Убить Сону

      Утро было жидким и золотистым, словно растопленный мед, застывший в прохладном воздухе. Длинные тени цеплялись за пятна высохших луж, а первые лучи солнца пробивались сквозь пелену ночной влаги, зажигая искры в оконных стеклах. Город просыпался нехотя, сонно потягиваясь шумом машин и приглушенными голосами ранних прохожих. В воздухе витал плотный, многослойный запах: мокрого асфальта, свежей выпечки из круглосуточной пекарни и далекого, едва уловимого дыхания моря.       Сону шел по этому пробуждающемуся миру, его движения были плавными и законченными, будто он не просто перемещался в пространстве, а танцевал невидимый танец. Он остановился на углу, поднял руку и вытянул пальцы навстречу солнцу. Свет просачивался сквозь узкие просветы между пальцами, отливая перламутром на его ухоженных ногтях, и ему вдруг подумалось, как странно устроено бытие.       Вот он, живой, стоит здесь, чувствует холодок утра на коже, а кто-то в это же время спешит на работу, кто-то ссорится с любимым, кто-то умирает. И все они — люди. Со своими историями, своей болью, своими тихими трагедиями.       «Все они достойны того, чтобы их заметили». — Пронеслось в его голове, ясно и четко, как отчеканенная монета. — «Даже если они не просят об этом. Даже если сами давно перестали верить в свою значимость».       Уголки его пухлых губ дрогнули в легкой, почти детской улыбке. Пройдя еще несколько шагов, он присел на корточки перед уличным цветочным киоском, с любопытством лисенка рассматривая нежные соцветия. Его тонкие пальцы осторожно коснулись лепестков ириса, перешли на бархатистую поверхность фиалок, словно он считывал природу, по системе Брайля, пытаясь расшифровать её секреты через текстуру и форму.       Его внимание, острое и ненасытное, скользило по окружающему миру с легким, отстраненным любопытством ученого, изучающего новый вид. Он наблюдал, как голубь с нахохленным видом клевал крошки у бордюра, как старый фонарный столб покрывался причудливым узором ржавчины, как молодая мать, с лицом, помятым усталостью, пыталась успокоить капризного ребенка.       Его взгляд всегда невольно задерживался на вещах, связанных с хрупкостью. На тонкой трещине в витрине, через которую прорастала упрямая травинка. На том, как легко ветка ломается под напором ветра. На бледном шраме на лице у обветшалого старика, что сидит возле своей палатки.       В его сознании тут же возникали вопросы, тихие и неуместные в своей отстраненности: «А сколько весит эта витрина? Интересно, почувствуешь ли текстуру асфальта сквозь кожу на коленях, если упасть не сильно, а если просто приложиться к нему щекой? И почему ветка на фоне заката выглядит такой идеально хрупкой, будто стоит щелкнуть — и она превратится в звонкую пыль?» Вопросы, лишенные злого умысла, но оттого не менее тревожные — простое, почти научное любопытство к тому, как все устроено на грани разрушения.       Так, парень как обычно прогуливался по улочке, оглядываясь, задаваясь вопросами. Он уже почти прошел мимо бургерной с кричащей вывеской «Грязный Билл», когда его взгляд, скользнув по запотевшему от перепада температур стеклу, наткнулся на знакомый, яростный хаос.       И он замер, превратившись в изваяние, встроенное в уличный пейзаж. Внутри защипало. Плечи начало покалывать, запястья свело, а во рту появился странный металлический привкус. Привкус прошлого.       За стеклом, в обрамлении дешевого желтого пластика и тусклого неонового света, разворачивалась маленькая, частная драма. Джейк и Сонхун. Они спорили — неистово, с искрящимися глазами и сжатыми кулаками, их лица были искажены гримасами гнева и боли.       И когда хоть один из них замолкал, на смену ярости приходило что-то неуловимо нежное, почти улыбка, промелькивающая в уголках губ. Они не касались друг друга, но пространство между ними было заряжено таким напряжением, что его, казалось, можно было потрогать, ощутить плотность и горечь.       Они не целовались, но в том, как их взгляды сталкивались и цеплялись друг за друга, была вся полнота поцелуя — отчаянного, запретного, единственно возможного.       Сону узнал их мгновенно. Не только по чертам лиц — по «ритму». По тому, как они существовали в пространстве, по той особой, горькой и резкой энергии, которую всегда оставлял на своих подопечных Ники.       К тому же, он ещё давно понял природу их чувств. Они провели вместе кучу времени, сидя в подвалах лаборатории Нишимуры (таким было полное имя начальника). И их химию было невозможно скрыть — она витала вокруг них плотным маревом, проявляясь в каждом жесте, в каждом украдкой брошенном взгляде. Сону всегда было интересно наблюдать за этим театром. И сейчас это зрелище не потеряло остроты. Было забавно видеть, как главные актеры всё ещё барахтаются в сетях собственного неведения, боясь назвать вещи своими именами.       Эта игра в одержимость и отрицание и в те времена казалась ему куда более увлекательной, чем что-либо.       Ещё пару мгновений он предавался эйфории, но потихоньку под одежду забрался холодок. Бледноватая кожа покрылась мурашками. Постепенно приходило осознание.       Да, он видел их и раньше, у «Fever», в тот день, когда парень из кафе почему-то обнял его. Тогда он ещё не отошел от неожиданного признания, а увидев этих двоих, подумал, что они его не узнали, что ему удалось хорошо затеряться в толпе, сбежать от одержимого взгляда своего создателя. Джейк и Сонхун так яростно ругались, что Сону бы и не подумал, что они тогда наблюдали за ним.       Но сейчас, глядя на них здесь, в этой дешевой забегаловке, он все понял с леденящей ясностью: они следили. Ники привёз их сюда, и они всё ещё тут. Что при хорошем раскладе было бы невозможно.       Они остались в городе.       Улыбка продолжила свою прогулку по городу, но уже без него.       Сону прикрыл лоб рукой. То ли желая спрятаться, то ли сосредоточиться       Значит… Ники нашел его. И парни здесь, потому что за ним следят. Охотятся.       Сону медленно, очень медленно отвёл взгляд от окна, будто разрывая невидимые, но прочные нити, связывающие его с этим опасным прошлым. Его губы, обычно мягкие и пухлые, дрогнули — но это не была улыбка.       Это был «нервный спазм», короткое, неуловимое искажение, выдавшее бурю страха и отчаяния, бушующую внутри.       Впервые за все время своего побега, за все эти дни относительной свободы, он почувствовал эту мучительную, парализующую остротой мысль: Он не один в этом городе.       И осознание этого было страшнее самой изощренной пытки — ведь оно означало, что его частный эксперимент под названием «свобода» подошел к концу, и теперь ему предстояло стать главным действующим лицом в чужом, куда более жестоком спектакле.