Убить Сону

      Воздух в бургерной «Грязный Билл» был густым и тяжёлым, пропитанный запахом пережаренного масла, пота и дешёвого дезодоранта. Липкие столы, кричащие неоновые вывески, истощённые лица посетителей, жующие безвкусную еду под оглушительный грохот какого-то старого хард-рока. Натуральные зомби. В этом аду из формового пластика и депрессии, за угловым столиком, сидели два человека, принадлежащие иной, но не менее мрачной реальности.       Парень, похожий на слишком красивого и доброго золотистого ретривера, которого приютили в собачьей конуре, лениво доедал свой двойной чизбургер. Его волосы цвета стальной стружки падали на лоб, а тёплые, сияющие глаза блуждали по залу, выискивая хоть какое-то развлечение в этом унылом месте. Его взгляд скользнул по стойке, зацепился за молодую официантку. Он не просто смотрел — он изучал.       Сначала её лицо, уставшее, но миловидное. Затем его взгляд медленно, с наслаждением, словно гурман, оценивающий хорошее вино, скользнул вниз: гибкая шея, округлые плечи, упругая грудь под белой униформой, узкая талия и… та самая часть, что выгодно подчёркивалась обтягивающими штанами — округлая, соблазнительная задница. Уголок его рта дрогнул в лёгкой, заигрывающей улыбке. Он подмигнул, когда она проходила мимо, и проводил её взглядом, полным откровенного       одобрения.       Напротив него сидел другой парень. Высокий, утонченный, с выраженными мышцами на плечах. Его фигура казалась инородным телом в этой дыре. Он молча поглощал третью порцию картошки фри, его движения были резкими, почти механическими. Его собственный поднос был завален объедками: три пустые коробки от бургеров, опустошённая банка шейка.       Он знал этот взгляд друга. Видел, как тот «пожирает» официантку глазами. И что-то внутри него, холодное и тяжёлое, медленно распалялось до красна.       — Неужели нельзя просто поесть? — Прорычал Сонхун, отодвигая от себя пустую картонку. Его голос был ровным, но в нём уже зрел первый раскат грома.       Джейк медленно перевёл на него взгляд, его улыбка стала натянутой, искусственной.       — А что, я мешаю? Жуй дальше. Судя по горке, тебе ещё минут на сорок. Или уже не лезет? Опять до тошноты?       Сидящий напротив чуть отпрянул. Джеюн бил по больному.       Сонхун ел не потому, что был голоден. Чувство голода и сытости было для него давно потерянной абстракцией, щедрым подарком начальника. Его тело не посылало сигналов «дай» и «стоп» — лишь вечную, ненасытную пустоту, которую он то морил голодом, то заваливал едой до тошноты, пытаясь нащупать в себе хоть интуитивный предел, хоть отвращение, ну или на крайний случай желание. Но предела не было. Только пустота и рвотное эхо. Именно тогда он понимал: еды так много, что она буквально начинает вываливаться. Ел же он просто ориентируясь на Джейка. Этот ест, значит и мне нужно. Сейчас он был в фазе «завала», заталкивая в себя пищу с таким видом, будто совершал акт насилия над самим собой. Лишь бы только прочувствовать кислую желчь на языке. Это единственное, что он чувствовал. Единственный существующий для него чувственный ориентир.       — Я не про еду, — Сонхун вздохнул, проглатывая и эти колкие вопросы, откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Кожаная куртка от этого движения издала характерный хруст. Его ледяной взгляд был прикован к Джейку. — Я про твой цирк. Неужели обязательно вести себя как последний ублюдок? Виляешь хвостом перед любой юбкой.       — Ой, а что, ревнуешь? — Джейк фыркнул, но в его глазах не было веселья. — Расслабься, ледышка. Я просто смотрю. Или мне и это не дозволено в нашем… хм… «прайде»?       — Это не ревность, — голос Сонхуна понизился до шёпота. — Это брезгливость. Смотреть, как ты падаешь так низко ради дешёвого внимания. Ха, думаешь твои фокусы прошли бы в тех подвалах, где мы росли. Помнишь, каким ты был тогда? Или стёр это из памяти, как и ту ночь, когда Ники нас нашёл? А ведь именно ты упрекаешь меня в отсутствии чувств. — парень сглотнул.       Тёплота, окружавшая Джейка, мгновенно испарилась. В его глазах вспыхнули стальные занозы.       — А давай лучше про тебя поговорим, — парень язвительно улыбнулся. — Мистер Идеальная Преданность. Целующий ноги того, кто сделал из нас уродов. Ты так и не ответил — ты ему благодарен за то, что он отключил тебе желудок? За то, что ты теперь вечно пустой, сколько в себя ни пихай? Сосуд, который никогда не наполнится! Кот Шредингера, ни живой ни мёртвый. Удобно, да? И хочешь что бы я был таким же? И что же? Побежишь к своему хозяину и попросишь выколоть мне глаза, что бы…       Договорить ему не дали.       — Заткнись! — Сонхун рванулся вперёд, его стул с оглушительным грохотом отъехал назад. Дама у окна, доедавшая салат с уставшим видом, резко отодвинула тарелку, её рука потянулась к сумочке — инстинктивный жест поиска защиты.— Ты думаешь я бездумно влюблён в него, да?! Да ты глупец! Бестолковый! Я помню каждую его «ласку» к тебе! Помню, как ты кричал, пока он «изучал твой болевой порог»! Целую ноги?! Да я бы его собственными руками задушил за то, что он с тобой сделал! Но он дал нам силу! Без него мы бы сдохли в том подвале, как бездомные щенки! А ты… ты благодарности не помнишь. — Сонхун перешёл на крик. Он ходил из стороны в сторону. — И ты ведь… — он повернулся в сторону друга — Гордишься этим, да? Его лучший эксперимент. Его самый успешный слом. Я просил тебя остаться. Сказал, что вернусь, когда мне заплатят денег за использование этого — он провел рукой вдоль всего себя — Но нет, ты не послушал. Да ты же сам и подарил ему свою боль!       — А ТЫ ПРОСТО ПРОЕБАЛ СВОЮ ГОРДОСТЬ! — голос Джейка сорвался на хриплый, надрывный крик. Он вскочил, его лицо исказила гримаса ярости и боли. — Он отнял у меня боль, а у тебя — голод! Признайся хоть себе, мы оба куски мяса, Хун! Так почему ты смотришь на меня сверху вниз?! Почему не ценишь себя?! Почему для тебя я — сломанный, а он — божество?!       Двое подростков за соседним столиком захихикали, но смех их быстро оборвался, когда они увидели не шутливую потасовку, а нечто по-настоящему опасное и взрослое       — Потому что ты САМ себя добиваешь! — Сонхун тоже поднялся во весь свой рост, нависая над Джейком.       В глазах стоящего напротив промелькнул еле заметный страх. Он огляделся по сторонам.       — Тише, Хун. О чём ты? Я ничего такого…       — Да перестань! Я всё знаю! Ты до сих пор режешь себя, потому что не можешь чувствовать ничего иначе! Покажи! Я знаю, что ты это делаешь! Я вижу, как ты смотришь на лезвия!       Одним резким, почти отчаянным движением Сонхун рванул на себя рукав чёрной толстовки Джейка. Ткань поддалась с неприятным звуком. И он замер.       Джеюн схватился за оторванный край, пытаясь вернуть рукав на место. Но Сонхун прочно держал ткань в руках, сжимая кулак.       — Сонхун, пусти, пожалуйста. — Смесь страха и беспомощности смешались на его лице. Но тот не отрываясь смотрел на смуглую кожу. На предплечье, прямо под сгибом локтя, зиял свежий, аккуратный порез. Довольно глубокий, но так, что бы не пришлось шить, можно сказать хирургически точный. Рядом с ним гроздьями лежали старые, белые шрамы, похожие на тайные иероглифы, выцарапанные на коже. Карта невысказанной боли, которую её владелец не мог ощутить.       В бургерной воцарилась мёртвая тишина. Даже музыка смолкла. Все смотрели на них.       — Видишь? — голос Сонхуна дрогнул, в нём вдруг послышалась не злость, а отчаяние и какая-то странная, почти отеческая боль. Глаза въедались в кожу, словно пытались выжечь эти рисунки — Ты всё ещё в его клетке. И ты даже не чувствуешь, как решётки впиваются в плоть. Ты просто… добавляешь свои. А винишь меня.       Словно этого было достаточно, чтобы сорвать последние предохранители. Джейк с рёвом, в котором смешалась ярость, стыд и вся накопленная за годы немота, бросился на него.       Это не была драка. Это было падение. Они рухнули на липкий, запачканный кетчупом пол, сцепившись в клубок из рук, ног и немых обид. Стул с грохотом опрокинулся. Кто-то вскрикнул. Они катались по полу, Джейк пытаясь придушить, Сонхун — вывернуться, их движения были грубыми, лишёнными всякой техники, как у тех самых уличных пацанов, какими они были когда-то. Это была драка тех, кто знает только один способ выразить то, для чего нет слов — боль, предательство, страх и ту странную, почти братскую, неразрывную связь, что крепче любых уз.       — Ребята! Ребята, прекратите! Я вызову полицию! — над ними замер перепуганный менеджер с бледным, как его униформа, лицом.       — Не надо! — выдохнул Сонхун, оказываясь снизу и ловя запястье Джейка, направленное ему в горло.       — Всё в порядке, — тут же, почти синхронно, прошипел Джейк, его дыхание было тяжёлым и горячим. — Мы… мы просто выясняем. Семейные дела.       Их взгляды встретились. Ярость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя лишь горькую усталость, стыд и пустоту. Джейк, всё ещё сидя верхом на Сонхуне, ослабил хватку. Его руки до сих пор лежали на груди друга, пальцы в сантиметре от его шеи. Он тяжело дышал, смотря сверху вниз, и внезапно осознал всю абсурдность и интимность их позы.       — Мы оба знаем, кто он, — тихо начал Джейк, и его голос вдруг стал хриплым и уязвимым. Он говорил не для того, чтобы сообщить новость, а чтобы заново произнести вслух их общий кошмар, сделать его осязаемым. — Сын сумасшедшего алхимика. Его отец… он ставил опыты на нём самом, на животных…       Сонхун, не пытаясь сбросить его, закрыл глаза, словно вызывая из памяти давно закопанные образы. Он кивнул, его грудь под ладонями Джека ритмично поднималась и опускалась.       — Его можно понять, он просто решил доказать отцу. — Заступился Сонхун, открывая глаза. В них горела странная, мучительная смесь ненависти и болезненного восхищения. — Переплюнуть его. Начать с животных покрупнее.       — Животные покрупнее это мы?! Он сумасшедший, Хун-и!       — Да потом он оторвался… на нас. И я никогда не прощу его за боль, то он причинил тебе. Но потом он нашёл его. Своего главный проект. И теперь он одержим им. И, кажется, не только как учёный. Он ведь закончил с нами. Теперь только кормит, даёт ночлег и работу — Сонхун замолчал, не в силах подобрать слова.       Джейк слушал, и его взгляд, скользя по лицу Сонхуна, вдруг задержался на его собственных руках, лежащих на светлой ткани футболки друга. На тонкой коже у ключицы, где проступал ровный, живой ритм пульса. Он смотрел, как будто видел это впервые. В его груди что-то ёкнуло — тёплое, непонятное и пугающее. Желание не убрать руку, а прикоснуться по-настоящему. Почувствовать жизнь под пальцами. Не боль, не шрамы, а просто… тепло. Это было так ново и так странно, что у него перехватило дыхание.       Сонхун тем временем продолжал: — Если бы Сону не сбежал. Ники бы не сходил с ума. И не стал бы снова колоть нас препаратами, что усугубляют наше состояние. Мы… мы до сих пор здесь. Нам некуда идти. Мы должны привести ему его игрушку, чтобы он просто… отстал. — Сонхун замолчал, его взгляд стал бездонным. — Ты самое близкое и ценное, единственное, что у меня есть, Джейки.       Он перевёл взгляд на лицо парня, что до сих пор на нём сидит.       В этот момент Сонхун почувствовал это. Знакомое, смущающее его чувство, что он окрестил голодом. Не в желудке, а ниже. Он забыл какого это ощущение на вкус. Может это и есть тоска по пище. Тяжесть и тепло внизу живота, сосущее, щемящее ощущение, однако оно не утолялось едой. И приходило только от близости Джейка, от его прикосновений, от этого ядовитого коктейля из боли, злости и той абсолютной верности, что всегда была между ними. Голод? Или что это за ощущение? Другого объяснения он не придумал. Парень громко вобрал воздух, и его бёдра непроизвольно дёрнулись, пытаясь подавить это непонятное, стыдное возбуждение.       Джейк почувствовал это движение под собой. Его глаза, ещё секунду назад задумчивые, расширились от внезапного, шокирующего движения. Он смотрел на Сонхуна, на его смущённо-напряжённое лицо, на алый румянец, выступивший на скулах, и его собственное дыхание перехватило. Между ними повисло молчание, густое и тяжёлое, полное невысказанных вопросов и внезапно открывшейся бездны.       Их прервал резкий, пронзительный звонок. Одновременно они потянулись к карманам, разрывая возникшее между ними напряжение. Сообщение было от Ники. Короткое и безжалостное.       > Найдите наёмника. Нейтрализуйте. Он охотится на Сону. Это мой объект.       Джейк медленно, почти нехотя, поднялся, отряхивая колени и протянул руку лежащему. Сонхун встал следом, его лицо снова стало каменной маской, но в глазах ещё плескалась тревога и смущение. Эпицентр их личного урагана сместился. Теперь у них была работа. А их собственные, только что обнажившиеся раны и странные новые чувства предстояло снова спрятать поглубже.       До следующего раза.       Когда нахлынет чувство голода и заболят шрамы.