в воздухе. Глаза расширились от глубокого шока. Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а сердце совершило один тяжелый, громкий удар где-то в горле. Это было за гранью дерзости. Это было... невыносимо трепетно. Дик медленно отпустил прядь, позволив ей упасть на плечо Асатура. Он не сказал больше ни слова. Просто встретил его потрясенный взгляд своим — темным, серьезным, полным какого-то невысказанного понимания, — развернулся и отошел на прежнее место, снова надев перчатку. Словно ничего и не произошло. Асатур стоял неподвижно еще несколько секунд, пытаясь перевести дыхание и загнать обратно бешеный стук сердца. Воздух, казалось, все еще вибрировал от этого жеста. Смущение, гнев, растерянность и щемящая странная нежность смешались в нем в один клубок. Ничего не говоря, он снова поднял руки и с преувеличенной концентрацией закончил укладывать волосы в тугой, безупречный узел на макушке, закрепив его тонкой заколкой из слоновой кости с резным драконом. Его пальцы слегка дрожали. Только когда последняя прядь была убрана, он рискнул бросить взгляд на Дика. Тот уже смотрел в окно на светлеющее небо, его профиль был резок и непроницаем. Но уголок его рта тронула чуть заметная, смягченная улыбка. Он все понимал. Битва еще не началась, но между ними уже прошел целый бой. Бой молчаливых взглядов, прикосновений и запахов, который был страшнее и прекраснее любой предстоящей схватки. Рассвет застал их на старой лесной дороге. Туман стелился по земле, цепляясь за колеса их машин — черной и алой, притаившихся в зарослях, как хищники перед прыжком. — Запомни, Серебро, — голос Дика был низким и собранным, лишенным привычной насмешки. — Только когда он выйдет из кабины и пойдет к сараю. Ни секундой раньше. Я беру его. Ты — к девчонке. Ключи должны быть в замке снаружи, трусы редко носят их с собой. Асатур кивнул, его пальцы сжимали руль. Его лицо в полумраке было бледным и невероятно сосредоточенным. — Доверься мне, — неожиданно мягко добавил Дик, и его взгляд на секунду стал теплым. — Все будет хорошо. Вскоре послышался скрежет старого мотора. Синий грузовик, покореженный и грязный, медленно подъехал к заброшенному сараю. Из кабины, зевая и потягиваясь, вышел Виктор. — Жди... — прошептал Дик. Они ждали, пока тот, насвистывая, не направился к двери, роясь в карманах. — Пошли! — рывком Дик открыл дверь и бесшумно, как тень, ринулся вперед. Все произошло за мгновения. Громкий крик, глухой удар, борьба. Асатур, не теряя времени, выскочил и подбежал к сараю. Ключ торчал в скрипучем замке. Он рванул дверь. В полумраке, на грязном полу, прикованная на цепь, сидела Асика. Она подняла испуганное, заплаканное лицо, и в нем отразились невероятное облегчение и ужас. — Аса! — ее голос сорвался на шепот. Он молча, с ловкостью, которой сам от себя не ожидал, взломал карабин цепи своими клещами. — Все хорошо, сестренка. Идем. Быстро. Он подхватил ее на руки, чувствуя, как та мелко дрожит. И в этот момент из-за угла сарая появился Виктор. Разъяренный, с окровавленным лицом, он держал в руке монтировку. — Куда?! — он замахнулся. Асатур резко отпрянул, прикрывая собой Асику, но острое жало монтировки скользнуло по его ребрам, прорезав ткань и кожу. Он глухо вскрикнул от боли, но не выпустил сестру. В следующее мгновение на Виктора свалился как снег на голову Дик. Удар был точным и беспощадным. — Тронул его — значит, тронул меня. — его голос прозвучал ледяной яростью. Больше они его не видели. — Ты ранен! — испуганно прошептала Асика, когда Асатур, стиснув зубы, почти втолкнул ее в машину. — Пустяки, — сквозь боль просипел он, заводя двигатель. Он вел машину до дома на одном дыхании, на одной воле, чувствуя, как по его боку растекается теплое, липкое пятно. Он видел только дорогу и испуганное лицо сестры в зеркале заднего вида. Доехав до пентхауса, он заглушил мотор, обернулся к Асике и слабо улыбнулся: «Вот видишь... все...» — и его глаза закатились. Он рухнул на руль, потеряв сознание от боли и адреналина. Асика закричала. Спустя наверное полчаса дверь распахнулась. На пороге стоял Дик. Его одежда была в пыли, на костяшках перчаток проступала кровь. Увидев Асику, рыдающую над телом брата, его лицо исказилось ужасом. — Отойди, — мягко, но твердо отстранил он ее. Он быстро расстегнул окровавленную куртку Асатура. Рана была неглубокой, но длинной и болезненной. — Все в порядке, детка, он сильный, — бросил он Асике, уже набирая номер врача. — Это шок и кровопотеря. Приехавший врач быстро обработал и зашил рану. — Потеря сознания от чрезмерного волнения и болевого шока. Ему нужен покой. А девушку нужно обследовать, — врач кивнул на Асику, которая тихо плакала, сжимая сломанную руку. Ее забрали в больницу. Когда все стихло, Дик остался один в тишине пентхауса с бесчувственным Асатуром. Он нашел в шкафу с лекарствами китайскую настойку на травах с резким запахом. Аккуратно приподняв Асатура, он принялся втирать ее в его грудь, в холодную кожу над сердцем, делая медленные, сильные круговые движения, словно пытаясь втереть в него саму жизнь. — Ну и нужды же ты мне принес, Серебро, — бормотал он тихо, его голос срывался на шепот. — Держись. Я же сказал, все будет хорошо. Он не ушел. Он сидел с ним всю ночь, меняя холодные компрессы на лбу, поправляя одеяло, вглядываясь в его бледное, спокойное лицо. И в этой тихой, самоотверженной заботе было в тысячу раз больше нежности, чем во всех его дерзких ухмылках и остротах. Он охранял его сон. Свое серебро. Свое пламя. Свое самое неожиданное и хрупкое сокровище. Первым, что ощутил Асатур, вернувшись в сознание, была приглушенная боль в боку и странное, теплое чувство покоя. Он медленно открыл глаза. Утренний свет мягко заливал комнату. И тогда он увидел его. Дик сидел на полу возле его ложа, прислонившись спиной к кровати. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Рядом стояла бутылка с темной настойкой, таз с водой и сложенная тряпка. Он выглядел уставшим, почти беззащитным в этом расслабленном состоянии, и в его позе читалась бесконечная преданность. Сердце Асатура сжалось от щемящей, незнакомой нежности. Не думая, повинуясь порыву, он медленно протянул руку и провел пальцами по его коротким темным волосам. Прикосновение было легким, как дуновение ветра, полным бессловесной благодарности и чего-то большего, чего он сам еще не решался назвать. Дик не шелохнулся. Он не спал, лишь дремал, сохраняя бдительность, и это прикосновение обожгло его, как электрический разряд. По его спине пробежала волна глубочайшего, сконцентрированного удовольствия. Он заставил себя дышать ровно, не подавая вида, боясь спугнуть этот миг. Он чувствовал каждый легкий вздох Асатура за своей спиной. Асатур, подумав, что Дик спит, убрал руку и с тихим вздохом откинулся на подушки. Только тогда Дик сделал вид, что просыпается. Он сладко потянулся, с силой напрягая мышцы спины, и обернулся. Его голубые глаза были ясными и внимательными. — Ну, доброе утро, Красавчик, — его голос был хриплым от усталости, но в нем не было насмешки. — Как самочувствие? Никаких геройств. Лежи. Асатур хотел было приподняться, но острый укол боли в боку заставил его передумать. — Асика... — прошептал он первым делом, его глаза полные тревоги. — Где она? — В больнице. С ней все в порядке, — быстро, успокаивающе сказал Дик, поднимаясь и садясь на край кровати. — У нее перелом руки и легкий шок. Врачи приводят ее в порядок. Она в безопасности. Я уже звонил, ей уже наложили гипс. Она спрашивала о тебе. Облегчение, острое и всепоглощающее, залило Асатура. Он закрыл глаза, позволяя себе на секунду расслабиться. — Спасибо, — одно-единственное слово, но оно значило больше, чем любая длинная речь. — Не за что, — отмахнулся Дик, но его взгляд стал теплее. — А теперь — еда. — Он встал и через несколько минут вернулся с подносом, на котором дымилась тарелка куриного бульона и чашка чая. Он сел обратно на край кровати, зачерпнул ложку супа и уверенно поднес ее ко рту Асатура. — Давай, открывай. — Я... я сам, — попытался возразить Асатур, смущенно морщась. — Ага, конечно, — фыркнул Дик. — Ты сейчас уронишь все на себя, а я потом полдня оттирать буду. Не спорь со мной. Рот. Их взгляды встретились — упрямый и настойчивый. И Асатур сдался. Он покорно открыл рот, позволяя Дику кормить себя. Это было невероятно интимно — принимать такую заботу. Каждая ложка была не просто едой, а молчаливым обещанием, знаком того, что он не один. Он чувствовал на себе пристальный, внимательный взгляд Дика, следящий за каждым его глотком, и это заставляло кровь приливать к щекам. — Она... она много плакала? — тихо спросил Асатур между ложками, снова думая о сестре. — Детка, она — боец, — сказал Дик, и в его голосе прозвучало неожиданное уважение. — Плакала, да. Но больше злилась на того мразья. Она — твоя сестра, с характером. Выживет. И ты выживешь. — Он поднес последнюю ложку. — Вот и все. Молодец. Он отставил тарелку и внимательно посмотрел на Асатура. — Теперь спи. Врач велел беречь силы. Я никуда не уйду. И Асатур, впервые за долгое время, почувствовал, что может позволить себе это — полностью довериться и уснуть. Потому что его охраняло самое надежное в мире пламя. Три дня в пентхаусе царила странная, целительная атмосфера. Воздух был пропитан запахом травяных настоек, свежего бульона и тихого, взаимного понимания. Дик превратился в тень Асатура. Он был его сиделкой, поваром и часовым. Он кормил его с ложки терпеливо и настойчиво, пока Асатур не перестал упираться, смирившись с этой странной опекой. Каждое утро и вечер Дик аккуратно менял повязку на его боку. Его пальцы в перчатках, обычно такие грубые и уверенные, становились невероятно нежными, едва касаясь кожи. — Не дергайся, Серебро, — ворчал он, сосредоточенно нанося мазь. — А то кривой шрам будет, испортишь всю свою красоту. Асатур молча сносил все манипуляции, чувствуя, как жар от каждого прикосновения разливается по телу, отвлекая от боли. Он ловил на себе его взгляд — сосредоточенный, серьезный — и отводил глаза, смущенный собственной реакцией. На четвертый день Асатур встал. Слабый, но полный решимости. До гонки оставалось три дня. — Тренироваться, — заявил он, уже надевая спортивные штаны. Дик не спорил. Он просто молча последовал за ним на частный трек. И все эти дни он был там. Не мешая, но наблюдая за каждым движением, каждым поворотом. — Слишком резко входишь в четвертый вираж, — раздавался его спокойный голос, когда Асатур выходил из машины. — Машину заносит. Теряешь драгоценные миллисекунды. Чувствуй ее, а не просто рули. Асатур слушался. Его советы были безошибочны. И с каждым кругом Асатур чувствовал, как к нему возвращается сила, уверенность, та самая холодная ясность, необходимая для победы. Вечером накануне гонки они сидели в гостиной. Асатур выглядел собранным и готовым. — Завтра, — сказал он, глядя на свои руки. — Ты... будешь участвовать? Дик, развалившись на диване, покачал головой. Он отложил телефон и посмотрел на Асатура прямым, открытым взглядом. — Нет, Красавчик. Асатур поднял на него удивленные глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Почему? Ты... боишься проиграть? Дик тихо рассмеялся, и в его смехе не было насмешки. — Нет. Я не умею поддаваться. А тебе эту гонку нужно выиграть одному. Очиститься. — Он подошел и сел рядом на диван, так близко, что их плечи почти соприкасались. — Это твоя гонка. Твой триумф. Ты должен доказать себе, что ты можешь. Он помолчал, его голос стал тише и серьезнее. — Но мы придем к финишу вместе. Я буду там, на трибуне. Я буду болеть за тебя так, что ты почувствуешь это на треке. — Он посмотрел на Асатура с таким выражением заботы и непоколебимой веры, что у того перехватило дыхание. — Я всегда буду рядом. И тогда Дик медленно, почти невесомо, коснулся тыльной стороной пальцев в перчатке его щеки. Это длилось всего мгновение — шершавая ткань на коже, мимолетное, обжигающее тепло. Асатур замер, почувствовав, как по его спине побежали мурашки. Он не отстранился. Он позволил этому прикосновению случиться, впитывая его, как губка. — Я... понимаю, — тихо выдохнул он, его голос дрогнул. «Он верит в меня, — пронеслось в голове Асатура. — Больше, чем я сам». «Я горжусь тобой, Серебро, — думал в то же время Дик, не отрывая от него взгляда. — И я никуда не уйду». Они сидели так в тишине, наполненной невысказанными словами и обещаниями, которые были крепче любых договоренностей. Завтра была битва. Но сегодня вечером было что-то другое. Что-то новое и хрупкое, что родилось между ними за три дня боли, заботы и тихих взглядов. Воздух на трассе трепетал от предвкушения. Запах жженого резины, гул моторов, крики толпы — все сливалось в единый мощный гул. Асатур в своем белом гоночном костюме стоял у своей черной машины, совершая последние проверки. Его лицо было привычной ледяной маской, но внутри все сжималось от адреналина и одиночества. И вдруг это одиночество рассеялось. К нему подошел Дик. Он был в своей обычной черной экипировке, но сегодня в его взгляде не было дерзости. Была только абсолютная, несгибаемая уверенность. — Ну что, Серебро, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Асатур. Он подошел так близко, что их плечи почти соприкоснулись. — Помнишь, что я сказал? Мы придем к финишу вместе. Не сомневайся ни на секунду. Он не стал ждать ответа. Его рука в перчатке крепко, по-товарищески, сжала плечо Асатура на мгновение, передавая ему через ткань костюма всю свою силу и веру. Затем он развернулся и растворился в толпе. И когда гонка началась, когда черная машина Асатура рванула с места, он увидел в боковое зеркало нечто невозможное. По обочине, игнорируя все правила, неслась алая молния. Дик. Он мчался параллельно ему, его лицо было сосредоточено и яростно. Он не мешал гонке, он был ее тенью, ее безумным ангелом-хранителем. И всякий раз, когда Асатур бросал взгляд в сторону, он видел этот алый силуэт. Это придавало ему нечеловеческую уверенность. Он входил в виражи с идеальной точностью, чувствуя не только машину, но и это незримое присутствие рядом. Он не был один. Он выигрывал не только для себя. Он выигрывал для того, кто смотрел на него с такой верой. И он пришел к финишу первым. Его черная машина пересекла линию под восторженный рев толпы. И следом, буквально через мгновение, по обочине, с визгом шин, остановилась алая. Они снова сделали это. Вместе. После награждения, после вспышек камер и объятий команды, восторг толпы постепенно утих. Трасса опустела, остались лишь они двое среди вечерней тишины и запаха горячего асфальта. Асатур стоял, расстегнув молот гоночного костюма до пояса. Из-под белой ткани виднелась его гладкая, влажная от пота грудь и начало татуировки — изумрудная голова змеи. Он тяжело дышал, все еще приходя в себя после гонки. Дик медленно подошел к нему. Он не говорил ни слова. Его взгляд был прикован к татуировке. Он медленно снял перчатку и, затаив дыхание, кончиками пальцев коснулся кожи у ключицы Асатура. Он провел пальцем по контуру змеи, легкое, почти невесомое прикосновение, которое обожгло сильнее любого пламени. Асатур вздрогнул, но не отстранился. Его сердце бешено заколотилось, и в горле пересохло. Он видел, как смешались в глазах Дика восхищение, нежность и какая-то первобытная жажда. Дик глубоко вздохнул, словно пытаясь совладать с собой, и убрал руку. — Красавчик... — его голос был низким и хриплым. — Пойдем праздновать. Асатур молча кивнул. Ему нестерпимо хотелось, чтобы это прикосновение длилось вечность, чтобы эти шершавые пальцы коснулись не только татуировки. Но он сдержался. Он просто пошел за ним, как всегда. Они сидели в том самом тихом баре. Пиво было холодным, а разговор — легким, о гонке, о машинах, ни о чем и обо всем сразу. Но они почти не слышали слов. Они смотрели друг на друга. Взгляды их встречались, цеплялись, отводились и снова находили друг друга. Дик смотрел на него с открытым обожанием и гордостью. Асатур — с глубокой, еще не осознанной благодарностью и тем самым вопросом, что витал в воздухе с самого начала. В баре было тихо, и только их взгляды кричали о том, что осталось невысказанным. О том, что их танец только начинался. И его финал был неизвестен, но бесконечно желанен для них обоих. Тихая, почти интимная атмосфера в баре была такой хрупкой. Они сидели, уткнувшись в свои бокалы, но их взгляды говорили громче любых слов. Асатур ловил каждую улыбку Дика, каждый отблеск в его глазах, и в его собственной груди разливалось странное, теплое чувство, которое он боялся назвать. Вдруг резко зазвонил телефон Дика. Резкий, тревожный звук разорвал уютный пузырь. Дик вздрогнул, его расслабленная поза мгновенно сменилась на собранную, почти боевую. Он вытащил аппарат, взглянул на экран — и его лицо мгновенно изменилось. Все черты заострились, взгляд стал острым и отстраненным. Легкая улыбка сползла с его губ, сменившись напряженной линией. — Мне надо ответить, — бросил он коротко, уже поднимаясь. Его голос прозвучал глухо, отчужденно. Он вышел на улицу, за стеклом бара было видно, как он ходит взад-вперед по тротуару, жестикулируя. Он говорил что-то быстро, яростно, его лицо было искажено не то гневом, не то тревогой. Он сжал телефон так, что костяшки побелели даже сквозь перчатку. Асатур сидел как на иголках. Его собственное спокойствие испарилось. Холодная волна тревоги охватила его. Кто это? Что случилось? Неужели опять что-то с Асикой? Или это что-то из прошлого Дика, то самое, темное и опасное, намек на которое он всегда носил с собой? Его пальцы сжали бокал так, что стекло могло треснуть. Он не отрывал взгляда от Дика, пытаясь по губам прочесть хоть слово, сердце бешено колотясь где-то в горле. Наконец, разговор закончился. Дик еще секунду постоял на улице, запрокинув голову и сделав глубокий вдох, будто пытаясь сбросить с себя напряжение. Когда он вернулся в бар, на его лице снова играла привычная ухмылка, но она была немного натянутой, а в глазах еще читались остатки бури. — Ну что с лицом, Красавчик? — он шлепнулся на стул напротив и потянулся за своим бокалом. — Ложная тревога. Ошиблись номером. Ничего страшного. Но его голос звучал чуть слишком небрежно, а взгляд скользнул мимо Асатура. Он лгал. Или недоговаривал. Асатур это почувствовал кожей. Он хотел спросить, потребовать объяснений, но увидел тень усталости в уголках его глаз и сжал губы. Он не имел права давить. Не после всего. — Пошли спать, — Дик допил свое пиво одним большим глотком и встал. Он посмотрел на Асатура, и в его взгляде вдруг промелькнула неуверенность, спрятанная за бравадой. — Ты же меня не прогонишь? Взволнованный Асатур, все еще не оправившийся от приступа паники, лишь мотал головой: «Нет... конечно нет». Ему не хотелось оставаться одному. Не после этого звонка. Не после сегодняшнего дня. Они вышли из бара в прохладную ночь. Напряжение еще витало в воздухе между ними, невысказанное, но явное. Асатур шел рядом, чувствуя, как притягивается к Дику, как нуждается в его присутствии сейчас больше, чем когда-либо. А Дик... Дик молча шагал рядом, погруженный в свои мысли, изредка бросая на Асатура быстрые, оценивающие взгляды, будто проверяя, все ли с ним в порядке. Дверь пентхауса закрылась за ними с тихим щелчком, окончательно отгородив их от прохладной ночи и тревожного звонка. Воздух в доме, обычно наполненный ароматом сандала и умиротворения, сегодня казался Дику густым и давящим. — Чай? — тихо предложил Асатур, его голос прозвучал неуверенно в тишине прихожей. Дик покачал головой, даже не глядя на него. Он лишь пробормотал что-то невнятное и направился прямиком в ванную, чувствуя, как тяжелый свинцовый ком тоски растет внутри него с каждой секундой. Струи горячей воды должны были смыть напряжение дня, но сегодня они не помогали. Он стоял, уставившись в кафельную стену, не видя ничего. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с... нет, он не плакал. Он просто тонул. Мысли путались, цепляясь за обрывки сегодняшнего дня: восторженный рев толпы, сосредоточенный профиль Асатура в гоночном шлеме, его доверчивый взгляд в баре, его рука в его волосах... и тот проклятый звонок, который все перечеркнул. Он вышел из душа, натянул штаны и, не говоря ни слова, прошел в гостевую комнату. Эта комната за несколько дней успела пропитаться его запахом — кожей, дорожной пылью и чем-то еще, что стало ассоциироваться с чувством дома, которого у него никогда не было. Он повалился на кровать, не включая свет, и закрыл глаза. Но за занавесой век он видел не темноту, а идеальные черты Асатура, его тонкие руки, его серьезные глаза, в которых он сегодня, кажется, увидел ответ. И тогда его накрыло. Немыслимая, тяжелая тоска. Она обрушилась на него, как одеяло из мокрого бетона, сдавила грудь, не давая дышать. Завтра. Это слово жгло изнутри. Завтра ему нужно уезжать. Бросить это тихое убежище, этот свет, эту хрупкую, едва зародившуюся надежду на что-то большее. Он повернулся на бок, втянув голову в плечи, как раненый зверь. Он чувствовал каждую частичку этого пространства — скрип кровати, тень от луны на стене, запах чистых простыней. И самый главный звук — тихое, ровное дыхание Асатура за стеной. Звук, который за эти дни стал для него символом покоя и той самой безопасности, о которой он всегда лишь читал в книгах. Он сжал кулаки, впиваясь пальцами в ладони даже сквозь перчатки, которые не снимал, как броню. Уехать. Оставить его. Вернуться в свое одиночество, в свои бесконечные дороги и номера отелей, которые никогда не пахнут сандалом и сакурой. Горькая, соленая волна подкатила к горлу. Он сглотнул ее, стиснув зубы до хруста. Нет. Он не позволит себе слабости. Он просто запомнит все. Каждую секунду. Каждую улыбку. Каждую молчаливую просьбу в его глазах. Он лежал в темноте и прощался. Прощался с комнатой, с тишиной, с человеком за стеной. С тем, кем он мог бы стать здесь. И это прощание было тихим, личным и бесконечно болезненным. Самым болезненным за всю его жизнь. Утро в пентхаусе было неестественно тихим. Дик вышел из душа уже полностью одетый в свою привычную черную экипировку, словно облачился в доспехи. Он молча съел завтрак, выпил чашку чая, и каждый его жест был отточенным и немного отстраненным. — Красавчик, я отлучусь ненадолго, — наконец произнес он, не глядя прямо на Асатура. Его голос звучал нарочито легко, но в нем слышалась фальшивая нота. — Ты пока проведай Асику. Кстати, когда ее выписывают? Асатур, чувствуя ледяную тяжесть на душе, ответил так же ровно: — Пока неизвестно. Но она идет на поправку. Они договорились встретиться позже в гараже. И все время, пока Асатур был в больнице с сестрой, его сердце сжималось от немой, холодной тревоги. Он давно понял — Дик ничего не говорит, когда дело серьезное. И эта тишина была красноречивее любых слов. Он приехал в гараж раньше и стал ждать. Минуты растягивались в часы. Воздух, пахнущий маслом и остывшим металлом, казался густым и неподвижным. Он смотрел на свою черную машину, видевшую их общую победу, и предчувствие беды окутывало его тяжелым саваном. Дик приехал ближе к вечеру. Его алая машина бесшумно въехала в гараж и замерла. Он вышел, и его лицо было усталым и серьезным. Он медленно подошел и облокотился о капот машины Асатура, как будто ища в ней опору. Помолчал, глядя в пол, собираясь с мыслями. — Асатур, — наконец он поднял на него взгляд. В его голубых глазах не было ни насмешки, ни дерзости — только глубокая, неизбывная грусть. — Я вынужден покинуть тебя. Сердце Асатура дрогнуло и тут же успокоилось, приняв этот удар с ледяным, стоическим спокойствием. Он чувствовал, что это произойдет. Он видел это в его напряженной спине за завтраком, в избегающем взгляде. — Надолго? — спросил Асатур, и его собственный голос прозвучал удивительно ровно и тихо, словно из другого помещения. Дик медлил с ответом. Он смотрел на Асатура, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку его лица. Потом, с привычным, почти автоматическим жестом, снял перчатку. Его обнаженные пальцы, теплые и шершавые, коснулись виска Асатура, нежно поправив выбившуюся прядь его белых волос. Прикосновение было бесконечно нежным и бесконечно прощальным. — Не знаю, — тихо признался он, и его голос дрогнул. — Я же птица вольная. Он попытался усмехнуться, но получилось это горько и печально. Эта усмешка была похожа на надлом. В ней не было ни капли прежней легкости — только тяжесть неизбежного и боль того выбора, который он сделал не для себя. Они стояли в тихом гараже, и между ними висело все невысказанное. Все взгляды, все прикосновения, все тихие ночи и общие победы. И теперь это все уходило вместе с ним в неизвестность, оставляя после лишь тишину и вопрос, повисший в воздухе: «Вернешься ли ты когда-нибудь?»