Убить Сону

Сознание вернулось к Чонвону не спеша, как ленивый прилив. Сначала он почувствовал невесомую мягкость под собой и вокруг. Однако, голова была тяжелой, тупой, будто налитой свинцом, но эта тяжесть тонула в облаке простыней и подушек. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, пахнущую чистотой. Он застонал, не открывая глаз, и потянулся. Суставы отозвались приятной одеревенелостью. Случайно проведя ладонью по груди, понял, что она стала слишком пушистой. Чонвон слегка приоткрыл глаза и оглядев рукав. На нем была пижама — мягкая, фланелевая. Ткань была плотной, но не тяжелой, приятно облегающей тело, и пахла чем-то неуловимо чистым и добрым — как будто смесью солнечного света, высушенного на морозе белья, и едва уловимой нотки миндального мыла. Этот запах был таким же чужим и успокаивающим одновременно. На молочной ткани были нарисованы мишки. Не просто коричневые пятна, а целые сценки, вытканные с трогательной, почти детской тщательностью. Его переодели. Это осознание заставило его медленно полностью открыть веки. Свет в комнату проникал рассеянный, льющийся сквозь воздушную белую тюль, которая колыхалась от сквозняка. Стены были светло-голубого, почти аквамаринового оттенка, а карнизы, ручки на резной тумбочке и тонкая окантовка на зеркале в полный рост поблескивали приглушенным золотом. Комната была красивой, бездушной и чужой, как номер в дорогом отеле. Тишину нарушало лишь тихий приятный хруст одеяла, под которым он лежал. Чонвон сел на кровати. Мир накренился, поплыл, заставив схватиться за одеяло. Похмелье было смазанным, ватным, больше похожим на отголосок далекой катастрофы, чем на настоящую боль. В ладонях что-то ныло и покалывало. Он опустил взгляд. Ладони были аккуратно забинтованы мягким белым бинтом. Сердце у него екнуло, замерло на секунду, а затем забилось тревожной дробью. Он наскоро начал разматывать бинты, движения неуклюжие, дрожащие. Под ними открылись порезы — неглубокие, уже подсохшие, но четкие, как дорожная карта вчерашнего безумия. Стекло. Звон разбитой бутылки. Вспышка боли, когда он отталкивал... кого-то. Картинки, обрывки, как осколки той же бутылки, вонзились в память. *Темный асфальт, горящий под фонарями. Холод железа перил под пальцами. Гул машин где-то внизу, зовущая пустота. Резкий рывок за свитер. Падение. Крик — его собственный, полный ярости и обиды. И потом... губы. Чужие, мягкие, прохладные и горькие от виски. Тихий, отчаянный поцелуй, больше похожий на мольбу о подтверждении своего существования. * Он приложил кончики пальцев к своим губам. Они горели. *Кто? * Мозг, затуманенный, отказывался выдать целостный образ или воспоминания. Лишь ощущения: сильные руки, которые держали его, не давая разбиться. Мягкий голос который что-то говорил сквозь шум в ушах. Запах... табака? Чистого белья? Парфюма, в котором утопала вся эта ночь. Его охватила паника — тихая, леденящая. Он метнул взгляд по комнате, ища хоть какую-то зацепку, но видел лишь красивый, безликий интерьер. Где он? Кто его привез сюда? Что было *после* поцелуя? Он вскочил с кровати, босые ноги коснулись пола. Он замер, ожидая ледяного удара, но пол был... теплым. Теплым и бархатистым. Это неожиданное комфортное тепло в такой ситуации казалось таким нужным. Его взгляд упал на окно. Большое, панорамное, затянутое тюлью. Мысли закрутились вихрем. *А что, если... Побег через окно кажется интересным выходом. Нужно посмотреть. * Он подошел к окну и резким движением отдернул легкую ткань в сторону. И замер. Перед ним открывался вид с головокружительной высоты. Город лежал внизу, как раскиданная коробка с драгоценностями, подернутая утренней дымкой. Небоскребы, крошечные машины, лента реки вдали. Он был очень, очень высоко. Этаже на тридцатом, если не на сороковом. Сердце, уже колотившееся от тревоги, на секунду стихло. Его захлестнуло странным, почти философским спокойствием. Выпрыгнуть в такое окно — нужна была, отчаянная решимость. К его счастью, алкогольный угар и обида на Хисына рассеялись, оставив после себя лишь стыд, смущение и эту непонятную, теплую тяжесть в груди. *Хисын.* Мысль о брате пронзила его, как всегда, — остро и болезненно. А что, если он не так понял? Ведь Хисын никогда раньше не был так... пуст. Что, если у него самого что-то случилось? Что-то, из-за чего он пытался оттолкнуть Чонвона, чтобы не тащить за собой в очередную яму? Эта мысль, пусть и наивная, как соломинка, зажгла внутри слабый, теплый огонек надежды. Он дурак. Нужно было не бутылку покупать, а вломиться к нему, заставить говорить, кричать, но докопаться до истины. Он столько сделал для него. Чонвон не мог просто отпустить его. Из-за двери комнаты донеслись звуки — четкие, бытовые, врывающиеся в его тревожные размышления. Легкий стук фарфора о фарфор. Шипение. Кто-то был здесь. Совсем рядом. Страх сменился решимостью, подогретой стыдом и любопытством. Его спасли. Переодели. Уложили в эту до ужаса чистую, красивую постель. Теперь он должен посмотреть в лицо своему... спасителю? Похитителю? Ангелу в пижаме с такими же мишками? Чонвон глубоко вдохнул, поправил на себе пижаму и на цыпочках подошел к двери. Она была тяжелой, деревянной, с замысловатыми вензелями. Он прислушался. Тишина, а потом снова — мягкий звон чашки. Он почти беззвучно повернул ручку и вышел в коридор. Он был длинным и светлым, с высоким потолком, и тот же теплый пол мягко принимал его шаги. Воздух по всему помещению был напоен волшебным, невероятно соблазнительным ароматом — горьковатым, глубоким, живым. Запахом свеже-молотого, свежесваренного кофе. Этот запах вел его, как нить Ариадны, рассеивая последние остатки ночного угара. Он шел на цыпочках, прикрыв глаза, сердце колотилось где-то в горле, не зная, что увидит Чонвон в конце этого пути. Но запах кофе и память о тех губах на своих вели его вперед — из голубой, золотой клетки прошлой ночи прямо в неясное, трепетное утро. Чонвон подобрался к кухне, словно дикий зверек, ведомый неотразимым запахом. Она была просторной, залитой утренним светом, выполненной в серо-бежевых тонах. Строгие линии, глянцевые панели, дорогая техника, встроенная так, чтобы не нарушать гармонию. Пока что, это было единственное место в этой огромной, стерильной квартире, где чувствовалось присутствие человека — запахом кофе, едва уловимым беспорядком на столешнице. Выглянув из-за угла, Чонвон замер. У кофемашины стоял высокий темноволосый парень в идеально сидящем темно-синем костюме. Стрижка — ровная, айдольская, с выбритыми висками, но на затылке и у шеи оставался тот самый приятный, короткий «ёжик» из темных волос. Они одновременно казались мягкими и острыми, готовыми уколоть неосторожные пальцы. Парень двигался с фантастической, почти танцевальной эффектностью: повернулся к холодильнику за молоком, одним плавным движением вспенил его в питчере, не глядя поставил на место, тут же сполоснул ложку под краном. Он не делал кофе — он его создавал, порхая по кухне с молчаливым профессионализмом бармена в дорогом баре. Чонвон потер глаза, прищурился, поедая образ незнакомца сквозь остатки сна и туман воспоминаний. Парень закончил, взял две большие керамические чашки с паром, поднимающимся ароматными клубами, и поставил их на стол. Рядом уже лежали бутерброды на темном хлебе — с ломтиками слабосоленого лосося, зеленоватым авокадо и тонкими колечками красного лука. Картина была настолько мирной и обыденной, что казалась сюрреалистичной на фоне вчерашнего ада. Когда парень повернулся, чтобы взять салфетки, повернувшись к Чонвону лицом, тот не сдержал тихий вздох. -Джей!? Джей вздрогнул, слегка отшатнувшись к кухонной панели. Чашка в его руке едва не звякнула о блюдце. — Фух, — он выдохнул, и на его лбу выступила легкая испарина. — Испугал. Стоишь как призрак в пижамке. Ой, тебе очень идёт. — Он улыбнулся и смахнув невидимую пылинку с лацкана пиджака, жестом пригласил к столу. — Чего стоишь? Садись давай. Чонвон, послушный и ошеломленный, обошел массивный стол из темного дерева с золотой инкрустацией и опустился на стул. Джей тут же пододвинул к нему тарелку. — Кушай. Кофе, бутерброды. Тебе сейчас нужно. Как спалось? Я тебя не разбудил, когда завтрак готовил? — Джей говорил быстро, почти щебеча, закидывая его заботой, как щитом прикрывая неловкость ситуации. Он сам сел напротив, отхлебнул из своей чашки, и Чонвон увидел, как его лицо на секунду исказила гримаса — то ли от горечи кофе, то ли от собственных мыслей. Чонвон следил за ним глазами, полными непонимания. Он взял свой бутерброд, автоматически надкусил. Лосось был нежным, авокадо маслянистым, но вкус почти не доходил до сознания. — Подожди, Джей, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Что ты тут делаешь? Джей приподнял одну бровь, выражая неподдельное удивление. — Как «что»? Живу. – молодой человек затолкал в рот половину бутерброда. — Но… твоя квартира… она же другая. Та, с гитарой. — Чонвон жестом обвел роскошный, но безличный интерьер. — А, — Джей махнул рукой, откладывая бутерброд. — Это не моя. Это квартира родителей. Чонвон невольно обернулся, оглядывая стерильные просторы, как будто ожидал увидеть строгую пару (почему-то именно такими представлялись ему родители баристы) где-нибудь в дверном проеме. Джей рассмеялся. Смех был низким, бархатным, тем, что называют «богатым» — звучал он искренне, но отчего-то одиноко в этой огромной кухне. — Не ищи, их тут нет. Они вообще не в этой стране живут. А тут, я редко бываю. Но вчера… было ближе… Тут до Чонвона наконец стало доходить. Картинки в голове сложились в жутковатую мозаику. — Ты… это ты меня спас? Снял с моста? — Ну, — Джей отпил кофе, глядя куда-то мимо него, в окно. — Не дал упасть. Это, пожалуй, более точная формулировка. Ты… ничего не помнишь? Совсем? Чонвон опустил взгляд на свои забинтованные ладони, лежащие на столе по обе стороны от тарелки. Потом его взгляд скользнул к руке Джея, лежащей рядом с чашкой. Запястье и часть ладони были так же аккуратно перевязаны белым бинтом, чуть выступающим из-под манжета явно дорогой белой рубашки. — Помню… осколки. Боль. И больше ничего — Он активно замотал головой из стороны в сторону, а затем кивнул на руку Джея и сощурился. — Это я? — Пустяк, — отрезал Джей, быстро убрав руку под стол. — Поцарапался, когда… Неважно. — Он откашлялся. — Важнее другое. Что вчера случилось? У Хисына. Почему… зачем на мост? Чонвон вздохнул, отодвинув тарелку. Сделал глоток бодрящего кофе. Горькая, чуть сладковатая, молочная жидкость обожгла горло, проясняя мысли. — Он сказал, что я ему не нужен. — Голос Чонвона был тихим, но ровным. — И… алкоголь само собой. Я ж целую бутылку выпил. Они вместе и сработали. Я просто… перестал видеть другие варианты. Или не хотел — А поговорить? Обсудить? На крайний случай — уехать обратно или… ко мне, черт возьми, прийти? — В голосе Джея прозвучала неподдельная досада, смешанная с волнением. Чуть не сорвавшаяся в грубость. Но он осадил себя, перейдя на шепот. — Я же сказал, всегда можешь позвонить. — С кем мне было говорить? — Чонвон вдруг вспыхнул, голос его дрогнул. — У меня никого нет. Кроме него. А я… я был выжат. Пропустил кучу экзаменов, сорвал дедлайны, примчавшись сюда, как дурак. А к тебе… — он потупился, ковыряя бинт на ладони, — ты и так уже слишком много со мной провозился. В кофейне, потом… вчера. А в итоге опять тащу тебя в свои проблемы. Втаскиваю в этот бардак.— он махнул рукой, показывая на себя, — прости. но я просто не смог… — Голос его оборвался. Он снова опустил голову, упираясь локтями в стол, закрыв лицо поврежденными ладонями. — Я никому не нужен. Вот и все. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Голос Джея прозвучал неожиданно и словно изнутри черепной коробки, тихо, но с железной, не терпящей возражений уверенностью: — Ты нужен мне. Чонвон замер. Его дыхание перехватило. Он чувствовал, что парень говорит искренне, но не мог понять почему. В животе заёрзали жуки. Или что там у людей обычно происходит. Но это точно не бабочки. И это было нежнее, чем поцелуй на мосту, и от этого — в тысячу раз сильнее. Они могли бы так просидеть еще час, два, вечность. Просто смотря друг другу в глаза, пытаясь докопаться до истины, но мир грубо ворвался в эту хрупкую паузу. Из кармана пиджака Джея раздался настойчивый звонок. Он вздохнул, встал со стул, что издал тяжелый скрип и, отойдя к окну, ответил коротко и сухо: «Да. Понял. Буду через десять минут». Он вернулся к столу, лицо его снова стало закрытым, собранным. — Мне срочно нужно. Дела. — Он взял свою почти полную чашку и допил кофе залпом. — Ты можешь оставаться здесь сколько захочешь. Холодильник полный. Вечером я вернусь, и… — он сделал паузу, глядя на Чонвона, — может, было бы хорошо съездить к твоему брату. Вместе, если хочешь. Поговорить. Чонвон залился краской и наконец поднял на него глаза. Стыд, благодарность и та самая, еще не осознанная надежда смешались в его взгляде. — Хорошо. Но… если честно, мне тут… не очень комфортно, — честно признался он, оглядывая холодную роскошь. — Если можно… я бы предпочел… ту твою квартиру. С пластинками. Уголок рта Джея дрогнул в легкой, почти неуловимой ухмылке. Он снял пиджак, перекинул его через плечо. — Та квартира, — сказал он, уже направляясь к выходу из кухни, — мне тоже нравится гораздо больше. Ключи лежат в блюде на шкафчике у входа. Не забудь поесть как следует. И с этими словами он вышел, оставив Чонвона одного за столом, с остывшим кофе, недоеденным бутербродом и новым, невероятно тяжелым и теплым знанием в груди: «Ты нужен мне»