С возвращением

Аой выныривает из сна в реальность и осознает три вещи одну за другой. Во-первых, она проспала; все ее планы проснуться с восходом Солнца и как можно раньше приступить к своим обязанностям канули в небытие, потому что в комнате слишком светло - и полдень уже был явно ближе рассвета. Во-вторых, у нее нет никаких дел; она не в Поместье Бабочек, ей не надо готовить завтрак на шестерых, больные ее не ждут. Она - в пустой гостинной дома Иноске, где есть только ирори, футон и два ничирина, стоящих в углу без особой на то причины, как дань привычке. В-третьих, она упирается носом в горячую грудь хозяина поместья - тот, конечно же, как обычно полураздетый - и рукой его обнимает, и ногу на него закинула, будто все ей здесь теперь можно. И, самое главное, Хашибира, обычно с трудом находящийся на одном месте в состоянии бодрствования, послушно лежит и только с волосами ее почти невесомо играет пальцами. Пальцами, которые вчера… вчера… Аой дергается, и каждая ее мышца в теле отзывается такой ноющей болью, что стон сам собой вырывается. Иноске в ответ издает странный звук, полувздох-полусмешок. - А надо было чаще тренироваться, сама виновата. Хорошо, что я этот вопрос в свои руки взял. В свои руки он был готов взять многое - вчера она в этом в очередной раз убедилась. Канзаки, задерживая дыхание, медленно подтягивает к себе ногу, убирает с его груди ладонь и переворачивается на спину. Все тело горит. - И тебе доброе утро. Который час? Она не видит, но чувствует, как Хашибира пожимает плечами. - Понятия не имею. Выспалась? Аой невнятно мычит в ответ и трет глаза. Когда она снова видит перед собой, Иноске опять нависает над ней, опираясь на локоть - как накануне. И улыбается - опять очень самодовольно. - Хорошо спалось? Щеки горят. Аой толкает его в плечо, кривится от того, как стрельнула мышца от резкого движения, и без особой грации выползает из футона. Хашибира же изворачивается, как змея, одним движением сам встает и таким же быстрым движением ее к себе подтягивает, она только успевает ногами перебирать вслед за телом. И локоть не отпускает - смотрит на нее в кривой усмешке, пока она отчаянно краснеет с каждой секундой все больше и больше, и изощренное удовольствие от этого слишком явно получает. - Сколько времени? - спрашивает Аой совершенно забыв, что только что уже задавала этот вопрос. Хашибира только шире усмехается. - А какая разница? Действительно. Канзаки оглядывает комнату и осознает, что в этом доме нет даже часов - лишнее это, Хозяин Горы живет под девизом “и пусть весь мир подождет”... Аой очень неловко. В темном додзё все казалось естественным, самим собой разумеющимся, плавным и очень желанным; но при ослепляюще ярком дневном свете воспоминания начинали играть совершенно другими красками - скандальными, запрещенными и нетерпеливыми. Иноске этого не понимает; все эти “глупые” и “никому не нужные” ограничения общества ему чужды, ведь у него только два ориентира - выживание и свои собственные желания, а остальное уже не вторично даже, а третично. Он смотрит на нее и явно немного теряется, но так старается не подать вида - потому что не находит у нее на лице ожидаемой улыбки, не видит одобрения во взгляде. Только стыд. - Голодный? - отворачивается от него Канзаки, пытаясь спасти ситуацию. Она не хочет его расстраивать, он не виноват - он же ее ничего делать не заставлял; но собрать себя воедино у нее не получается. Хашибира издает в ответ невнятный набор звуков и отпускает ее локоть. У Аой не получается даже придумать, что приготовить на завтрак: мысли путаются, наплывают одна на другую и никак не хотят выстраиваться в последовательную цепочку. Она разбивает яйцо вместо того, чтобы сварить его полностью, открывает соленья, которые хотела только переставить на полку повыше, замачивает рис, хотя пять минут назад планировала разогреть суп и решить вопрос малыми усилиями. В конце концов, все еще прячась на кухне и не желая выходить к ирори, у которого остался задумчиво сидеть Хашибира, она бросает в котел случайный набор овощей и заливает все тем самым разбитым яйцом сверху - и так сойдет, она явно не в состоянии готовить что-либо сложнее. Иноске на ее еду все равно еще никогда не жаловался. Он никогда всерьез ни на что не жаловался… Аой ест молча, смотрит только на свою миску и всеми силами старается не обращать внимания на направленный на нее почти неподвижный взгляд хозяина дома, который умудрялся жевать, не глядя в свою тарелку. Ей нужно что-то сказать, как-то разрядить обстановку - чем больше она молчит, тем хуже все становится, а Хашибира и подавно не знает, что говорить - да и откуда ему знать, и это тоже не его вина… - Что хочешь сегодня делать? - спрашивает он, нарушая беспокойный поток ее мыслей. И делает только хуже, потому что Аой сначала смотрит на него с благодарностью за помощь в начале разговора, радостно готовая ответить - а потом понимает, что ответа-то не знает. Она всегда делала то, что надо - готовила, стирала, лечила, слушала, помогала, снова готовила и снова стирала - и в круговороте обязанностей у нее времени на себя почти не оставалось. Даже с появлением в ее жизни Иноске - раньше виделись они урывками, и потому она с радостью за ним следовала и только разделяла его идеи, если они не граничили с безумием. И сейчас вопрос, такой простой - гораздо проще чем те, которые крутятся у нее в голове все утро - ставит ее в тупик. Она молчит уже слишком долго, и надо хоть что-то сказать. - Прибраться на втором этаже, - почему-то выходит сильно тише и больше похоже на шепот, чем на уверенный ответ. - И в кладовой надо бы порядок навести, в додзё тоже еще пыльно немного было… К концу фразы у нее получается достаточно убедительно - хорошо она придумала, замечательно просто, и польза от нее будет! - но бровь Иноске ползет вверх, будто она говорит самую большую в мире глупость. - А если получше подумать? - Аой снова упирается взглядом в уже пустую миску. - Только не говори, что предел твоих желаний - убираться, ни за что не поверю. Она фыркает в ответ, потому что ей тоже немного смешно - и чувствует себя еще более жалкой. Канзаки сначала хочет по привычке спросить, что хочет делать он, но вовремя себя одергивает - Хашибира обязательно ответит что-нибудь неприличное или пошутит про вчерашнее, или опять потащит ее в додзё - она не готова так рисковать и давать ему лишний повод сделать ситуацию еще хуже, чем она уже есть. - Помыться бы, - признается Канзаки и сама себя мысленно хвалит - еще одна хорошая идея, безопасная и полезная. Но на целый день не хватит, надо добавить что-то еще. - И по лесу погулять… можем? Аой даже не знает, почему она его спрашивает и ищет поддержки - но Иноске кивает, и от этого становится чуть легче. Он сам заметно расслабляется, напряженная усмешка перестает быть такой неподвижной на его лице, и взгляд сразу же становится мягче - и Аой чувствует укол вины, потому что Хашибира слишком явно хотел от нее любого подтверждения того, что она просто все еще хочет рядом с ним быть - и скорее всего согласился бы на все что угодно, даже снова идти на рынок. - Я пойду, наберу воду, - по-хозяйски заявляет Иноске и оставляет ее в очень нужном ей сейчас одиночестве. Аой закрывает лицо руками и несколько минут пытается собраться с мыслями, прежде чем пойти мыть посуду. Безуспешно. Хашибира пропускает ее вперед - никакие убеждения про то, что хозяину дома положено мыться первым он и слушать не желает, ведь из них двоих не он “разваливается на части” - Аой тоже с ним уже не спорит понапрасну, послушно закрывается в отдельной пристройке и сидит неподвижно еще какое-то время, прежде чем снять с себя одежду. И ахает: она до этого не замечала, что все ее руки и ноги покрыты сине-розовыми пятнами от боккена - зрелище, привычное для любого охотника, но которого она не видела на себе уже несколько долгих лет. На плечах тоже были следы - и совсем, совсем не от деревянного меча… Хашибире досталось отличное поместье, но едва ли он даже мог начать догадываться, насколько ему повезло - или с каким вниманием Господин Убуяшики подошел к вопросу его награды за службу. Все в имении было подобрано специально под него - и удачное расположение дома, затерявшееся в лесу, но при этом близкое ко всем его друзьям и товарищам, и достаточное пространство для того, чтобы и тренироваться, и начать строить спокойную, размеренную жизнь в ногу со временем. Даже ванная - вместо привычной небольшой бочки здесь были большая печь, явно выполненная на заказ, и купальня, напоминающая небольшой онсен - и как можно больше похожее на то, что будет более привычно Иноске, а не что принято иметь в таких домах. Может быть, много лет назад это поместье когда-то и принадлежало одному из Столпов, но оно явно подверглось кропотливой работе и улучшениям, прежде чем быть переданным новому и последнему своему хозяину. Аой улыбается, коснувшись пальцами кипарисового бортика ванной - на ощупь дерево было мягким, теплым и очень приятным; даже в таких мелочах прослеживалось усилие и забота. Иноске все это заслужил, и ей хотелось бы, чтобы он сам тоже смог оценить, а не только игнорировать существование дома - но у Хашибиры свои категории и свои понятия, которые она до сих пор не всегда понимает и, возможно, никогда до конца не поймет. Канзаки спешно смывает с себя всю грязь и пот последних двух дней - и опять думает про все, что произошло накануне - прежде чем перелезть через бортик и погрузиться с головой в прохладную еще воду. Мышцы ноют в ответ на смену температуры, но коже, наоборот, это приносит облегчение; Аой сжимает зубы, зябко трет плечи и снова рассматривает на себе следы вчерашнего вечера. Выглядит все сумбурно - ни капли женственности, ни капли сдержанности, ни капли силы даже - но уже не так пугающе. Может быть, имеет смысл в ближайшие дни прикрыться кимоно подлиннее, потому что едва ли это красиво. Канзаки рассматривает тело, на котором синяков меньше, чем на конечностях - но даже так оно не сильно уж и симпатичнее всего остального - такое же худое, тонкое и бледное. Совсем не сравнится с Госпожой Канроджи - вот уж кого природа ничем не обделила. Или Канаэ - она была такой женственной, плавной и мягкой, даже двигалась при простой ходьбе, словно в танце... И что он в ней такого нашел? Может быть, она просто была первой, к кому он попытался подойти, а она так отчаянно в него вцепилась в ответ, что Иноске решил плыть по течению и смотреть, куда это приведет? И куда это приведет? Аой вздыхает и снова погружается с головой, насколько хватает ее дыхания - не так уж и надолго относительно остальных - и, вынырнув, складывает грязную юкату несколько раз, чтобы подложить под голову, закрывает глаза и пытается расслабиться. Дрова под ванной потрескивали убаюкивающе. Вода постепенно прогревалась, принося облегчение мышцам, которые уже отвыкли от избиения боккеном. Глаза слипались. Аой зевает и позволяет себе отдохнуть ещё, хотя бы сегодня. В конце концов, ей не надо готовить на шестерых. И пациенты ее не ждут… это редкость. Аой просыпается от стука, с которым открывается сёдзи в предбанник - и только успевает выудить из-под головы смятую юкату и прикрыться ей прямо в воде, потому что через секунду Иноске уже бесцеремонно заходит, сжимая обеими руками дрова, и голос его разрезает тишину и покой влажного воздуха: - Угли скоро перестанут гореть. Не утонула тут еще? Аой сонно моргает, прижимает руками ткань к груди и животу и даже не успевает возмутиться вслух: Хашибира садится на пол, открывает дверцу печи и начинает голыми руками копаться где-то под ванной - она чувствует вибрацию котла бедром. - Ты что творишь? - запоздало говорит она, когда тот заканчивает и довольно отряхивает ладони - ей все еще видно только его макушку. - Предупреждать же надо. Хашибира появляется в поле ее зрения, снова со свойственной ему усмешкой, и кладет подбородок на кипарисовую отделку, которую она только недавно сама себе нахваливала - сейчас же очень хотелось, чтобы это был острый репейник. - И тебе пожалуйста, - так передразнивать он явно от нее научился. - Чего напряглась-то вся? Канзаки качает головой недовольно, сбрасывая негу - сна теперь не было ни в одном глазу. - Не напряглась, просто… напугал, - не очень убедительно врет Аой и отводит взгляд. - Спасибо. Хашибира от благодарности весь преисполняется - добрыми словами он подкупается почти также легко, как и едой - опускает руку в воду, чтобы смыть сажу с пальцев, и удивленно произносит себе под нос: - Теплая. И в этот момент Канзаки шестым чувством понимает, что этой самой ванной он, возможно, никогда еще сам не пользовался. - А как ты мылся здесь до этого? - осторожно спрашивает она, чтобы снова заполнить тишину - выгонять его после того, как он сам решил поухаживать и принести дрова, было неловко. - В озере здесь… недалеко, - тихо говорит Иноске, и звучит, почему-то, стыдливо - будто сейчас ему впервые неудобно от того, что он ко всем этим человеческим вещам не привык. - Так было быстрее... неважно. Ты чего зажалась? Аой дергается от напоминания и чувствует, как кровь приливает к щекам. - А ты почему без стука заходишь? Нельзя, я же здесь… - спит, - моюсь. Хашибира смеется только в ответ, будто она опять глупости какие-то рассказывает. - Да ладно тебе, нечего стесняться, - и прищуривается опять хитро, будто задумал что-то. Знает она, что он задумал! Канзаки сжимает ткань юкаты еще сильнее и ноги скрещивает, только бы ничего не всплывало. Иноске все равно рукой тянется, и она лишь возмущенно говорит громче, чем нужно: - Иди отсюда! И это только больше его раззадоривает. - Я там все уже вчера видел, не прячься. Аой не успевает ему сказать, что ничего он там вчера не видел, и темно было, да и вообще, что он знает в этой жизни - потому что Иноске хватается пальцами за ткань у ее плеча, только шире усмехаясь - и прежде чем она себя может остановить, - Не надо! Лесная зелень в его глазах покрывается ледяной гладью, тень от челки ложится на зрачок иероглифом, а волосы вместо синевы отдают медью она поднимает тысячу брызг, оставляя у него в ладони юкату, сжимается в противоположном углу такой маленькой теперь ванной и беспомощно обнимает себя за плечи. И спустя несколько мучительно долгих секунд понимает, что смотрит на него с таким же ужасом, как столько недель назад в своей комнате. И что ничего не изменилось - она столько времени бродила, трепыхалась, боролась сама с собой только для того, чтобы вернуться в ту же точку, откуда все и началось. Иноске смотрит на нее уже не растерянно - он теперь все понимает - и поэтому боли у него во взгляде в десятки раз больше. Вода уже горячая, и пар от нее поднимается так, что в легких почти оседает; но Аой все равно чувствует, что ей холодно. Он ведь думал, что все плохое уже позади - что вчера они победили, и дальше будет только лучше и легче - и поэтому ему сейчас еще больнее, еще неожиданнее и еще безнадежнее. Ей тоже так хотелось верить, что все, наконец, закончилось. - Я не хотел, я… я забыл, - почти шепотом говорит Хашибира, отводя взгляд, и от гримасы на его лице - и от отчаяния - Аой очень хочется беспомощно плакать. Он оставляет ее юкату в воде, быстро встает, пятясь, неловко упирается в противоположную стену спиной и спешно и неуклюже поворачивается, чтобы уйти уже в правильную сторону. У него тоже нет больше сил - и поэтому он не может с ней здесь оставаться, не может на нее такую смотреть, не может больше терпеть. И Аой все прекрасно понимает. Он сейчас уйдет; и опять спрячется от нее в лесу, где она его сама никогда не найдет, и будет искать хоть немного спокойствия в привычной ему среде - и вряд ли в этот раз вернется даже к ужину. Он сейчас уйдет; и кто знает, о чем он будет так долго думать наедине с собой, кого будет винить, как именно себя уничтожать изнутри - и, как всегда, никому-никому об этом не скажет. Если он сейчас уйдет, то все было зря. Аой собирает все силы, что у нее только есть, отталкивается от горячего дна ванны, поднимая волну, неуклюже переваливается через бортик и одной рукой ухватывается где-то между его запястьем и локтем - до чего дотягивается - и сжимает пальцы так сильно, как никогда не сжимала даже меч. - Не уходи, - вода выплескивается ему под ноги, и одна штанина теперь почти насквозь мокрая. Опять все из-за нее. - Пожалуйста, останься. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста! Иноске громко вздыхает, перехватывает ее под плечо и молча оттаскивает обратно в ванную, в которой она одной лишь ногой еще оставалась. Аой цепляется за его штанину второй рукой тоже, сильнее, чем она когда-либо цеплялась за свою жизнь, и упирается лицом куда-то в голый, горячий живот. - Пожалуйста! Мне так жаль, я не хотела. Ей так бесконечно стыдно перед ним. Но если он сейчас уйдет, она никогда не сможет больше вдохнуть. Хашибира молча переносит ее и сам переступает через бортик, не обращая внимания на хакама, которые в горячей воде тут же липнут к его ногам. - Дай мне уже сесть - захлебнешься. Аой послушно отдирает лицо от его живота, но не отпускает ни его руки, ни штанины - Иноске снова тяжело вздыхает и медленно опускается в углу, оставляя все возможное пространство ванной свободным. Для нее. Опять. Но в этот раз Канзаки пересиливает себя и залезает к нему на колени, чуть не соскальзывает и не бьется головой о дерево в процессе, и прячет лицо у него на плече - только бы он не ушел. - Извини меня, пожалуйста, я хочу, но я не знаю, мне так жаль, я не хотела, - Аой не может остановиться и бормочет мало связанные между собой вещи, только бы заполнить мертвую тишину между ними, и воздуха ей не хватает, чтобы все сказать - и мысли опять не складываются вместе. Хашибира подхватывает ее под лопатками, придерживая, и ждет, когда текущий на него поток ее сознания замедлится и позволит ему вставить хотя бы слово. - Хорошо. Хорошо, только перестань извиняться. Просто… помолчи. Пожалуйста! Для того, чтобы он остался, ей не нужно было ничего говорить и не надо было так отчаянно держать; ему было бы достаточно взгляда, которого она на него до сих пор так и не подняла - и от этого Иноске было невыносимо. Они слушают тишину долго; Аой позволяет себе расслабить сжатые в спазме мышцы только тогда, когда убеждается, что Иноске действительно уходить никуда не собирается. Хашибира больше ничего не говорит - потому что, в очередной раз, что он может сказать? В какой-то момент Канзаки понимает, что сидеть в этом молчании становится невыносимо. - Мне так жаль, правда, я… На что Иноске откидывает голову назад и с громким стуком бьется затылком о деревянную стену - даже лицом не кривит на это - и устало прикрывает глаза. - Если ты еще раз попросишь прощения, я тебя здесь же и утоплю, - Канзаки выпускает нервный смешок в ответ, и, немного подумав, Иноске неуверенно добавляет. - Я не… я… просто скажи мне, что делать. Как же он устал, в каком же он отчаянии, если он спрашивает. Аой поворачивается в его руках, поднимая рябь на воде, облокачивается спиной ему на грудь и нервно перебирает пальцами ткань штанов, которая в воде похожа на темные водоросли - смотреть на него она все еще не может. Потому что она тоже не знает. Предыдущая стратегия Хашибиры была хорошей: неожиданная для него осторожность и терпение, попытки, попытки и еще раз попытки - и все лишь для того, чтобы почти не сдвинуться с места. Иноске послушно на нее не давил, ждал, когда она сама будет готова, как ребенка взял за руку и показал, что все не так страшно, как она себе представляет, и что все может быть лучше и приятнее, чем она могла думать. И даже это не помогло. Что еще он может сделать? Кроме того, как сдаться. “Напролом идти” - думает вдруг Аой, и сама себе удивляется: вот они, плоды времяпрепровождения с Иноске, его философия теперь пускает в ней корни. - Продолжать идти напролом и не останавливаться несмотря ни на что, - все же озвучивает Аой единственную пришедшую ей мысль, чтобы Хашибира тоже посмеялся. Тот не смеется, но иронию улавливает, и отвечает ей быстрее, чем она ожидает - как будто ему и думать над этим не надо. У него в жизни, в отличии от нее, все просто. - Это я умею. Этого должно хватить, потому что больше ни ей, ни ему нечего предложить и нечего добавить. Аой поворачивает шею, касается губами его скулы осторожно, до куда дотягивается - и тот приоткрывает один глаз чуть заинтересованно. - Давай тогда… целоваться? Иноске усмехается - почти легко, почти весело, почти как раньше. - Давай. Если у Хашибиры существовала какая-то своя шкала осторожности, то он явно уже за нее перешел десять раз. Он не просто ее не трогает, он почти не двигается, почти не дышит; Аой не может его винить, ведь едва ли подавала ему в последнее время хоть какую-либо надежду, а как только дала ее крохи - на следующий же день очень жестоко отобрала. Но его бездействие и отчаяние так мешали - и в очередной раз напоминали, что ей расслабляться нельзя, и ошибаться нельзя, и бояться, тоже, нельзя. Канзаки честно терпит и решает подать пример сама: тянется назад, запуская пальцы ему в волосы, другой ладонью гладит его по плечу мягко, прикусывает немного губу. Помогает немного, Иноске отмирает и неуверенно гладит ей в ответ руки, все еще не решаясь даже к себе лишний раз притянуть. Ему тоже так страшно, что она снова его оттолкнет. Как же он во всём этом не виноват. Спустя бесконечность - или еще пять минут - что-то животное в нем, наконец, просыпается, и хватка его становится посильнее, и дышать он громче начинает, и даже глаза прикрывает, до этого чуть ли не ужасе открытые и от напряженности почти неморгающие. Аой ловит момент и разворачивается; сейчас гораздо важнее было вернуть уверенность ему. Хотя бы один из них двоих должен твердо держаться на ногах, прежде чем даже думать о помощи другому в чем бы то ни было. Канзаки шумно выдыхает через нос, смело цепляется за его пояс и старается развязать узел под водой вслепую. - Больше не стесняешься? - пытается пошутить Иноске, и как же она ему благодарна за эту попытку, ведь она так отвлекает. - Что я там не видела, - отвечает она в тон ему и чуть откидывается назад, потому что развязать не глядя не выходит. И давит в себе раздражение: Хашибира до сих пор не умеет - или не хочет - как положено завязывать себе пояс, поэтому все время делает мертвые, тройные узлы, которые потом хоть ножом отрезай. - Ну ты-то ничего вчера еще не видела, точно не испугаешься? - распыляется Иноске и опять в шутку пытается выяснить, кто же из них лучше-смелее-сильнее-больше за жизнь свою видел; обычно бы она закатила на это глаза, но сейчас она была готова праздновать его возвращение. Аой подхватывает первый слой ткани пояса и успешно поддевает пальцем, оттягивая. - Все я уже видела, просто не вчера, - отшучивается она, не отводя взгляда с его штанов, и продолжает пытаться сквозь рябь воды рассмотреть пояс получше. - Клянусь, сегодня я тебя буду учить узлы завязывать, так жить нельзя. Иноске молчит недолго. - Что ты имеешь ввиду? Аой быстро бросает на него взгляд и упирается в полное непонимания лицо - ну какое это сейчас имеет значение? - и прикусывает губу от усердия в битве с очередным слоем завернутой ткани. - Ты когда в коме лежал, как думаешь, тебя кто мыл? И, наконец, побеждает пояс, тройной узел и нетерпение Хашибиры по-человечески завязывать вещи в этой жизни - только для того, чтобы ее руки перехватили, останавливая. Аой снова удивленно поднимает глаза; во взгляде Иноске столько вопросов, что места для искры желания чего-либо еще просто не остается. - Два месяца? Мыла? Ты? Канзаки вздыхает и послушно опускает руки, неловко прикрываясь локтями; запал ощутимо начинает спадать, и Аой думает, что легче уже все сразу рассказать, чем отвлечь его - хотя рассказывать-то особо и нечего, это и так всем известно - кажется, только Иноске почему-то этого не знает. - Я тебя мыла… всего, - и ладонью круговое движение делает, будто от этого понятнее станет. - И капельницы делала, и массаж, и суставную гимнастику каждый день - иначе бы ты даже с кровати встать не смог, куда уж по потолку лазать. В этот раз эта история рассказывается с гордостью: ведь и правда, большая часть людей не смогла бы и руки поднять сразу, так что в его подвижности и силе при пробуждении была какая-то доля ее заслуги. Аой пожимает плечами и снова тянется к нему губами, но Иноске упрямо уворачивается. Что она опять сделала не так? - Я не знал, - удивленно и почему-то обиженно бормочет Хашибира и смотрит на нее, будто она в чем-то провинилась. - Почему ты мне никогда не говорила? Канзаки не понимает, что именно происходит. - Ты никогда не спрашивал? - Иноске раздраженно вдыхает, и Аой осознает, что опять сказала что-то не то, и спешит исправиться. - К слову не приходилось. Да и какое значение это имеет сейчас, это было давно и неважно, не отвлекайся! - Большое! - спорит с ней он так громко, что она дергается от того, как резко меняется его тон - и он вдруг сжимается сам перед ней виновато, будто и не хотел горячиться. - Я же не знал… и даже не… поблагодарил. Канзаки глупо моргает, пытаясь понять, шутит ли Иноске сейчас - но нет, тот был настроен серьезно, и проснувшаяся в нем откуда-то вежливость вперемешку с виной - она сама себе не верит, что думает это - только мешает. - Теперь знаешь, теперь поблагодарил, - неловко улыбается ему Аой, потому что, во-первых, это уже и правда не имеет никакого значения, во-вторых, ждать, пока Хашибира слова подберет - можно успеть состариться, а в-третьих… В-третьих они уже не то, что квиты, она сама перед ним в долгу таком, что едва ли вернуть его сможет в ближайшее время; да и ворошить прошлое, сидя вдвоем в горячей ванной - ненужная трата этого самого времени, которое может быть использовано лучше. Даже она это понимает. Иноске ей вдруг улыбается, непривычно открыто, непривычно счастливо, как будто бы он узнал тайну мироздания, которая ответила на волнующий его вопрос; и, наконец, тянется к ней, как раньше, и к себе прижимает - сильно, и ведет себя снова - покладисто. Аой не понимает, но, кажется, в его системе координат что-то из того, что она сделала, имело очень большое для него значение. Может быть для того, чтобы осознать всю глубину и важность произошедшего, надо было вырасти в одиночестве в лесу. Зеленые глаза смотрят на нее с любовью. - Так хорошо? Иноске стреляет ей взглядом в бок и согласно кивает, не утруждаясь даже ответить. - А так? - Аой, правда, не до конца понимает, как именно это работает, и пользуется случаем, чтобы Хашибира ей все-таки словами через рот объяснил, что ему от нее нужно. Но тот только упрямо молчит, кивая, или односложно отвечает, будто бы его вообще происходящее не касается. Как будто это не ее рука сейчас второй раз в жизни его трогала - неуверенно, пытаясь подобрать правильную комбинацию всех переменных, соединяя медицинскую теорию, которую она отлично знает, с практическим опытом, который совершенно отсутствует. - Тоже хорошо, - покорно отвечает Иноске, и прикрывает глаза. Только для того, чтобы услышать такой же вопрос спустя несколько минут - и снова отвлечься! - и это уже пятый раз, или седьмой, он не помнит. Канзаки близка к состоянию паники - накануне все прошло само собой в неожиданности момента: она не смотрела и особо ничего не поняла - а сейчас, сидя при дневном свете уже обдуманно, все казалось ей в сотни раз непонятнее, сложнее и страшнее. Иноске тяжело вздыхает и открывает глаза; Аой неуверенно сжимается под его недовольным взглядом. - Ты опять слишком много… думаешь, - Канзаки очень благодарна ему за усилие, с которым тот подбирает слово. - Все гораздо проще, чем тебе кажется - по крайней мере, у меня. И усмехается ей, зубы немного показывает - у него в жизни все проще. Аой только кривится в ответ; энтузиазма у нее прибавляется ненамного. - Здесь думать особо не надо, - повторяет Хашибира, чтобы она точно его в этот раз услышала. - Это тебе не математика твоя, - Аой дергает уголком губ; эта наука ему давалась гораздо тяжелее письма. - Если что-то будет не так - я буду кричать, ты услышишь, так что перестань уже так бояться… меня. Пожалуйста. Аой улыбается - в этот раз чуть увереннее, сжимает пальцы сильнее и начинает дышать намного ровнее, без надрыва. И вскоре Хашибира сам рядом с ней расслабляется, притягивает к себе на плечо и носом зарывается ей в волосы. И сопит в ухо ей очень, очень довольно, чтобы опять, как и накануне, перед самым концом голосом своим опалить ей все внутренности - потому что он так еще никогда не звучал с ней - и потом навалиться всем весом, зажав между собой и бортиком ванны. Аой отгоняет рукой воду, заставляя белые, похожие на молоко разводы плыть в сторону зависших в другом конце ванны штанов - убирать их куда-то было уже слишком поздно. - Видишь? Страшно было? - Иноске на нее не смотрит, он и так чувствует, что она больше в ужасе не зажимается, и усмехается. Все еще напряженно, все еще с усилием. Аой улыбается в ответ и качает головой. В этот раз отдыхает он совсем недолго, выравнивает дыхание быстро и снова весь подбирается, переворачивается и неловко рукой за голень ее перехватывает. - Теперь ты, приляг. Вся расслабленность покидает Канзаки в ту же секунду - она не рассчитывала, она хотела выйти и оставить ненадолго ситуацию, как есть, чтобы перевести дух. - Не нужно, правда, лучше потом... Атмосфера между ними все равно еще очень напряженная, у нее ощущение, что она с ним все ещё ходит по краю - и Аой не готова так рисковать. Она обеими руками хватается за бортик уже, только бы уйти, но Иноске упрямо мотает головой молча, только отчаянно смотрит на нее и сильнее сжимает ее ногу. Ему тоже очень нужно подтверждение, что все еще, насколько это возможно, в порядке. И если она сейчас уйдет - и Канзаки виновато садится обратно, потому что это выглядело, как побег от него, опять - он, возможно, все же не справится; а ведь из них двоих хотя бы он должен быть уверенным... Как он может быть уверенным в чем-либо большем, если она даже не хочет попытаться сделать то, что получилось вчера? Аой послушно вытягивает ноги, опирается на бортик за спиной и покорно подставляется под его ладонь. Но все идет совсем не так, как вечером накануне - тянет, больно, давит, жарко, не вдохнуть. Неприятно. Аой подлавливает момент, выбирается из его рук и удерживает его за плечо - в жизни надо уметь вовремя остановиться, а этот навык у Хашибиры тоже отсутствовал. - Все в порядке, правда. Иноске ей совсем не верит. - Потом снова попробуем. Будет, как тренировка. Канзаки приободряюще улыбается, но свои собственные слова тяжелейшим весом ложатся ей на плечи - теперь она будет всем своим нутром ждать, как ей надо будет вечером лечь - на футон, наверное - раздвинуть ноги, пытаться расслабиться и надеяться, что в этот раз все пройдет лучше… И все равно, Аой не хочет давать ему время на подумать и не согласиться, встает быстрым движением, поднимая небольшую волну; но Иноске мягко толкает ее, чтобы усадить на угол ванны, и теперь он ей за колени держится, как если бы его жизнь от этого зависела. Канзаки неловко - без воды вокруг тела она снова себя чувствует перед ним очень голой, очень незащищенной, очень открытой - и обхватывает себя за плечи, сжимаясь. Хашибира упирается лбом ей в колено, и очень, очень тихо просит: - Давай еще раз попробуем. Он так никогда ни о чем ее не просил - она не уверена, просил ли он так кого-либо в этой жизни. Как она может ему отказать, после всего, что он для нее делает? Аой приглаживает мокрые волосы, неаккуратно разметавшиеся по его голове, и треплет макушку. - Тоже верно, на тренировках же надо больше одного раза пытаться, да? - и сама не знает, кого из них она этими словами поддержать пытается. Иноске чуть приободряется и так явно рад, что она с ним не спорит, что у Аой в очередной раз сжимается сердце - все, что она ему дает, это крупицы надежды, но он за них хватается, словно это божественное спасение. - Конечно верно, я всегда прав, - Хашибира опять щекой к колену ее прислоняется, всю в царапинах от вчерашних усилий в додзё, пальцем проводит вдоль синяков, о которых она уже почти забыла, и спрашивает. - Болит еще? Аой пытается пошутить в надежде, что им обоим так станет хоть немного легче. - Такими темпами сделаешь меня безногой, так что, пожалуй, фехтования пока достаточно. Но он снова не смеется. Иноске аккуратно касается губами синяка, который самым первым вчера и оставил на ней - и не его это движение, он его явно у кого-то подглядел, и точно не у Аой - она раны и ссадины только медикаментами мажет. - Не сдавайся, потом будет легче, - не соглашается он, и Канзаки не уверена, говорит ли он о ее неумении держать меч или все же о чем-то большем. Хашибира пальцами от ее ребер до пяток проводит, до куда дотягивается, и снизу вверх смотрит на нее ободряюще - и очень отчаянно - возвращаясь к коленям. - Я не кусаюсь, - тоже не его фраза; он сначала говорит, а потом сам же на ее плечи смотрит и еле слышно посмеивается от противоречия самому себе. - По крайней мере сейчас не буду, расслабь. И только тогда Аой ощущает, что мышцы в ногах почти судорогой сводит от напряжения. Как же без воды все-таки неловко. Канзаки заставляет себя громко выдохнуть, очень медленно отпустить колени и ищет, за что зацепиться взглядом в ванной, пока он рукой вверх тянется - только бы не смотреть, как он ее пальцами касается; смелости у нее сегодня так мало, что лучше не рисковать. А ведь вчера ей было так интересно. Вокруг бардак - вода, которую она расплескала, весь пол залила, и только табурет с ковшом возвышаются над ним, как над болотом. И еще Хашибира запасных вещей с собой не принес, даже полотенца, а ведь она его затянула в воду, не спрашивая - замерзнет, когда обратно пойдет. - У тебя нет… Она не успевает закончить, чего же у него нет, потому что Хашибира вперед без предупреждения наклоняется, как будто что-то вспомнив, и прикасается к ней - совсем не руками - и у Аой даже дернуться от него не получается, потому что пальцы он ей на пояснице предупреждающе смыкает, чтобы она от него никуда не сбежала. Да и некуда было бежать - за ее спиной только две стены, угол образующие - все он спланировал, загнал ее, как добычу, и даже виду не подал. Стыда у Хашибиры Иноске нет. И совести. Манер тоже не хватает, а надо бы. Упрямства, которое граничит с нездоровой упертостью зато - за троих. И язык еще есть, иногда ранящий, острее любого меча… и очень гибкий, очень длинный, по ощущениям, и очень горячий - и Иноске совсем не стыдится им пользоваться, совсем не смущается, в отличии от нее, совсем не переживает, что это не просто за гранью приличия, это за гранью здравого смысла. Только смотрит на нее лукаво - так и читается во взгляде “я же говорил, что еще пробовать надо, а ты мне не верила, глупая женщина - я все знаю”. Аой пытается руками ухватиться за голые стены, но получается только опереться на них спиной, не обращая уже внимания, как дерево обдирает кожу - и не знает… ничего больше не знает. Ничего не может больше вспомнить. Иноске нечасто к чему-то подходит слишком серьезно, но если ему в голову приходило что-то, в чем он хочет совершенствоваться, то он кладет на новую цель всего себя без лишних размышлений. И этому он явно себя посвящал с не меньшим усердием, чем бою на мечах - может быть, потому что сражаться больше не надо и нужно искать новые увлечения; может быть, потому что это было еще приятнее, чем биться с демонами, может быть ее вид щекотал его чувство собственного великолепия - или все вместе, разом. Но сейчас Хашибира очень старается, и это приносит свои результаты - и Аой вместо стены пальцами держит его за волосы, притягивая, ногу одну ему на плечо забрасывает и со спины давит ею - и он всем своим видом показывает, что на него всем положиться можно, он выдержит. Она верит. Канзаки опять его вслух зовет, но в этот раз знает уже, что просить - все, что угодно, только не останавливаться. Ощущения ее новые, но одновременно кажутся уже отдаленно знакомыми; Иноске тоже не все еще до конца понимает, но ориентируется слишком хорошо, как и на любой местности - и сам это знает, в глазах вся уверенность мира отражается. Откуда она только у него, он таким родился или все же для этого надо было вырасти в лесу? Наверное, все вместе. Аой в последний раз дергается, свободной ногой очередную волну поднимает, себя не контролируя - вода снова выплескивается, но в комнате за это никто уже давно не переживает - и кажется, что костей в теле у нее больше нет, вся она сварилась в этой полной пара ванной, как в супе, и ей остается только продолжать плавиться. Хашибира ее вес на себя аккуратно принимает, осторожно снимает с бортика и погружает в воду; Канзаки дрожит, только теперь чувствуя, что спина у нее все это время мерзла. Иноске оставляет ее отмокать, опирается на кипарисовую отделку локтем и смотрит с плохо скрываемым облегчением - доказательство собственной силы ему самому было нужно не меньше, чем ей. Аой смеется, чувствуя себя живой, как никогда. - Я и не знала, что так можно. Она с трудом находит в себе силы протереть ладонью лицо, и горячая вода ванны его, кажется, охлаждает. Хашибира в ответ щурится, обратно к ней пододвигается - дразнить будет - и дыханием щеку опаляет, пока она на него молча смотрит. - Невнимательно читаешь, Канзаки - в твоей новой книге это тоже есть. Аой вспыхивает, хотя куда уж больше - потому что он знает, и она теперь знает, что он тоже все знает… Когда он успел сюнгу найти? Она же ее так хорошо спрятала, под неинтересными журналами, рядом с засохшими месяцы назад чернилами и позеленевшими от плесени кисточками, которыми явно никто не пользуется. Любопытства еще было у Иноске много - и абсолютно отсутствовало чувство чужих границ. Аой ловит его за затылок и силой опускает лицом в воду - тот поддается, и ехидный смех быстро переходит в бульканье - потому что, во-первых, слишком уж самодовольный взгляд у него был сейчас, во-вторых, ей нужно время, чтобы придумать ему ответ, а в-третьих, она ни о чем другом не может думать, пока смотрит на его рот и подбородок, мокрые… не от воды. Ответ все равно ей в голову не приходит, даже когда Хашибира выныривает, и она оставляет в этот раз победу за ним, прикрывая глаза, и жестом показывает, чтобы он рядом с ней сел. Тот не спорит, подставляет ей под голову свое сильное плечо, на которое всегда можно опереться, и усмехается. Почти облегченно. Почти как раньше. Аой пытается подтянуться и чувствует, как все ее мышцы горят от этого усилия. - Сдулось уже дыхание? - смотрит на нее Иноске, усмехаясь, подхватывает бесцеремонно за шкирку, как котенка, и затаскивает наверх. Канзаки жалеет, что утром предложила прогуляться в лесу - но это ее идея, так что винить она может только себя. Дерево - высокое, кажется, одно из самых длинных и возвышающихся в округе, и Аой тяжело дышит и вытирает проступивший над губой пот. Хашибира разлегся на соседней ветке, будто ему достаточно и просто пяткой держаться; Канзаки же предпочитает лишний раз не шевелиться - падать будет долго и больно, но она все же немного расслабляется после того, как нога вдруг опасно соскальзывает… она успевает с легкостью перехватиться рукой - но и чувствует тяжелую ладонь Иноске, удерживающую ее на месте. Не упадет. Аой достает из сумки онигири и протягивает один Хашибире - тот только этого и ждет, и довольно вгрызается, и она решает сразу и второй ему отдать, чтобы дважды уже не искать. Тот в благодарность молча кивает и не прекращает есть ни на секунду. Солнце еще только приближается к горизонту, но уже начинает окрашивать небо яркими цветами - Аой любуется и медленно жует свой ужин, стараясь не обращать внимания на ледяной ветер, который на вершине дерева ощутимо сильнее. Иноске на закат не смотрит, ему гораздо интереснее глядеть вниз и выискивать белок, птиц, следы животных - там у корней и на ветках деревьев кипела жизнь. Небо для него было слишком медленное, бесполезное и мертвое, особенно поздне-осеннее; он хорошо знает, что от этого времени года добра никогда не бывает. - Ты хочешь ждать пока стемнеет? - его терпение заканчивается достаточно быстро, и Аой не может сдержать смешка - концепция “любоваться закатом” явно осталась им непонятой, или его интерес закончился на карабканьи по деревьям. - Да, в этом и смысл. Иноске вздыхает, подкладывает себе под щеку ладонь и скучающе смотрит на Солнце в упор, как будто если он не будет отводить взгляд, то сможет разглядеть на нем что-то, чего раньше не видел. - Так в чем смысл-то, просто на небо пялиться? Канзаки пытается сдержать смех, но от усилия только хрюкает неприлично носом; Хашибира даже внимания на это не обращает. - Красиво же, разве нет? - Иноске наклоняет голову, оценивая. - Цвета такие яркие, можно вспоминать и думать о разном - если можешь, конечно, или это слишком сложно для Хозяина Горы? - Ничего мне не сложно, - огрызается Хашибира беззлобно, и ногой ветку под ней толкает в ответ и усмехается от того, как отчаянно она в нее обеими руками цепляется. Они сидят еще немного в тишине, но Иноске ее быстро нарушает: - Нет, ты мне объясни, о чем можно так долго думать? Допустим, небо красивое - дальше-то что? Аой иногда очень хочется приложиться лбом о дерево - или его головой приложить, она еще не до конца решила - но предпринимает очередную попытку посвятить дитя гор в мир культуры и искусства, к которому сама мало отношения имела. - Вспомни сборник хокку и танки, которую мы иногда читаем, - подарок Зеницу был очень продуманным для его новых уроков и даже интересным, пусть Хашибира вслух в этом и никогда не признается. - Там слова имеют много значений, и смыслы скрытые, и эмоций много переплетено; здесь тоже самое, только их сам сочиняешь. Иноске сложно: ему сложно понимать многогранность слов, сложно искать глубокие слои значений и смыслов, сложно ощущать составные эмоции - он к этому не привык, ему этого никто никогда не объяснял. Но ему надо этому научиться, хотя бы немного - потому что иначе его жизнь будет непростой; хотя как будто она и до этого для него была легкой, будто до этого она была к нему благосклонна. Аой так не хочется, чтобы он продолжал страдать, и пытается помочь ему хоть как-то. Хашибира молчит, опять проваливаясь куда-то в свои мысли - и в такие моменты Канзаки не знает, о чем он думает - и от этого ей тоже становится сложно и неуютно. - Я хокку придумала, - звонким голосом сообщает она, поворачиваясь к Иноске - тот безуспешно старается не подать вида, что ему приятно, что от неба она на него отвлекается. Красное Солнце Падает, обещая Тишину ночи. Хашибира качает головой, задумываясь. - Неплохо, - подитоживает он, наконец. - Пусть Солнце и не падает и обещать ничего не может. Но я помню, художественные смыслы или как их там. И довольный сидит - потому что запомнил, слушал ее внимательно, даже когда ему это с трудом давалось. Аой хвалит, и Иноске опять весь гордостью преисполняется и снова задумывается - кажется, пытается хокку придумать ей в ответ. Но это тоже сложно. Канзаки дает ему несколько минут тишины на сочинение и, не рискуя испортить ему настроение неудачей, предлагает другое решение. - Может быть, тебе еще рано свое писать, - Аой видит, как Иноске готовится возмутиться, и пытается его опередить. - Попробуй запоминать и использовать строчки уже прочитанные, а потом и сам придумывать сможешь. Как техники дыхания. Его это не убедит, запоздало думает Канзаки, он ведь все свои каты сам придумал; как и во всем остальном, ему пришлось во всем разбираться в одиночку. - А как мне их использовать? Про листья все время говорить что ли? А если они сейчас красные, а в стихах были зеленые? - Аой прикладывает все силы, чтобы не улыбнуться и не сбить его настрой - Хашибира спрашивает серьезно и, как и на всех своих тренировках, старательно прикладывает усилие. - Ты сама-то так можешь? А то раскомандовалась! Задача учителя - направлять и поддерживать, а не смеяться, продолжает напоминать себе Канзаки. - Я сейчас про тебя вспомню строчку, - Аой делает вид, что задумывается. На самом деле ей она сразу в голову пришла, но самооценка Хашибиры этого не выдержит; поэтому она старательно выжидает с минуту, пока тот с нее взгляда не сводит. - Ты, например, мне кажешься похожим на тайфун после засухи. Иноске заметно грустнеет, но кивает и отворачивается - и Канзаки опять понимает, что сказала что-то не то. Может быть, надо было подобрать метафору полегче, или вообще не предлагать ничего и сидеть в тишине. - Это же хорошо, - пытается оправдаться она, привлекая его внимание. - Ты такой же энергичный и сильный, - слово “шумный” она решает не добавлять, - а без дождя лес в засуху погибнул бы, так что ты, получается, спаситель. Ей кажется, что получилось очень складно: захочет - про нее подумает, захочет - про все человечество и победу над демонами. Красиво и поэтично. Хашибира кивает, снова задумчиво, но больше не улыбается. - Солнце почти село - ты хотела посмотреть. Аой, снова с опозданием, понимает, что она опять все испортила, сама того не желая. Ведь тайфун для маленького ребенка в лесу - одна из самых страшных вещей, которая только может случиться, и никакое любование стихией никогда не перекроет ужас от собственного бессилия перед мощью природы. Глупая, глупая Аой, которая сама так и не научилась подбирать слова. Возвращаются они молча, когда уже почти стемнело, но Иноске ведет ее так уверенно, что ей только и остается держать его за руку и семенить следом. Забор, как и всегда, вырастает перед ней неожиданно; Хашибира поворачивается к ней спиной и терпеливо дает на себя залезть - все, что угодно, лишь бы не пользоваться ужасающе громкой калиткой - и с легкостью пересекает преграду, словно Аой и не весит ничего, и не мешает ему совсем. Перепрыгивает и, получше перехватив под коленями, не отпускает и несет ее через свой сад, в котором от сада только название, доносит до энгавы и нерешительно топчется, прежде чем вскочить на нее. Аой держится за его шею и думает о том, какие же они все-таки разные, и как им иногда непросто друг с другом, пусть никто из них и не хочет усложнять жизнь другому специально. Иноске, как бы не старался, все равно всегда будет немного диковатым - и это не плохо, и не хорошо, это реальность, с которой можно только смириться - и невербальные сигналы, касания и прочие вещи, в которых она так не сильна, будут всегда иметь для него наивысшую ценность. Он будет искать от нее принятия так, как ему самому бы того хотелось - и найдет ли достаточно для себя, сможет ли она их ему дать? - и точно также едва ли научится разговаривать с ней, как этого хотелось бы ей. Иноске ставит ее перед сёдзи у входа в свой дом и не решается ей что-то сказать. Наверное, ему очень хочется спрятаться под привычной ему кабаньей маской, как он всегда делает, когда нервничает - и если бы она была под рукой, Канзаки уверена, что такого лица у него она бы никогда так и не увидела. - Ты… - бормочет Хашибира под нос, смотря куда-то на землю, и она может только подбадривающе улыбнуться ему в ответ в ожидании. - Ты как рассвет после очень длинной ночи. Аой чувствует, как тепло поднимается и заполняет каждую клеточку ее тела - никто и никогда не говорил ей таких прекрасных слов. Никто и никогда ей так больше и не скажет, потому что это не строчка из хокку и не фраза из танки, которую они читали - по количеству слогов совсем не подходит; это то, что так усердно подбирал у себя в голове все это время Иноске Хашибира просто потому, что она чепуху какую-то ему рассказывала, сидя на ветке очень высокой сосны. Канзаки встает на носки, тянется к нему в ответ молча - как он к ней сам когда-то через стол перегибался - потому что так он намного лучше все понимает. - Принеси ещё дров, - говорит Аой, опускаясь, пока тот внимает каждому ее слову. - И пойдем тренироваться. Хашибира неуверенно переводит взгляд с ее лица в сторону, где находится додзё - и Канзаки неожиданно для себя находит очаровательным, как он теряется и не до конца понимает, что она имеет виду; и поэтому на всякий случай добавляет: - Без мечей. Иноске задумчиво кивает, пока она заходит в дом, улыбаясь ему через плечо. Аой понимает, что что-то не так, но никак не может точно определить, что именно. Иноске с ней и не с ней одновременно - ей кажется, что мысли его где-то очень далеко, хотя руки привычно уже пересчитывают ребра, губы сами знают, где нужно коснуться, юката сама собой задирается. Он не говорит ничего - слова у него закончились еще на пороге, и только как-то слишком отчаянно дергает ее то и дело за локоть, сильнее обычного стукается о нее зубами случайно, втягивает носом воздух немного нервно - но все равно с идеально размеренным в этот раз дыханием, как и на любой своей тренировке. Канзаки опять не знает, что у него на уме - он ведь никогда об этом не говорит. Было ли эта вина глупого хокку, которое ей так некстати вспомнилось, неужели оно его настолько задело? Хашибира ведь только кажется толстокожим: внутри у него, неожиданно для себя самого в первую очередь, нежное сердце, иногда принимающее ненужные вещи слишком близко. Аой начинает ненавидеть подаренный Зеницу сборник стихов… и свой слишком острый язык, который не умеет молчать, когда следует. Хашибира остается стоять, даже когда она толкает его вниз на татами; вернее, она пытается, потому что если тот не поддается, то сдвинуть его - все равно, что двигать скалу. Но это выводит его из оцепенения, Иноске моргает и весь подбирается, перехватывает ее увереннее и заставляет одну ногу на пояс себе закинуть. Аой слушается, но боится упасть, вцепляется ему в плечи, потому что пола теперь только одним носком касается. Но боится недолго - стена появляется за ней незаметно, и деревянная балка выпрямляет ей позвоночник также быстро, как и становится ее главной опорой. Что-то не то. Иноске никогда обычно наперед ни о чем не спрашивает - лишнее это, если кому-то надо, его остановят - но почему-то в этот раз его молчание нависает тяжелее обычного. Будто он даже не пытается прислушаться, даже и не ждет, что ему что-то скажут, просто делает то, что должно - но и присущей ему обычно легкости тоже не чувствовалось. Хотя делает все идеально и четко: шею прикусил, как ей нравится, пояс легко развязал - он все знает, к ногам его бросил - мешает. И к стене загнал… как охотник - оленя к реке, которую не перейти. Или она сама туда пришла? - Расслабь. Не просьба почти, команда - единственное, что он ей говорит. Аой пытается слушаться и издать приятный звук ему в ответ, выдыхает неровно, когда он ловко вводит палец - теперь она знает, что он делает, пусть и не видит, потому что они стоят, пусть и не подглядывает, потому что во всей комнате горит только ирори и один-единственный тусклый андон, пусть и не смотрит, потому что все еще очень боится опустить глаза почему-то. Нога с его поясницы соскальзывает, и Хашибира ее свободной рукой ловит и подтягивает обратно. Не нежно. Не игриво. Как будто хаори спало с плеча - немного раздраженно, как если бы она ему только мешалась. Иноске не дает ей даже сбросить юкату: та так и остается висеть на ее локтях, когда он одним движением приподнимает Аой выше, наваливается на нее своим весом, прижимая к стене еще сильнее, и отрывает совсем от земли - она цепляется рукой за деревянную балку позади, чтобы удержаться - и вторую ее ногу себе тоже на пояс закидывает. Канзаки глухо бьется затылком и обжигается оголенной спиной о дерево, проскальзывая вверх - но это сопутствующий ущерб. Хашибира его никогда в нападении не учитывает. И только теперь Аой понимает, что именно сейчас не так: Иноске на нее не смотрит. Совсем. Он только прячет лицо и все сильнее сжимает зубы на ее плече, как будто это тоже поможет ее удержать - то ли чтобы она не упала с него, то ли просто чтобы не дергалась… Осознание, четкое и ясное, как день, приходит к ней, когда Хашибира с силой перехватывает ее за бедра, раздраженно отбрасывая попавшиеся ему под пальцы складки одежды и почти не слышно выругавшись под нос: он ведь только послушно делает так, как она ему сама и сказала. Она сама ему сказала идти напролом - ее за язык никто не тянул. Она сама хотела, чтобы он никогда не останавливался - и прекрасно знала, что для Хашибиры это именно то и значит. Она сама столько упрашивала его пересилить ее, взять на себя ответственность, так настойчиво и отчаянно, что в этот раз он ее принял - и теперь делает ровно то, что от него ожидается. Не спрашивает больше - как она и просила. Не отступает - как и никогда в своей жизни. Делает. Как она от него и хотела. Она ведь сама его только что позвала и напомнила! В ответ на слова, которые Иноске так усердно, нежно и вдумчиво для нее подбирал, которые давались ему так нелегко, на его первое ей признание - и даже не поблагодарила, ничего сама не сказала, только бросила ему в лицо обязательство, которое измором и почти силой заставила взять; еще и так игриво, в шутку, как издеваясь. Даже его не спросив, хочет ли он. Но все же, Иноске ее не так понял, не совсем это она имела ввиду... Или это она ничего не поняла, и он, как и всегда, все правильно понимает и делает? Ведь все, что она говорила ему на протяжении последних недель - было именно это. Чтобы он просто уже сделал с ней все, чего она так боится, потому что по-другому у нее не получится - или оставил ее в покое. И в этот раз Хашибира перестал спорить: согласиться с ней ему было легче, чем уйти. Тоже в надежде, что потом все изменится к лучшему. Аой хочет его остановить или хотя бы попросить сбавить скорость: все слишком быстро, слишком неожиданно, слишком суетно, но останавливает себя - они никогда еще не заходили так далеко. Может быть, так и будет лучше - если все будет недолго, Канзаки не будет против. Может быть в этот раз все, наконец, закончится, и потом будет легче. Аой столько в жизни терпела - сможет потерпеть еще чуть-чуть. И Иноске еще ни разу ее не подводил, часто был прав и зла не желал, так что ему можно довериться. Потому что если она сейчас не доверится, то он уйдет - у него силы уже на исходе, она же видит, как с каждым разом он мрачнеет все сильнее. А если он уйдет, то все было зря. Аой это знала - пусть и не до конца отдавала себе в этом отчет - и поэтому сама его этим утром просила. Именно об этом. Сама. Попросила. - Ты же сама попросила, - жалуется Энму и требовательно выкручивает Анами руку. У нее будет по-другому - пусть и тоже немного через силу, но Иноске ей больно специально не делает, поэтому все будет хорошо, а потом будет лучше. - Почему теперь не рада? - и слизывает кровь с ее плеча. У нее будет по-другому - пусть и тоже немного через силу, но Иноске до крови ее никогда не кусает, поэтому все будет хорошо, а потом… потом будет лучше? - А обещала, что будешь стараться, - и делает все, чтобы Анами об этом жалела и умоляла остановиться. У нее будет… тоже через силу. Хашибира сдавленно выдыхает и только сильнее смыкает на ней зубы. В этот раз до боли - никогда еще он так не делал. В этот раз до крови - она чувствует, как капля течет вниз к ее локтю. Может быть, ничего у нее не будет по-другому. Но она так устала ждать, она обещала стараться, она сама его просила и сама напросилась - и как же ей хочется, чтобы все поскорее осталось позади - поэтому Аой заставляет себя молчать и терпеть, перехватывается покрепче руками и замирает в ожидании неминуемого. Может быть, потом будет лучше. Хуже уже все равно не будет. Будет, будет, будет - в отчаянии понимает она, когда Хашибира, наконец, прижимается к ней бедром, как она его и просила, и деревянная стена ещё сильнее в лопатки впивается, и она сама своим весом на него давит, опускаясь, и ничего с этим сделать не может… но их все еще разделяет невыносимо тонкая ткань его штанов. Она даже не заметила, что он их так и не снял. Еще ничего не происходит. Аой выдыхает. И ненавидит себя за то, как громко и с каким облегчением она это делает. Иноске резко - он сейчас все делает слишком для себя резко, заторможенно осознает Канзаки - перестает давить ею на стену, только чтобы еще раз с силой об нее приложить. Но она лишь слабо бьётся поясницей и немного затылком; основной удар Хашибира добровольно принимает своим же лбом. - У тебя опять это лицо, - стонет он вымученно, и Канзаки сначала хочет ответить, что он этого не знает, ведь он на нее все это время так старательно не смотрел. Но ему уже не надо смотреть, чтобы знать. Аой не успевает даже соврать, что все в порядке, и сказать, чтобы он не останавливался - она ведь уже смирилась; Хашибира вздыхает судорожно и сбрасывает ее с себя с такой скоростью и без какого-либо предупреждения, что она с глухим стуком падает на пол и лишь успевает подставить перед собой руки, проскальзывая. -Я так не хочу. Канзаки оборачивается и отчетливо видит момент, когда Иноске не выдерживает и, наконец, ломается на ее глазах: и все отчаяние, боль и злость, копившиеся в нем годами, разом находят себе выход. - Я так не могу! Он приседает на корточки, зарывается пальцами себе в волосы и издает нечеловеческий вой, который эхом проносится по коридорам пустого дома - и больше не может вдохнуть. Аой знает, что дело не только в ней - Иноске стойко, смело и молча пережил столько, что было бы смешно думать, что всего лишь разбитое ею сердце могло так сильно его подкосить - но она была той искрой, которая подрывает порох и топит корабли, тем камнем, который пробивает плотины… тем самым утопающим, который топит других вместе с собой. - Не трогай меня, - уворачивается от нее Хашибира, когда она протягивает руку к его колену - и ей вдруг кажется, что они снова в ее душной комнате, только не она теперь в ужасе отползает от прикосновения, не она кричит и не она задыхается. Задыхается здесь теперь он. Загнанный зверь опасен: Аой видит, как блестят его глаза, как зубы сами собой оголяются в оскале - и такого устрашающего и дикого она еще никогда не видела. Хашибира пригибается к земле, потому что годы выживания научили его именно этому - и пятится от нее, не понимая, что с ним происходит. Ему очень больно, очень странно и очень страшно - и больше всего на свете он хочет, чтобы это закончилось. Аой делает к нему шаг; Иноске дергается, как от удара, прижимается к стене и только дышит - часто, загнано и практически вхолостую. - Отойди. Канзаки качает головой, осторожно делает еще полшага и застывает. Иноске бьет по стене в каком-то безграничном отчаянии, будто больше сделать ничего не может - деревянная перегородка его дома с громким треском проламывается - и трет оцарапанной рукой себе грудь, пытаясь помочь себе набрать больше воздуха. - Не надо… не надо больше ничего делать. Аой плавно делает еще шаг: - Не будем. Никогда еще она не видела, чтобы Иноске так замирал и не двигался - но он беспомощно сползает по стене на пол, потому что ноги вдруг больше не держат, сжимает голову в ладонях и глухо, озлобленно стонет. - Я не могу… дышать. Чтобы помочь другому, хотя бы один из них должен уверенно держаться на ногах, и теперь настала ее очередь; и в этот раз Аой знает, что делать. Она отбрасывает свои страхи и тревоги, кажущиеся теперь такими незначительными, распахивает настежь сёдзи, впуская ледяной ночной воздух в прогретую комнату, подхватывает Иноске под плечом - впервые прикосновение к нему холодит - и бесцеременно выволакивает его на улицу, не обращая внимание на сопротивление. Хашибире страшно, с ним такого никогда еще не случалось, и он не понимает, что происходит - да и откуда ему знать. Тело так подводит и неожиданно предает его впервые, но он не должен держать на него зла; оно и так много лет стойко держалось, терпело и делало все для того, чтобы он выжил. И только теперь, чуть привыкнув к затянувшемуся состоянию покоя, оно позволило себе сбросить копившееся годами напряжение… Канзаки ему потом объяснит. Ей надо еще так много ему объяснить, рассказать и спросить, поэтому Аой не обращает внимания на ругательства, не слушает, когда он в отчаянии уговаривает ее уйти, и лишь покорно ждет - терпения у нее хватит на них обоих - молча накидывая ему на плечи хаори и оставаясь на расстоянии вытянутой руки. И дожидается - ночной воздух постепенно возвращает его в реальность, и Иноске, наконец, снова начинает ровнее дышать, устало облокотившись плечом о несущую колонну энгавы, перестает отчаянно тереть грудь, будто это поможет ему вдохнуть, и позволяет себе осесть на холодные деревянные балки, свесив ноги. И опять на нее не смотрит. В этот раз ему стыдно - хотя стыдиться тут нечего, думает Аой, на его месте она бы и недели в его жизни не продержалась, лежала бы в слезах каждый день и, возможно, в какой-то момент все-таки бы спрыгнула со скалы, лишь бы все уже закончилось. Ей ведь повезло по сравнению с ним - гораздо легче скучать по чему-то, что было и больше никогда не вернется, чем по тому, чего никогда и не было. И пусть список кого и что она потеряла был очень, очень длинным; список того, что было в жизни у Иноске, был болезненно коротким. Сколько лет он тосковал, пусть может и сам не до конца осознавал это - по матери, которую не помнил, по любви, заботе и безопасности, которые должны дарить всем детям, а он так и не получил, по жизни, которая у него могла бы быть - и которую отобрали так рано и так жестоко. Ему во всем пришлось самому разбираться, всему самому научиться и самому себе все сделать и дать. Даже самое сильное тело с таким легко не справится. Аой осторожно обнимает Иноске со спины за плечи - ей так стыдно перед ним и так хочется подарить хоть какое-то утешение и поддержку. - Ты все еще хочешь уйти? - вдруг спрашивает он в ответ на ее прикосновение, так безнадежно и так отчаянно - будто она и правда могла сейчас встать и бросить здесь одного. Он ведь действительно в это мог верить: в его жизни никто не оставался надолго. А перед тем, как навсегда оставить, его иногда крепко обнимают в последний раз. Даже Танджиро, первый и лучший друг, оставивший глубокий след и имеющий такое значение в жизни Хашибиры, с ним еще будет всего несколько лет - и напоминание об этом горит на его лбу, не давая забыть, при каждой их встрече. Может быть, вот, что Иноске от нее так отчаянно хотел и ждал все это время: чтобы она стала ему опорой, семьей, любовницей или подругой - хоть чем-нибудь, что будет его и что останется с ним; и подтверждения чему от нее так ни разу и не получил. А он почти все готов терпеть, все сделать, о чем она ему скажет, только бы осталась и тоже его не покинула; и ведь он ей никогда, ни на что, ни разу не пожаловался - только очень молча и очень отчаянно хотел быть принятым, не отвергнутым и хотя бы немного почувствовать себя... любимым. У него этого тоже никогда не было. И Аой становится так его жаль, ведь она и правда ему ничего не говорила и даже не думала, что ему это может быть важным; он же сам первым и словом ни разу не обмолвился о чем-либо подобном. А ему это было необходимо, пусть сам никогда даже не намекал и не спрашивал ее ни о чем всерьез - хотя задавал тысячу ненужных вопросов о всякой ерунде. Может быть, потому что не умел - некому было научить или объяснить - или потому что слишком боялся услышать от нее не тот ответ. Только сейчас, впервые, все же набрался смелости, спросил - и весь сжался в ожидании. А ведь всегда так упрямо всегда делает вид, что к словам не прислушивается, и что совсем не волнует его, что о нем думают. Хотя все он слышит, все он запоминает! Все он принимает близко к сердцу. Дурень. Всему его надо учить. Канзаки дергает уголком рта, хотя ситуация совсем к этому не располагает, целует его в затылок и говорит: - Никуда я от тебя не уйду, - и сразу добавляет, чтобы хотя бы на словах вернуть ему часть контроля над своей жизнью. - Если ты меня не выгонишь. Иноске с облегчением выдыхает - ему и правда словесное подтверждение было нужно - и откидывается на нее, отрываясь от деревянной балки, которая была ему единственной опорой до этого. Аой послушно его принимает, упираясь подбородком в изгиб плеча, прижимается щекой к теплой уже скуле и обвивает руками, чуть покачивая. Очень скоро грудь под ее ладонями начинает двигаться, как всегда: шумно, размеренно, ровно. Будто и не было ничего - но Хашибира все еще неподвижен и молчит, снова потерянный в своих мыслях. Аой очень хочется перед ним извиниться за все: за то, что просила о невозможном, что взвалила на него ответственность за то, что должно быть только ее заботой, что она так долго ничего не понимала и даже его не спрашивала. Хотя едва ли разговор в таком состоянии принесет ему какую-то пользу. Но и оставлять Иноске наедине с его мыслями - и пусть он почти лежит на ней, взгляд у него снова пустой, одинокий и далекий - тоже кажется плохой идеей. Канзаки вдохновляется его собственным примером накануне, на пробу проводит по нему пальцем и вырисовывает иероглиф его имени на груди - кажется, ему приятно, пусть он ничего и не говорит - и уже уверенней продолжает выписывать все, что ей в голову приходит. Хашибира делает вид, что не обращает внимания, но взгляд становится осознанным, думающим; Аой специально рисует одно сложное слово, которое ему долго не давалось - и лицо у него становится озадаченным, словно он решает сложную загадку в уме, аж брови сдвинул! Какой же он иногда все-таки смешной. И трогательный немного. Место на его груди вскоре заканчивается, и Аой продолжает свое бессмысленное послание, состоящее из выученных ими иероглифов, от плеча к запястью. Иноске почти не скрывает, что ему это в удовольствие - хотя когда это ему не нравилось, чтобы она его трогала - и уже откровенно подворачивает к ней руку, чтобы ей было удобнее, не говоря ни слова. Она очень старается не улыбаться, пока пишет на нем в шутку “темпура”, заканчивая на его ладони. Хашибира смеется - и это сейчас кажется ей самым прекрасным и умиротворяющим звуком в мире - перехватывает ее руку и подносит к губам. Только для того, чтобы укусить ее за палец показательно - и, наконец, поднимает на нее взгляд, по которому она успела так соскучиться за этот вечер. - Хватит, я сейчас снова проголодаюсь. Аой облегченно смеется в ответ - все в порядке, он к ней вернулся и в этот раз. - Я могу приготовить что-нибудь, что хочешь? Она готова стоять на кухне всю ночь напролет, лишь бы он снова ей сейчас улыбнулся. Да она почти готова идти лично вылавливать в озере свежую рыбу, если это поможет - пусть и не знает, как. Хашибира задумчиво отводит взгляд - и на секунду Канзаки разочарованно думает, что он снова куда-то проваливается - но потом усмехается, качает головой и прикрывает глаза. - И так хорошо, - и подставляет ей другую руку. - Спорим, смогу все понять, даже не глядя? Все в порядке: Иноске Хашибира и правда вернулся. И опять совсем не говорит с ней о том, что важно.