Убить Сону

      Джей стоял за стойкой, протирая одну и ту же чашку в третий раз. Вода в раковине остыла. Он не знал, что сказать. Не знал, как подойти. Но знал одно: если этого парня сейчас вытолкнуть на улицу — он исчезнет. Навсегда. А ему этого не хотелось.       В отличие от его брата — того мрачного призрака с глазами, полными апокалипсиса, — этот парень был светлым. Не идеальным. Не беззаботным. Но в нём ещё горел огонь. Не тот, что жжёт, а тот, что греет. И с первого взгляда — ещё в дверях, когда он вошёл, мокрый, дрожащий, с рюкзаком через плечо и взглядом, будто ищет последний маяк в шторм — он запал Джею в сердце. Не как клиент. Не как брат проблемного гостя. А как человек, которого не хочется отпускать.       Он не желал спугнуть ночного гостя. Но сидеть всю ночь в кофейне тоже нельзя.       — Ты… забронировал отель? — наконец спросил он, не оборачиваясь. Голос — низкий, чуть хриплый от усталости.       Чонвон встрепенулся, будто его выдернули из глубокого сна. Он медленно поднял голову, моргнул, будто впервые осознал, где находится. И начал торопливо собирать вещи: рюкзак, телефоны, пальто, которое снял и забыл на спинке стула. Движения — нервные, почти панические.       — На самом деле… — он замялся, пальцы застегивали молнию на рюкзаке с такой силой, что ткань натянулась, — я не думал об этом. Просто… сел на самолёт. Как только услышал ваш голос.       Он поднял на Джея глаза — тёмные, но с золотистыми искорками, как у кошки в полумраке.       — Спасибо вам огромное… за всё…       И пошёл к двери. Быстро. Слишком быстро. Как будто боялся, что если остановится — попросит остаться.       Джей не думал. Он бросил чашку в раковину — она звонко ударилась о металл. Выскочил из-за стойки, пересёк зал за три шага и схватил Чонвона за запястье у самой двери.       — Подожди.       Чонвон замер. Не обернулся. Но Джей чувствовал, как дрожит его рука под пальцами — и далеко не от холода.       — У меня есть диван, — выпалил Джей, голос чуть сел, будто он боялся, что его не услышат. — Не самый мягкий. Иногда скрипит, как будто кто-то умирает в соседней комнате. Но чистый. И кофе утром — бесплатно.       Чонвон медленно повернулся. В глазах только сомнение.       — Я… не хочу быть вам проблемой, — выдавил он. — У вас их и так… хватает из-за нашей семейки.       — Ты не проблема, — резко ответил Джей. Словно нащупав то самое. — Ты человек, который прилетел через полмира, потому что боится за брата. Это не проблема. Это… человечность.       Чонвон сглотнул. Его пальцы сжали ремень рюкзака так, что костяшки побелели.       — Я уже чувствую себя его обузой. — прошептал он, — каждый день. Каждую секунду. Я не хочу добавлять ещё одного человека в этот список.       Глаза Чонвона наполнялись слезами.       Джей молчал секунду. Потом вдруг усмехнулся — с горечью.       — Слушай, я не предлагаю тебе остаться насовсем. Я лишь предлагаю тебе не спать сегодня под мостом. Это здравый смысл. Так поступил бы любой человек, на моём месте.       Чонвон посмотрел на него. Впервые — без тревоги. С усталым удивлением.       — Не думаю, что я сегодня вообще смогу уснуть.       — Тогда давай включим ужастик, — усмехнулся Джей. — Я тоже часто не сплю ночью. А этих у меня полно. И поверь, после «Сияния» ты забудешь про брата, про меня, про весь этот город. Будешь только думать, как не умереть от собственного сердцебиения.       Чонвон слабо улыбнулся. Впервые за весь вечер — по-настоящему.       В уголках его глаз собрались лучики-морщинки, и Джей поймал себя на мысли, что это самая честная улыбка, которую он видел за последние годы.       — Ладно, — прошептал он. — Но только на одну ночь.       — Договорились, — кивнул Джей. — Одна ночь. Один ужастик. И ни слова о том, что ты плакал в ванной.       Чонвон фыркнул. Почти рассмеялся. Почти. …………………………       Квартира Джея была живой.       Стены — тёмно-бордовые, местами потёртые до сероватого оттенка, будто их царапали не когтями, а ритмом жизни. На одной — огромный постер «Panic! At The Disco» с концерта в Лос-Анджелесе, 2018. Рядом — винтажный плакат «My Chemical Romance», где «The Black Parade» марширует сквозь пепел и дым, а над ними — надпись «Welcome to the Black Parade», выведенная дрожащим шрифтом, будто кровью.       На противоположной стене —официальный мерч «Red Bull Racing»: чёрно-синий фон, логотип быка с расправленными крыльями, а по центру — Макс Ферстаппен в шлеме, с таким взглядом, будто уже выиграл гонку, которую ещё не начали. Под ним — надпись: «Driven by instinct».       Пол — старый паркет, скрипучий, но вычищенный до блеска. В углу — виниловый проигрыватель, рядом стопка пластинок: «Pretty. Odd.», «The Black Parade», «Slippery When Wet», «Always», — Bon Jovi смотрит с обложки так, будто знает все твои секреты и всё равно готов петь для тебя под дождём.       На подоконнике —точная копия RB19, с номером 1 на носу и фирменной сине-красной раскраской. Пыль на ней есть — но не от забвения, а от уважения: трогать её можно только после душа и с чистыми руками. Рядом — маленький флажок Нидерландов.       На стенах — чёрно-белые фотографии: уличные сцены, одинокие фигуры в дождь, лица с прищуренными глазами. Никаких семейных фото. Только моменты, пойманные на лету.       Всё здесь говорит одно:       «Я верю в драму, скорость и то, что даже в апокалипсисе можно найти мелодию».       — Ты что… коллекционируешь одиночество? — спросил Чонвон, оглядываясь, пока Джей закрывал за ними дверь на два замка и сбрасывал с плеч мокрую куртку.       — Нет, — усмехнулся Джей, стягивая с пальцев перчатки и бросая их на вешалку рядом с чёрной бейсболкой — Я коллекционирую то, что говорит больше, чем слова.       Чонвон замер в прихожей, не зная, куда деть руки. На ногах — промокшие кроссовки, на штанах — капли дождя. Он неловко присел на корточки и начал развязывать шнурки, чувствуя, как влажная ткань натирает пятки.       — Разувайся, там сбоку радиатор, поставь обувь под него, — бросил через плечо Джей, уже направляясь в ванную. — Пол деревянный, а то завтра опять скрипеть начнёт. Следом донёсся звук включившейся воды.       Чонвон снял кроссовки, поставил их аккуратно у батареи и осторожно ступил босиком на тёплый паркет. В квартире пахло кофе, ванилью и чем-то ещё.       Джей вернулся, вытирая руки полотенцем с вышитым логотипом Red Bull. Под футболкой проступали контуры плеч. Сразу видно активного человека, который много двигается: таскает мешки с зернами, толкает кофемашину, обнимает тех, кто падает.       — Свет? — спросил он, уже тянувшийся к выключателю.       Чонвон кивнул.       Щёлк.       Загорелась тусклая настольная лампа с зелёным абажуром.       Джей подошёл к шкафу, достал коробку с дисками и поставил её на журнальный столик.       — Держи, выбирай, — сказал он, усаживаясь на пол и поджав под себя ноги. — «Оно»? «Сияние»? Или сразу «Изгоняющего дьявола», чтобы ускорить процесс?       Чонвон опустился на диван, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Он потёр ладонями лицо, прогоняя дрожь.       — «Сияние», — выбрал он. — Хочу посмотреть, как кто-то сходит с ума в отеле.       Джей кивнул, вставил диск и устроился на полу, опершись спиной о диван. Между ними — всего ладонь расстояния.       Фильм начался. Сначала — тишина. Потом — нарастающее напряжение. Когда Дэнни начал писать «REDRUM» на двери, Чонвон невольно сжал подлокотник дивана. Джей, сидевший на полу с кружкой чая, не смотрел на экран. Он невольно поглядывал на Чонвона.       Фильм шёл уже полчаса. Напряжение нарастало, но в комнате стояла своя, отдельная тишина. Джей встал, прошёл на кухню и вернулся с двумя тяжелыми гранеными стопками и бутылкой виски настолько темного янтаря, что он казался почти чёрным в полумраке.       — Для согреву, — коротко бросил он, ставя одну стопку перед Чонвоном. — Если не хотите — не пейте. Это не обязательная программа.       Он налил себе, не спеша, вращая стопку в пальцах, согревая жидкость. Потом сделал небольшой глоток, ощущая, как сложный букет раскрывается сначала терпкостью, а потом — долгим дымным послевкусием. Чонвон смотрел на стопку, потом медленно взял её. Потянул носом — пахло кожей, дубом и чем-то горьковатым, вроде тлеющей древесины вишни. Сделал осторожный глоток. Огонь мягко разлился по груди, согревая озябшие пальцы. Джей наблюдал, как тот делает первый глоток, как его длинные, нервные пальцы обхватывают стопку — будто не стекло держат, а настраивают невидимый инструмент. «Слишком красиво для этого мира», — мелькнуло у Джея невесть откуда.       Прошло ещё минут десять. Тишина стала глубже, напиток сделал своё дело — снял первое, самое острое напряжение.       — А он всегда был таким… замкнутым? — Джей задал вопрос, глядя не на Чонвона, а на игру света в своей стопке. Фраза прозвучала не как допрос, а как попытка понять структуру чужой боли.       Чонвон покачал головой, его плечи наконец-то расслабились.       — Раньше нет. Раньше он просто был уставшим. Заботился. А потом… будто внутри него захлопнулась бронедверь. И я остался снаружи. Стучу… а в ответ — тишина. Он отпил ещё, уже смелее. — Я стал самым тихим студентом в группе, самым незаметным соседом. Думал, если я не буду его беспокоить, он… заметит, что я есть. Глупо, да?       — Не глупо, — тихо ответил Джей. — Это называется: «любить на цыпочках». Очень утомительное занятие.       Чонвон горько усмехнулся.       — Ты не представляешь. Я научился понимать его настроение по звуку, с которым он ставит кружку в раковину. По тому, как дышит, когда думает, что я сплю. Я стал экспертом по молчанию моего собственного брата! — его голос снова дрогнул, но теперь в нём слышалась не злость, а измождение. — А он… просто… взял и отправил меня за границу. Без разговоров. Как неудобную вещь на хранение. Он даже на мой выпускной не приехал. Прислал перевод. Обезличенный банковский платёж, даже не от своего имени. Как будто я — благотворительный фонд с инвалидами, а не брат.       Он залпом допил то, что оставалось на дне. Стопка глухо стукнула о стол.       — И самое ужасное… что я до сих пор жду. Каждый раз, когда телефон вибрирует, я думаю: может, это он? Может, он наконец… Он не договорил, сгорбившись, опустив голову на руки. — Я так устал быть сильным. Я просто не знаю, что ещё я могу сделать. Я перепробовал всё. Почти… И вот я тут… Перешагнув через свой страх и обязанности в вузе… сбежал… — Чонвон очертил всего себя. — есть ли в этом смысл… — он опустил голову на ладони.       Джей молча наблюдал за ним, его собственное, выстроенное годами спокойствие начало давать трещины под напором этой отчаянной, детской искренности. Он молча долил Чонвону, потом себе.       — Знаете, что самое парадоксальное в желании быть для кого-то идеальным? — начал он, будто он читал лекцию о чужой боли. — Тебя начинают ненавидеть как только ты хоть немного отклоняешься от этого понятия. Мои родители… они видят мир как шахматную доску. Люди — пешки. Брак — рокировка. А я был их козырным тузом. Преемник. Идеальная партия для дочери нашего ключевого акционера. Весь мой путь был расписан, как расписание поездов. Без права на опоздание.       Он отхлебнул виски, и его взгляд стал отстранённым, скользнув по силуэту Чонвона, подсвеченному экраном. Мокрые после душа волосы теперь высохли и мягко упали на лоб, а в глазах, когда на них падал свет, вспыхивали золотистые искорки. «Закат над морем», — с неожиданной ясностью подумал Джей. «Похож на закат над морем, который видишь из окна самолёта — прекрасный и недосягаемый».       — Я… не стал, не стал спорить. Не стал доказывать. Я просто… вышел из игры. Потому что иногда единственный способ сохранить остатки себя — это капитулировать. Даже если со стороны это выглядит как самое настоящее дезертирство. — Он размахивал полупустой стопкой так, что из неё вылетело пару капель.       Чонвон поднял на него взгляд, широко распахнутые покрасневшие, от нахлынувших чувств, глаза.       — Почему? — тихо спросил он. — Почему ты просто сбежал? Ты же мог… я не знаю, попытаться договориться?       Джей замер. Он посмотрел на Чонвона, и в его обычно насмешливом взгляде было что-то разбитое, какая-то старая, не зажившая трещина.       — Кора… — он произнёс имя, и оно прозвучало как приговор. — Всё ради неё… Он резко отвёл взгляд, сжав стопку так, что пальцы побелели. Потом выдохнул и отпил, будто смывая с себя горький привкус воспоминаний.       Он перевёл разговор, жестом указав на почти забытый фильм.       — Тебе не кажется, что главный герой этой истории… он просто очень устал? Устал притворяться, что вписывается в ту жизнь, которую от него ждут.       Его тон был лёгким, лицо заинтересованным, но напряжение в плечах выдавало, как резко и надёжно он захлопнул только что приоткрывшуюся дверцу.       Чонвон смотрел на него, понимая, что наткнулся на что-то огромное и болезненное. Он медленно, чуть покачиваясь, поднялся с дивана. Сделал шаг и опустился перед сидящим на полу Джеем, неловко и по-детски забравшись в его объятия, словно в объятия плюшевого мишки, которого так не хватало всю жизнь. Он прижался лбом к его плечу, и всё его тело вдруг обмякло, сдаваясь под тяжестью накопленной усталости.       Джей ответил на объятие. Крепко. Как будто тоже давно этого ждал. Позволив голове на мгновение опуститься на плечо Чонвона. Словно двое потерпевших кораблекрушение нашли друг в друге тихую гавань       На экране Джек Николсон топором рубил дверь.       А в комнате — было тихо. Тепло. И впервые за долгое время — не одиноко.       И тогда Джей почувствовал — не грусть, не жалость.       А желание.       Желание, чтобы этот парень остался.