Твоё тело – храм

Wake me up when the sky is blue

And when the sun has returned to us

Turn the lights back on

And light the way out of this maze

Demons behind every corner

Don't know where to run to

No matter what I do

I'm still afraid of the dark

Afraid of the Dark - Orion White

– Почти на месте. Просыпайся, Энакин. Негромко, не оборачиваясь вглубь корабля. Его падаван всегда чутко спит. Турбулентность атмосферы планеты мелко потряхивает их небольшое судно, и белый свет двойной звезды слепит сквозь лобовые заслонки, так, что Кеноби приходится щуриться. Пилотирование всё ещё не доставляет особого удовольствия, но сейчас он не доверяет управление дроидам, слишком сложен маршрут, и потому сам ведёт их к нужным координатам на крохотной пустынной планетке Внешнего Кольца. Вплоть до светлеющей линии горизонта тянутся необитаемые равнины, испещренные ущельями и одинокими каменными столбами, что веками обтачивались ветром до причудливых форм и изгибов. Это единственные приметы, по которым можно ориентироваться на бескрайней равнине, и джедай уже не смотрит на грубую проекцию карты, находя нужное место по памяти. Косой осколок скалы, внутри которого тысячелетними ветрами выточился широкий сухой грот, станет их временным пристанищем. Выгоревшее тусклое небо и оранжево-желтые каменистые взгорья – весь обозримый вид на ближайшее время. И тем не менее, Оби-Ван слабо улыбается до теплых морщинок в уголках глаз, пока приземляет корабль, поднимая облако рыжей, кварцево поблескивающей на солнце пыли. В последний раз он был здесь ещё падаваном вместе со своим мастером. Кажется, в давно оставленной позади прошлой жизни. Теперь он сам мастер, и будет учить здесь уже своего падавана. Тому, чему научился сам в раскаленных каменистых пустошах. Колкий, горячий воздух, оседающий привкусом соли в гортани, вливается в рубку из открывшегося шлюза, вытесняя мертвую кислородную смесь системы жизнеобеспечения. Оби-Ван поднимает вещевой мешок и накидывает капюшон, чтобы прикрыться от палящего солнца – одежда куда легче обычного джедайского одеяния и куда проще, словно у пустынного кочевника. – Добро пожаловать, мой юный падаван, – смешливо и мягко, – забирай оставшийся мешок. И оставь световой меч, он тебе не понадобится. Я объясню, зачем мы здесь, пока будем разбивать лагерь. Это один из тех уроков, что вбил ему Квай-Гон – джедай должен знать, что Сила не заканчивается в мече и фокусах телекинеза, и об этом важно помнить, чтобы не дать волю глупой гордыне. Юному Оби-Вану пошло на пользу это знание, присмирив всю его неуемную дерзость, гордость и вспыльчивость. Его мастер бы посмеялся, увидь он, как теперь порой приходилось держать в узде Энакина Скайуокера. Планета встречает их жаром, и Энакин жмурится, не понимая, то ли ото сна, сладкого, пусть и в не самом удобном положении, то ли от солнца. Он следовал за своим мастером повсюду, верной тенью, обещанной в тот день, когда Квай-Гон поручил его Оби-Вану. За пределами их маленького шаттла – настоящая пустыня. Та, что некогда была родной для “Эни”, и та, от которой он теперь почти отвык. В круговерти нынешних будней прошлое терялось, словно песчинка, одна из тех, что крутится в воздухе, оседая на плечах. Одежда тоже _непривычна_, слишком лёгкая и почти не напоминает те, что они носили в Ордене. Взгляд скользит по чужой фигуре внимательно, отмечая каждую новую деталь, каждый не скрытый одеждой сантиметр кожи. Оби-Ван всегда учил его быть внимательным к мелочам, к тому, что вокруг и внутри. К Силе. И Энакин был внимателен, даже в том, что было частью его юношеского, не ушедшего в тень даже после десятка тренировок, максимализма. Парень подхватывает вещи, с сомнением смотря на своего мастера. Мысль о том, чтобы оставить своё главное оружие здесь, пусть вокруг никого из живых существ не наблюдалось, казалась чем-то сродни безумию. Всё равно что выдрать из своего тела кусок мяса, столь важный и позволяющий жить. Вырвать сердце. Но ослушаться своего мастера – всё равно, что предать самого себя, и Энакин послушно оставляет оружие в шаттле, беря с собой лишь то, что Оби-Ван считает необходимым. Кеноби одобрительно кивает, когда его ученик не возмущается и не спорит, лишившись оружия – это хороший знак. Энакин мог быть своенравным, но никогда не возмущался попусту, из желания привлечь внимание, а только когда задевали то, что он считал личным. Оби-Ван, как ему казалось, хорошо выучил своего падавана за эти годы. Хотя некоторых последствий близкого общения он всё же не ожидал. Когда Эни впервые полез с робкими поцелуями, Кеноби опешил. После – винил себя, не зная, где же просчитался, где дал слабину, слишком сильно потакая своему подопечному лаской и вниманием. А после пришло глухое смирение, принесённое страхом потери и противоречащей ему надеждой на то, что после Энакин ещё найдет это ощущение дома в ком-то, кроме своего мастера, перерастёт свою юношескую влюбленность. Кеноби должен и не хочет отпускать, но поступит так, как и положено рыцарю-джедаю. Но это будет после, а пока Оби-Ван вновь и вновь будет поступаться Кодексом, потому что обещал Энакину, что останется рядом. Солнце нещадно светит в лицо, и Энакин накидывает на голову капюшон, вновь повторяя за своим учителем. Каждое движение – результат многих лет, что они провели рядом. И почти половина – зеркаля своего мастера. – Здесь хоть кто-нибудь живёт? – Интересуется, потому что планета не выглядит пригодной для жизни даже издалека. На родном Татуине многие едва сводили концы с концами, выживая под палящим солнцем, но здесь, кажется, сама природа была против того, чтобы кто-то задерживался. Под ногами мельтешит песок, почти попадая своими вихрами в ботинки. И Энакин уверен, что возвращаться они отсюда будут все в песке. Сухой жар придавливает к земле тяжелым одеялом, и Кеноби медленно тянет воздух, привыкая к его температуре. Первый день под солнцами-сестрами обещал стать изматывающим, но вечер принесет с собой прохладу, в награду за пережитые трудности. Кеноби оборачивается, с легким, искристым весельем смотря на Скайуокера, щурится до едва заметных лучиков морщинок в уголках глаз: – Нет, планета необитаема. На ней есть небольшие запасы воды, но нет ни одного живого существа, кроме нас с тобой. И если ты, Энакин, остановишься и прислушаешься к себе, то поймёшь, что потоки Силы здесь ощущаются куда слабее. Кеноби ведет их по пологому спуску в грот, возле которого они приземлились, и в его глубокой тени становится чуть терпимее, а из разреза темного пятна пещеры в дальней стене и вовсе тянет неясной прохладой и землянистым запахом влаги, как после короткого дождя. Джедай сгружает свою ношу ровно посередине, забирает мешок и у Энакина. А после счищает песок и пыль из округлого, неровного углубления, вручную, хотя хватило бы легкого импульса Силы. Камень в этом месте потемневший, и на дне – ставшие трухой угольки розжига. Голос отражается от высокого свода, двоится, и мужчина делает паузы, чтобы слова оставались чёткими. Жар планеты сменяется прохладой грота, и в этой тишине, почти мёртвой, разбавляемой лишь редкой капелью, Энакин и правда прислушивается. К окружающему миру, к слабым потокам Силы, к которым он за свою жизнь уже привык. Те стали для него такой же частью будней, как тренировки и медитации. Как Оби-Ван, который заменил ему отца. А после стал кем-то большим. Кодекс осуждал подобное, запрещал, как одно из искушений, что могло привести к Тёмной стороне. Но Энакин, по-юношески влюбленный, не понимал, что плохого в том чувстве, что поддерживало в его сердце огонь. И точно такой же маленький костерок они собирались разжечь позже, в ночной темноте, что будет заполнена лишь их разговорами и редкими звуками спадающих с каменистых уступов капель. Подобный аскетизм иногда претил Энакину. Кодекс накладывал слишком много запретов, некоторые из них вызывали вопросы. Но спрашивать о таком – всё равно что ставить под сомнение всё обучение и вложенные в него силы. А потому Энакин и не спрашивал. Да и к тому же, всё это было терпимо, пока рядом был Оби-Ван. – Смотри-ка, не истлело. В последний раз я разводил костер здесь... Больше пятнадцати лет назад, кажется. Во времена, когда сам носил падаванскую косичку, – два спальных покрывала и небольшой запас еды остаётся у будущего костра, как и растопка, и мужчина расправляет плотное брезентовое полотно, вытащенное с самого дна вещевого мешка, – им накроем корабль, но с одним условием. Без использования Силы. Как и дальше, пока мы на этой планете. Это первое моё задание для тебя. Улыбка становится почти веселой, словно нахождение на дикой планете без мечей и использования Силы для Кеноби – лучшее развлечение. Холодный пол пещеры, выточенной веками, станет для них пристанищем на ближайшие дни. Юный падаван старается держаться поближе к своему мастеру – место всё ещё оставалось незнакомым, и даже если планета необитаема, есть вероятность забрести куда-то не туда. – Не использовать Силу? Совсем? – Переспрашивает, теребя косичку в чужой же привычке. Он не раз видел, когда Квай-Гон ещё был жив, как Оби-Ван нервно дёргал свою, когда задумывался о чём-то. Теперь косичка была у Энакина, а чужие волосы отрасли, спустившись до плеч, и иногда он не мог остановить себя от того, чтобы зарыться в них пальцами, – тогда мы промучаемся до заката следующего дня. Даже если подобное закаляло тело, Сила стала для Энакина продолжением собственных рук. Тем, от чего было бы сложно отказаться навсегда, если бы его попросили. И всё же, послушание своему мастеру было одним из заветов Кодекса. Обживаются они вплоть до самого вечера, пока первое светило не закатывается за горизонт, пускай вещей у них совсем немного – покрывала для сна, еда, вода и растопка, два шеста взамен мечей, маячок и остальное по мелочи. Аскетично и просто, как и полагается джедаям. Совсем скоро нужно будет разводить костёр, как только совсем стемнеет. – Голоден? Нужно набраться сил перед следующим днем. К первому закату в пещере становится заметно холоднее. Редкие лучи, что проникали в неё, исчезают, переставая стекать по стенам. И пусть планета дышит жаром, в подобном месте прохлада становилась вековой. Энакин поводит плечами, кутается в лёгкие одежды, почти не прикрывающие шею. Кеноби замечает, как мерзляво ежится Энакин, и тянется к розжигу и огниву. Сжатые брикеты топлива горели долго и весело и почти не чадили дымом, а поджечь их можно было легким касанием светового меча – в корабле таких брикетов было много, с запасом на всё время пребывания на пустынной планете. И джедай щелкает двумя кусками кремния, ловко высекая искры, яркие и колючие, и снова, давая тем зацепиться за топливо. Он не собирался пользоваться мечом, когда сам воспретил делать это ученику. Парень устраивается рядом со своим мастером, и тепло чужого тела ощущается даже на таком расстоянии. Словно второе солнце в его личной вселенной. – Вы не расскажете, что за тренировки нас ждут завтра, мастер? – Потому что обучение Оби-Вана, кажется, отличалось в деталях от того, что было в Ордене. В тех самых мелочах, что Кеноби позволял своему падавану. Да и если быть честным, тот и сам ставил _обещания_ выше, чем Кодекс. И Энакин, кажется, будет таким же, – медитации? – Медитации, верно. Найти единение с Силой здесь куда сложнее, это может стать настоящим испытанием для тебя, – поддевает шутливо, – хотя с тентом над кораблем ты справился, я почти не помогал тебе. Наблюдать за пыхтящим над закреплением брезента падаваном было чуть весело, как и приятно было видеть торжество на его лице, когда задание, наконец, было выполнено. Тонкие пальцы падавана сами тянутся заправить прядь длинных волос за чужое ухо. Взгляд стекает ниже, на шею, не скрытую тканями одежды. Чужое тело было _идеально_, словно выточено из камня. В влюбленных глазах Скайуокера оно напоминало статуи в храмах, которые они иногда посещали. Энакин чуть наклоняется, касается губами светлых прядей. От тех пахнет чем-то пряным и мягким, и этот запах навсегда останется в его памяти, связанный с одним-единственным человеком. Тем, что стал основой его вселенной. Константой, за которой можно последовать, не боясь, что она уведёт во Тьму. Да если бы и увела, то Энакин последовал бы за Оби-Ваном куда угодно. Тот чуть склоняет голову, так, что совсем отросшие волосы спадают на бок длинными выгоревшими прядями, чуть вьющимися на концах. Он бы давно их отстриг, если бы не ловил настолько восхищенные взгляды Энакина. И если бы сейчас тот не целовал их, как маленькую святыню. Джедаям нельзя создавать себе идолов, нельзя с головой уходить в поклонение, пренебрегая путями Силы, и здесь Кеноби вновь даёт поблажку своему ученику. Эти маленькие, почти невинные касания и поцелуи становятся для Энакина отдушиной, и Оби-Ван не находит в себе силы отнять у него это. Только прикрывает глаза, и голос стихает до гулкого шепота, что не достигает высоких, потемневших от сумрака вечера сводов грота, стелется по каменному полу свежей прохладой. – После медитаций начнем более подвижные тренировки, – выдох, слишком громкий для неживой тишины планеты, – и здесь есть подобие купален. Естественное скопление чистой воды, хоть пить её я не советую. Можно будет освежиться после дня под пеклом. Второе солнце тонет за горизонтом, и тьма становится гуще, плотнее, словно чернила, и мир вокруг начинает растворяться в ней, терять привычные очертания. Он бы и вовсе исчез, если бы не свет кристалликов звезд, густо высыпавших на небо. Сплошь незнакомые, блеклые от света костра светила взирают вниз с холодным безразличием, как и положено небесным телам, становясь молчаливыми свидетелями очередного маленького преступления против джедайской морали. – Поешь, Эни. Тебе нужны силы. Джедай цепляет пальцами косичку Эни, подтягивая один из цветных узелков и оправляя выбившиеся прядки, как делал всегда, после того, как срезал свою. А после крутит кисточку в пальцах в уже забытом жесте. Мягкая. Чужой голос мягок, и он напоминает те тихие напевы, что слышал Энакин в детстве, сидя подле матери. В этих звуках хочется забыться, раствориться. Словно особая молитва, идущая глубоко из сердца, куда глубже, чем, кажется, даже связь с Силой. От стен подобные молитвы не отражаются, но падаван слышит её яснее собственных мыслей. Джедаям не позволено поклоняться кому-то другому. Нельзя и любить, но Энакин ныряет в это чувство с головой, вновь и вновь касаясь Оби-Вана так, как касаются священных писаний – одними подушечками пальцев, словно боясь навредить. В страхе, что тот исчезнет, как исчезают иллюзии оазисов на Татуине, стоит подойти чуть поближе. Но волосы под губами настоящие. И чужие прикосновения тоже. Это то, за что Энакин цепляется, находит в этом новый смысл для своей жизни, даже если подобное неправильно. В свете костра, куда менее жаркого, чем чужое тело, кожа Оби-Вана отливает, кажется, золотом. Тем, что дороже любого во всей Галактике. – Чуть позже, мастер, – голос так же тих, и в нём – собственная молитва. Та, что Энакин посвящает не Силе, а обычному человеку. Он мягко перехватывает чужую ладонь, отстраняя от своих волос, переплетает пальцы, и у них обоих они мозолистые, покрытые множеством шрамов. Последствия тренировок и сражений. И всё же, Энакину казалось, что чужая кожа мягкая, как шёлк. Подобная близость была для него нова, и влюбленность, захватившая всё нутро, тоже. Всё, что он знал – следствие наблюдений за людьми. То, чему и учил его Оби-Ван – быть внимательным к мелочам. И Энакин был внимателен. В тех мелочах, что люди делили между собой. Ладонь к ладони, одним теплом на двоих, живым и трепетным. – Хорошо, – снова шаг назад, отступая, с мягкостью, что непозволительна к ученикам, но которую Оби-Ван отдает с лихвой, – но не забудь об этом. Я больше не буду напоминать. Искренняя забота, чуть грубоватая, как и мозолистые пальцы, как мелкий песок, задуваемый внутрь. Забота человека, что всю жизнь пробыл в джедайском ордене, и лишь краем глаза замечал ту любовь, которую другие дарили друг другу, словно наблюдал издалека за целым миром, что был ему недоступен. Возможно, он просто не хотел той же судьбы для Энакина. Возможно, он нашел путь выразить всю нерастраченную нежность для того, кто и правда в этом нуждался. Энакин Скайуокер с легкостью стал для Оби-Вана путеводной звездочкой, сверкающей даже в абсолютной тьме, тем, ради чего стоит сражаться, даже когда мир рушится. Даже когда уже совсем взрослый Эни скоро и сам станет рыцарем-джедаем, разделяя эту порой слишком горькую и тяжелую ношу с остальным Орденом. Энакин коротко касается чужой шеи губами, той её части, что не скрыта одеждой. И чужая кожа на вкус куда лучше, чем всё, что он когда-либо пробовал. В тёмном гроте, под ликом безучастных светил, подобное напоминает таинство. То, что не позволено увидеть кому-то ещё. Кеноби кладёт свободную ладонь на чужое плечо предостерегающе, но не отстраняет от себя, наоборот утыкаясь в короткие, чуть колючие волосы. Те будто всё еще хранят запах пустыни, к ним будто цепляется дым походных костров, чуть горчащий пеплом. Ладонь смягчается, приобнимая падавана за плечи, и в свете живого огня они похожи на те же выточенные ветром фигуры из камня или на двух призраков, что рассеются с первыми лучами чужеземных солнц. Время растягивается, будто подыгрывая им, позволяя замереть между двумя ударами сердца, в моменте, что принадлежит только им двоим и всегда будет принадлежать.

***

Солнечные лучи стекают по поверхности скалы. Путаются в расщелинах, многовековых, тех, что были здесь до них и останутся после них – что-то во вселенной остается стабильным, неизменным, даже сквозь века. Остается неизменной и Сила. Та, в которой они все находят покой. Та, чьи колебания почти не ощущаются на этой пустынной планете. Природа вокруг стабильна, в ней веками ничего не менялось, разве что песчинки перегоняли друг друга, вновь и вновь образовывая вихры. И Энакину в этой стабильности сложно. Медитации никогда не были его сильной стороной, как и спокойствие. Не пересчитать сколько раз Оби-Ван пытался донести до своего падавана, что подобное ведёт к Тёмной стороне, и сколько раз Энакин вновь и вновь отнекивался, не имея возможности перекроить себя под требования Ордена. Загнать в те самые рамки, в которых Оби-Вану, кажется, было комфортно. Оставалось лишь вновь и вновь _стараться_ выйти на тот путь, что ему указывали. Цепляться за свою путеводную звезду в надежде не утонуть во Тьме. Они сидят прямо на скале – за ночь та успевала остыть лишь до приемлемо теплой температуры, не слишком холодная и не слишком горячая от двух светил планеты. Медитировать в обеденные часы было бы сродни самоубийству – жар планеты, кажется, мог проникнуть до самых костей, срезая с тебя кожу. От подобного жара Энакин отвык – прошло достаточно времени, чтобы Татуин не забылся, но почти стёрся из памяти, оставляя в голове лишь образ матери, что приходила к нему во снах. Он сидит, уложив ладони на свои колени, дышит практически на счёт, и всё равно не может сконцентрироваться достаточно, чтобы ухватиться за потоки Силы. Словно что-то внутри препятствует. Эни недовольно поджимает губы, открывает глаза, переводя взгляд на своего мастера. – Не получается, – признавать свои ошибки его тоже научил Оби-Ван. Но подобное было также тяжело, как и держать в узде свой характер. Глубокий вдох. И выдох. Тонкие нити Силы цепляются за пальцы. Вдох. Рассветные лучи скользят по лицу обещанием жары, и мысли легки, как редкие обрывки облаков в небе. Сердцебиение замедляется, замирает между двумя вдохами, как замирает и само время. Связь с Силой крепка, как стальные канаты, и зыбка, как песок. Оби-Ван смешливо фырчит, открывая глаза, когда в потоке медитации слышит родной недовольный голос. Энакину с самого детства было тяжело усидеть на месте. Кто-то говорил, что это из-за того, что дитём Скайуокера не отдали в юнглинги, не воспитали в нем усидчивость и самоконтроль, но Кеноби лишь отмахивался от таких пересудов в Ордене. Он то точно знал, что Эни можно было учить хоть с младенчества, и он все равно сохранил бы свой своенравный характер, своё собственное мнение относительно всего вокруг. Это было вплетено в сами его кости, джедай выучил это на собственном долгом, порой тяжелом опыте, пока не нашел нужные подходы к зачастую колючему и вспыльчивому падавану. Энакин ценил понятные объяснения без упрёка, такие, что не надо додумывать и переспрашивать, чтобы не чувствовать себя задетым, и радовался похвале, пускай с возрастом все более сдержанно. Джедай разворачивается к Энакину лицом, подогнув под себя ноги, и жестом призывает ученика повторить. Энакин, как и всегда, повторяет за своим мастером, подгибая ноги. Доверять Оби-Вану было также легко, как и дышать. Тот был мягок, когда надо – строг. И только к его мнению Энакин прислушивался, даже если оно не всегда его устраивало. Оби-Ван вырастил его, наплевав на слова мастеров о том, что он принесёт одни проблемы. И, если бы понадобилось, Энакин отдал бы за него жизнь. Первое солнце лениво и тяжело всходит на горизонте, раскрашивая выцветшее небо алой каёмкой по горизонту, и в его неверном свете всё напоминает сон, один из тех, чей смысл так и не удается разгадать на утро. Эни тоже, кажется, укутан этой утренней дымкой, и Кеноби позволяет себе мгновение понаблюдать, как первые лучики путаются в коротких волосах и цепляются за ресницы, оставляя длинные тени на щеках. – Ты слишком сильно _стараешься_, Энакин. Пытаешься ухватить Силу за хвост, и она ускользает от тебя сквозь пальцы, – Кеноби складывает ладони на коленях, вновь прикрывая глаза, – не думай о Силе. Почувствуй всё остальное. Движение воздуха. Тепло камня под тобой. Мелкие песчинки на коже. Сила есть и в них. Она во всём сущем, даже самом ничтожном и крохотном. Оби-Ван приоткрывает один глаз, наблюдая за эмоциями падавана, а после кидает тому в руки камешек. В руки прилетает маленькая галька, и парень держит её на ладони, вслушиваясь в чужие слова. Почему-то те тоже напоминали молитву. Ту, что можно услышать только в храмах. – Начнём с малого. После ты сможешь медитировать когда и где захочешь, Энакин, так что не относись к этой гальке с пренебрежением, – упирает подбородок в сложенные ладони, чуть наклоняясь вперед, – а теперь опиши мне, что ты видишь и чувствуешь, держа её в ладонях. Когда-то Квай-Гон заставлял Оби-Вана рассматривать песчинку в поисках Великой Силы, и тот долго держал её между пальцев, боясь упустить, пока учитель, наконец, не разразился смехом от его усердия. Но сам Кеноби смеяться не собирается, зная, что только заставит Энакина ерничать, и тогда у них и правда не выйдет ничего путного. Из маленьких, глупых заданий складывается мастерство. И Кеноби более чем уверен, что его Эни справится с каждым. Первое светило поднимается над горизонтом, и маленькая галька будто бы нагревается в его руках, становясь таким же тёплым солнцем. Его личное солнце сидит напротив – смотрит мягко и смешливо, и отвести взгляд от него сложно. Но Энакин послушно прикрывает глаза, не концентрируясь на Силе, но позволяя той самой идти в руки. Глубокий вдох. И выдох. – Чувствую ветер, – тот сдувает с плеча падаванскую косичку, – вижу как он перегоняет песчинки. На изнанке век – будто бы вся вселенная. Он видит, как поднимается второе светило, но то всё ещё за горизонтом. Видит звёзды, что здесь по ночам видны столь ярко. Слышит капель в глубине грота. И маленькая галька в его руках перестаёт казаться столь незначительной. Она встраивается в сложный узор всего мира, испещренный нитями Силы, и Энакин чувствует, как с каждым вдохом Сила будто бы искрит на кончиках пальцев. – Вижу свет… – под веками – яркие искры костра, что они затушили с утра, – вижу тьму… И Тьма не пугает, она зовёт к себе, ласково открывая объятия. Звучит, как тихая колыбельная, знакомая с детства. Но Эни вновь и вновь выбирает другое. Он открывает глаза, видя перед собой своего мастера. И, наверное, неправильно возводить себе кумира. Но пока это позволяет ему остаться на Светлой стороне, Энакин позволяет этому чувству цвести. Оби-Ван не сводит взгляда с лица своего падавана, следит за каждой тенью, что мелькает на нём, за тем, как все ярче солнце очерчивает линии, развеивая эту призрачную дымку сна, принося цвета и детали. Вот уже можно разглядеть светлые веснушки, знакомые, как и звезды в небе родной системы, и напряженную складку между чуть сведенных бровей. Кеноби хочется осторожно разгладить ту подушечками пальцев, призвать расслабиться, но он точно не хочет отвлекать Эни от задания, что сам ему дал. Кеноби дышит в чужом ритме, вслушивается в слова. И куда глубже – чувствует, что главный источник Силы на этой планете сидит напротив, словно тысяча тонких, сверкающих нитей тянутся со всех уголков Галактики, спрядаясь в одну единственную человеческую фигуру, знакомую до последней чёрточки. Словно всё сущее ждет следующий шаг будущего великого джедая. Видение появляется и пропадает, уносится ветром вместе с мелкой песчаной пылью. Пускай. Даже если Энакин Скайуокер – избранный, которому суждено вернуть баланс, для него он всегда в первую очередь будет его Эни. Тьма, что часто вьется темными щупальцами у ног Энакина должна беспокоить, но Кеноби точно знает, что его ученик не отвернется от света, как бы не манила другая сторона. Он видит это в чужих глазах, невозможно ярких в свете поднявшегося солнца. И даже если якорем для Энакина сейчас служит его учитель, значит, так тому и быть. Энакин подсаживается к Оби-Вану ближе, раскрывая ладонь с галькой. Протягивает её Кеноби, а после – тянет чужую ладонь к себе, чтобы та накрыла этот маленький камушек, почувствовав тепло. Оби-Ван улыбается, встречаясь взглядом с Энакином. – Просто замечательно, Эни, я знал, что ты справишься. Запомни это чувство и сохрани в своем разуме. Возвращайся к этой гальке каждый раз, когда состояние медитации будет ускользать... Голос стихает. Ладонь послушно накрывает гальку, и та и в правду нагрелась – то ли от тепла тела, то ли от той концентрации Силы, что через неё прошла. Оби подкладывает вторую ладонь под держащую камешек, будто замыкая этот странный круг, и смотрит на Энакина мягко-мягко, не отводя взгляда таких же светлых глаз, чувствуя себя совсем по-глупому счастливым. Видимо, так и ощущаются успехи твоего любимого ученика. Когда этот момент станет воспоминанием, Кеноби с удовольствием будет заворачиваться в него тихими и прохладными вечерами, как в пуховое одеяло. Прикосновение настолько мягкое, что Энакину хочется задержаться вот так, кожа к коже, подольше. Просто чтобы погреться не в солнечных лучах, а в том, как смотрит на него Оби-Ван. С гордостью и теплотой. Эни склоняется чуть, тянет ближе чужие ладони, удерживающие его, и касается губами костяшек в совершенно невинном поцелуе. В том, за которым скрыто куда большее, чем он пока может сказать. Словно вся вселенная сужается до размеров одной скалы, на которой они умостились. До чужого дыхания, столь близкого и родного, что Энакин не может представить, как то оборвётся хоть когда-нибудь. Кожа под губами тоже тёплая, как та галька, что находится у них в руках. И парень покрывает чужие руки короткими поцелуями, словно желая отблагодарить за все те долгие часы обучения, что Оби-Ван возился с ним. И за то, что позволял ещё. Губы прослеживают путь до запястья, мягко прихватывают вкусную кожу. И Энакину кажется, что вся вселенная находится в руках у Оби-Вана. Он поднимает почти пьяный взгляд на чужое лицо, не смея отвести его. Словно происходящее тоже своего рода медитация. Поцелуй должен обжигать, но он лишь приносит тепло вслед за лучами, скользит по коже солнечным зайчиком. Оби-Ван старается дышать размеренно, чтобы не отвлекать падавана, чтобы подавать пример, как и должен. Словно хоть так он сможет оправдать самого себя в том, что позволяет расцвести робкому юношескому чувству. Он не смог бы и иначе, не смог бы так сломать своего ученика, привязавшись и полюбив его куда больше, чем должно мастеру. Они дышат почти синхронно, словно единый организм, продолжение друг друга. Кеноби держит чужой взгляд, мягко и чуть рассеянно смотря в ответ, и самыми кончиками пальцев поглаживает чужую кожу, выводя плавные, путанные линии, словно намек на скупую ласку в ответ. Оби-Ван не может позволить себе большее. Глубокий вдох. Выдох. Взгляд цепляет несколько родинок на чужом лице и они, кажется, складываются в особенное созвездие. Вся вселенная будто бы на ладони, и для этого не приходится взывать к Силе. Энакин тянется вперёд, свободной рукой, не спрятанной в кольце чужих, к лицу мастера. Следом тянется и сам, чтобы прикоснуться губами к родинке, словно так пытаясь дотянуться до звёзд. Он прослеживает каждую, внимателен к деталям, как его и учили. Только губы обходит стороной, не зная, можно ли. Кеноби не пытается увернутся, когда Энакин тянется к нему, но дыхание замирает между двумя ударами, когда теплые губы касаются щеки. И снова, в непонятном случайном маршруте. Непонятном, пока Оби не вспоминает собственное отражение в зеркале. В груди зарождается смех, легкий и искрящийся, как поднимаемый ветром песок. Кеноби легко, смешливо улыбается, подставляя лицо под касания. Он был почти уверен, что Энакин его поцелует. Это стало бы куда большей проблемой, обострением той, что уже есть. Оби-Ван твердит это про себя снова и снова, но, кажется, какая-то его часть, та, которую он никогда не слушает, была бы рада такому исходу. Та часть, что хотела бы оставить Энакина рядом с собой. Теплые лучи становятся жарче, и Оби-Ван видит восход второй звезды в отражении голубых глаз, слишком близких сейчас. – Уже второй рассвет, – непривычно тихо и едва размыкая губы, – закончим с медитациями на сегодня, Энакин. Ты прекрасно справился.

***

К занятиям вне они возвращаются ближе к вечеру, когда песок еще дышит остывающим жаром, но солнца не пытаются сжечь их заживо. Загар всё равно прилипает к коже тонкой вуалью, словно пустынная планета старается забрать их себе, или оставить часть себя в них самих. Они стоят на пустоши, не так далеко от их временного жилища, и осколки гор обступают их со всех сторон, словно причудливые каменные леса или руины древних исполинских зданий. В руках у Оби-Вана нет оружия, даже одного из тех деревянных шестов, что они взяли с собой. Нет и накидки – предплечья и шею покусывает ещё не остывший ветер. Вечернее солнце почти не обжигает, лишь слегка согревает кожу, уже почти привыкшую к температуре планеты. Энакин внимательно слушает своего мастера, стараясь не слишком часто отвлекаться взглядом на чужую шею, не скрытую тканью одеяний. Стоило отдать Оби-Вану должное – к подготовке своего падавана тот и правда подходил с большой ответственностью, не упуская ни одного аспекта обучения. Даже тех, что на первый взгляд, кажется, и не были необходимы. – Ты должен понять, падаван, в этом смысл каждого дня здесь – ты куда больше и куда сильнее, чем световой меч и трюки с Силой. Кеноби расправляет плечи, чуть шире ставит ноги. – Рукопашному бою нельзя научиться за раз, но я уверен ты и без меня кое-что знаешь, верно? – Короткий смешок, потому что Кеноби точно знал, что Энакин не раз влезал в драки, пока его мастер не видел, – следи за движением тела. Парень тушуется, слыша чужие слова. Он и правда был неплох в рукопашном бою, пусть и все стычки у него происходили исключительно на эмоциях. И от того иногда становилось стыдно. Энакин не раз и не два слышал, как другие мастера жалели Оби-Вана, которому достался такой падаван. Что после смерти Квай-Гон оставил своему ученику не только чувство утраты и безграничную боль, но и “такой подарок”. Джедай должен уметь контролировать свои эмоции. Но подобное оставалось для Энакина проблемой. Он ввязывался в драки с другими падаванами, те часто попадали под “горячую” руку не только на совместных тренировках. И оставалось вопросом, почему Оби-Ван до сих пор возился с ним. Возился и объяснял. И сейчас Энакин старается уследить за чужими движениями. Кеноби уходит чуть влево, и, уместив ладони на плечах своего ученика, почти роняет того подсечкой, заставляя потерять равновесие. Быстро и точно, скупыми движениями, что выучены до автоматизма. И придерживает Эни, не позволяя тому упасть. И всё равно Энакин не понимает в какой момент горизонт оказывается завален, а он – в чужой хватке, что возвращает его в вертикальное положение. Всего мгновение, совсем короткое по меркам вселенной. Но и его хватило бы, чтобы Энакин оказался на земле. И в настоящем сражении это могло бы принести большие проблем. Может, даже, пару отрубленных конечностей. С ситхами всегда приходилось тяжело. – Ты можешь действовать на эмоциях, но они всегда проиграют навыкам. Сосредоточься и попробуй отразить следующее. Джедай не стремится и правда нанести урон, контролируя каждое движение, и сжатая в кулак ладонь всегда замирает перед тем, как коснуться чужого тела. Это далеко от классического воспитания джедаев – кулаки всегда считались последним из вариантов защиты, недостойным рыцарей, но Оби-Ван должен быть уверен, что Энакин сможет себя защитить, даже если потеряет оружие и не сможет прибегнуть к помощи Силы. Сейчас Энакин понимает, что уроки, которые преподаёт ему Оби-Ван, однажды спасут ему жизнь. Глубокий вдох. Энакин внимательнее следит за чужими движениями в этот раз, и кулак, летящий в его сторону, парень блокирует предплечьем, уводя тот от своего лица. Цепляется второй рукой за ткань чужой одежды, резко подтягивая ближе и ставит подножку, пусть всё ещё не желая навредить своему мастеру больше, чем необходимо. И всё же драться на эмоциях было легче, чем осознанно. – Простите, мастер, – Энакин всё ещё держит Оби-Вана за одежду, но тут же наклоняется ближе, аккуратно подхватывая под талию, чтобы не порвать одеяния, – не думаю, что в настоящем бою будет время на раздумья. Его удар отражают, и Кеноби удивленно выдыхает, когда ему ставят подножку в ответ, да так, что он теряет равновесие, едва удержавшись от использования Силы. Энакина никогда не стоило недооценивать – несмотря на поспешность в решениях и вспыльчивость его ученик по-настоящему талантлив, и однажды станет джедаем, на которого можно будет равняться. – Я в порядке, Энакин, тебе не стоит так беспокоиться – я достаточно крепкий, ты не сможешь мне навредить, – джедай осторожно выпрямляется, посмеиваясь, и они так близко, что Оби-Ван может разглядеть крапинки в радужке чужих глаз, – и принимать решения в бою придётся куда быстрее, но это не значит, что думать и вовсе не надо. Оби-Ван и не заметил, как быстро вырос его падаван – приходится чуть задирать голову, чтобы держать зрительный контакт. Вдох, разделенный на двоих. Кеноби подается ближе, перенося вес на выставленную вперед ногу, а после легко выныривает из объятий, совсем не подходящих для тренировки рукопашного боя. Набирает дистанцию, коротко и весело улыбаясь своему ученику, но только для того, чтобы сделать ещё один выпад, подначивая продолжать. Это не драка, скорее сложный танец, построенный на импровизации, сближениях и отступлениях, приправленный настоящим азартом от боя, даже если тот тренировочный. Кто-то бы точно поставил под сомнение способы обучения Оби-Вана, но он знал, что они единственно верные для его ученика. – Не зевай, падаван. Следи за правым боком. Как и при сражении на мечах, открываться опасно. От быстрой, напряженной тренировки быстро взмокает лоб, и Кеноби приходится отвлечься, чтобы откинуть прилипшую ко лбу прядь – всё же пора укорачивать сильно отросшие волосы. Оби-Ван не собирается играть в поддавки, но сознательно дает Энакину возможность подумать, как и куда бить, пока его мастер так опрометчиво отвлекается. Маленькая победа поможет обучению, и джедай более чем уверен, что его ученик сообразит, как нужно поступить. Тренировка быстро становится выматывающей, но Энакину нравится этот своеобразный танец, где они оба не уступают друг другу. Подобное обучение ему нравилось куда больше, чем медитации или заучивание правил Кодекса, который больше для него был схож с рекомендациями. Рекомендациями, которые он не всегда был готов слушать. В ночной темноте Оби-Ван кажется ещё ярче, светлее. Словно самая приметная звезда на небосклоне. Или во всей галактике. Белые одеяния на самого же Энакина так и не получилось надеть – тот упрямился, словно юнлинг. И в этом Оби-Ван опять пошёл ему на уступок. Один из десятков. Светила садятся за горизонт, и это свидетельствует о том, что тренировки на сегодня завершены. В подобной темноте продолжать без применения Силы всё равно, что пытаться действовать наощупь. И сейчас подобное явно не было необходимостью. Они возвращаются неторопливо, тихо переговариваясь между собой. И в холодном свете лун Энакин не может отвести от своего мастера взгляда. Его образ кажется совсем призрачным, истоньшившимся, и Скайуокер иногда боялся, что он и вовсе исчезнет, как исчезла из его жизни мать, приходя лишь во снах. Подсвечиваемая клонящимися к горизонту светилами со спины, фигура его ученика кажется совсем тёмной, резко очерченной, и Кеноби приходится чуть щурить глаза, чтобы разглядеть лицо его Эни, запомнить в этом моменте. Никому неизвестно, какие карты выложит на стол судьба, но воспоминания навсегда останутся с Оби-Ваном, как самое дорогое из сокровищ. Солнца падают за горизонт, как бывает только в море или в пустыне, одно за другим, словно связанные друг с другом невидимыми путами. Энакин сливается с подступающей темнотой, и в этом и правда можно найти пользу тёмных одеяний. Они оставляют шесты в гроте. И идут в его глубь, туда, где слышится редкая капель. Естественное скопление воды выглядит красиво: в подобных местах Эни бывал крайне редко, но если он мог оценить красоту другого человека, то красоту природы оценить ему также было по силам. Взгляд ведёт по пологим стенам, и ему кажется, что те чуть светятся, то ли отражая свет водной глади, то ли покрытые светящимся мхом. На этом он не зацикливается, куда более внимательный к другому. Грот встречает их запахом остывших углей и привкусом осевшей на сводах росы, чуть землистым и свежим. После долгой тренировки прохлада воды кажется даром. Оби-Ван осматривает умытые натекшей водой стены будто впервые – воспоминания истерлись со временем, истончились, словно старые страницы. Сейчас поверх них – новые, и Кеноби надеется, что они не поддадутся тлению, что эти останутся с ним. Одежду они оставляют на берегу. И вода оказывается достаточно тёплой, пусть от её температуры по коже всё равно разбегаются мелкие мурашки. Энакин опускается в неё резко, тут же ныряя с головой, отчего топорщащийся ёжик волос приминается. После напряжённого дня тренировок подобное место и правда хорошо расслабляло. Энакин довольно выдыхает, возвращая взгляд к своему личному светилу. И он правда надеется, что прохладная вода не позволит румянцу расплыться по лицу. Джедай спускается в воду плавно, опираясь на бортик, почти не встревожив воду, и коротко смеется, когда Энакин поднимает облако брызг. Воды оказывается меньше, чем он помнил – на дно можно легко встать ногами, и вода едва ли дойдет до плечей. Для его долговязого падавана и того меньше. Оби-Ван не торопится плескаться, пусть и не одергивает Эни – умывает лицо, смывая колючий пот, зачерпывает воду в ладони, чтобы намочить волосы, и те тут же липнут к шее и плечам, кончиками опускаясь в воду. И правда, кажется, слишком длинные. – Нам повезло, что здесь есть пресная вода, – смешливо улыбается, замечая, каким довольным выглядит его ученик. Довольным и похожим на встрёпанного птенца, – иначе пришлось бы терпеть еще одно лишение, совсем не закаляющее дух. Оби-Ван опирается о каменный бортик, прикрывая глаза, и позволяя жару, что накопился в теле за день, раствориться в прохладе воды. Чужие волосы намокают, и Энакин ни секунды не раздумывает, точно зная, что в будущем отрастит свои собственные по примеру учителя. Он был уверен, что его точно посвятят в рыцари-джедаи, что бы не говорили другие падаваны. Как бы не говорили о том, что “проблемный Энакин” останется в падаванах вечно или его и вовсе выгонят из Ордена. – Мне не привыкать к лишениям, но всё же куда приятнее, когда все есть под рукой, – потому что, даже несмотря на то, что хозяин обходился с ним куда лучше, чем мог, маленький Эни оставался рабом, который получал куда меньше, чем мог бы. Он постепенно подбирается к мастеру: не в желании оттеснить, но в попытках быть ближе, как и всегда. Чужие слова укалывают, но лишь слегка, привкусом старых мыслей – в те времена, когда Энакин только попал к нему в ученики, Оби-Ван едва ли мог быть к нему достаточно строг в приучении к аскетизму. Он знал о рабстве, как о чём-то далеком, что не касалось сводов джедайских храмов, что было далеким неистребимым злом. И Кеноби, наравне с изматывающими тренировками, старался дать Энакину то, чего тот мог быть лишен. Тот не был привередливым, ничего не просил сам, но Оби-Ван сам порой дарил какие-то безделушки или сладости, что удалось купить в перерывах между миссиями. Это не одобрялось, и, возможно, стало отправной точкой попустительства, которое он всё чаще позволял. Но, в конце концов, джедай пообещал заботиться об Энакине. И заботился, как умел. – Сон сегодня должен быть крепким, после такого насыщенного дня. Оставим чтение джедайских учений на другой вечер. Похоже, он и правда был не самым лучшим мастером. Зато, кажется, не прививал отвращение к чтению, за исключением чтения Кодекса, над которым его Эни почти всегда засыпал. Оби-Ван выглядит расслабленным, и Скайуокер позволяет себе немного задержаться взглядом на этой картине. На том, как разгладилась складка между чужих бровей. Та, кажется, навсегда залегла там, с тех пор, как Квай-Гон поручил Кеноби обучение маленького Эни. Тот с того времени вырос. Он на голову возвышался над джедаем, но не смел смотреть на него свысока, пусть собственное упрямство иногда и выглядело, как гордыня. На Оби-Вана Энакин всегда смотрел с восхищением. И сейчас взгляд скользит по чужой коже, покрытой загаром. По плечам, покрытым редкими веснушками – очередная деталь, которая отложится в памяти Энакина куда лучше, чем заветы джедаев. Он не удерживается, вновь и вновь, а может и не желает отказываться от того, что происходило между, и тянется вперёд, чтобы наклониться ближе, коснуться губами этих самых веснушек. Словно все звёздное небо на теле Оби-Вана Энакину хотелось слизать. Кеноби чувствует колебания воды рядом и выныривает из потока собственных мыслей, куда менее спокойных и прозрачных, приоткрывая глаза и цепляясь взглядом за от чего-то оробевшего ученика. Или уставшего после долгого дня – Оби не мог его осуждать. Как не может осудить, одернуть своего падавана, хотя должен, когда теплые, чуть потрескавшиеся от горячих ветров губы оставляют первое касание на изгибе плеча. Каждое чужое движение – по-юношески робко, невинно почти, и Оби-Ван не отталкивает, позволяя быть ближе, пока Энакину это нужно. И это тоже – изломанная забота. Энакин мягко касается пальцами чужой талии, но не более – даже мысли не допускает, потому что и от этого кончики ушей загораются ярче солнц. Губы смещаются на ключицу, чуть прихватывают кожу, но не до следов. Подобное Энакин бы не позволил себе. Не сейчас, пусть желание и возникало. Пометить то, что по праву было его. Ещё один поцелуй – в чужой подбородок, скрытый колючей бородой. И Энакин не успевает подумать прежде, чем коснуться губ. Совсем невинно, но и от этого перед глазами сияют звёзды. Тихий выдох в ответ на куда более смелые касания, и уставшее тело легко расслабляется в тепле и близости чужого, переставая держать ситуацию под котролем, давая волю действиям падавана, пока Кеноби знает, что от них ожидать. Или не знает, потому что поцелуй заставляет сердце пропустить удар. Он должен отстраниться, объяснить, что подобное запретно для джедаев, и они оба пожалеют об этом в последствии. Но касание настолько трепетно-нежное, словно Эни и сам пугается своего порыва, и Оби-Ван не может вот так с ним обойтись. И потому не отвечает, но чуть склоняет голову к плечу, так, чтобы не сталкиваться носами. Сквозь полуприкрытые глаза – отсветы на стенах пещеры, тусклые водные блики и трепет чужих ресниц. Чужие губы чуть колят, горчат от соли оставшегося пота, но кажутся лучшим, что Кеноби когда-либо пробовал, словно подарок, или благословение, или вознесенная молитва, что навечно затеряется в потоках Силы. В полумраке – лишь одно дыхание на двоих.