Убить Сону

Воздух после побега казался густым и неочищенным, будто Хисын вытянул на улицу не только его тело, но и клубы той самой, пыльной тишины из-под стеллажей. Сону шёл, не разбирая дороги. Подошвы конверсов глухо шлёпали по асфальту. «— Натурой. Очень смешно.» Голос в голове звучал плоским, чужим эхом. Высокомерный ублюдок. Такие шуточки вполне вписывались в репертуар таких, как он. Сухих, острых, пахнущих дорогим парфюмом и источающих лишь холод. Сону судорожно сглотнул, и его пальцы сами потянулись к упаковке с пластырем в кармане. Плёнка отошла с лёгким шелестом. Прижимая пластырь к коже, Сону осознал, что случилось там, в переулке. Его взгляд. В нём не было паники. Было холодное, почти клиническое отражение собственного ужаса. Как будто тот смотрел не на него, а сквозь — на какую-то общую, знакомую им обоим бездну. Это было не сочувствие. Это было зеркало. Его движения были отточенными. Хисын явно знал, что делает. Сону резко выдохнул, отгоняя эти мысли. Он тут же осадил самого себя. Почему его вообще должно это заботить. Что там у этого парня. Вместо призрачного понимания в памяти всплыло другое — огненная полоса по щеке, звон в ушах и бархатный, ядовитый голос: «Не смей так дёшево меня обманывать!» Он провёл рукой по шее поверх пластыря, будто пытаясь стереть и это, и более свежие, синеватые отпечатки пальцев, что распускались синими цветами чуть ниже. Кожа горела изнутри. Он вызвал такси. Машина высадила его в тихом, ухоженном посёлке, где за высокими заборами стояли стильные коттеджи. Здесь пахло покоем, дорогой землёй и семейным уютом — детскими голосами за забором, звонким лаем собаки, ароматом съестного с чьего-то крыльца. Сону сделал глубокий вдох, впитывая эту иллюзию. Позволяя залезать под кожу и приятно растекаться по венам. Ему до безумия нравилась эта атмосфера. Она была антиподом всему, что было внутри него. Он не мог себе этого позволить. Этого спокойствия, свободы, обычного счастья. Его дом был самым большим, самым красивым. И самым пустым. На пороге, уже ожидая, стояла Елена. Горничная в возрасте, с лицом, на котором за десятилетия службы научилась не отражать ничего, кроме почтительной готовности. — Я уже думала, вы сегодня не вернётесь, господин Ким, — её голос был тихим, едва ли можно было различит в нём беспокойство и… обиду.   Ту глухую, накопленную годами безмолвного наблюдения за этим мальчиком — потому что для неё он так и остался мальчиком, — который медленно растворялся в стенах этого слишком большого дома в погоне за призрачными мечтами. Он нанял её пару лет назад, вскоре после того, как купил этот дом. Не для роскоши, а потому что нужен был кто-то, кто не задаёт вопросов, кто будет поддерживать порядок в пустоте. Кто просто будет. Елена была безупречна в своей роли. Она полировала паркет, ухаживала за тюлями, которые никто не раздвигал, и кормила постоянно пополняющийся зверинец израненных душ, которые Сону безбожно тащил с улицы чуть ли не каждую неделю. Она видела, как он часами сидит в зимнем саду, уставившись в одну точку, как старательно избегает собственной спальни, как носит на себе отпечатки чужого насилия, которые исчезают за пару дней, не оставляя и следа. Она молча зашивала порванную в клочья одежду и вытирала кровь с мрамора в ванной. Она была немым свидетелем его тихой войны с миром и с самим собой. И в этой роли она нашла своё странное, болезненное успокоение — быть островком нормальности в его личном шторме, даже если он этого не замечал и, возможно, никогда не оценит. Вся её тихая работа — безупречный порядок, свежие цветы в вазах, еда, оставленная в тепле, — была немой мольбой к пустым стенам: «Пусть он хоть здесь не чувствует себя таким одиноким». Но дом сопротивлялся, оставаясь склепом. Внутри всегда пахло полировкой для дерева, воском и лёгкой пылью на тяжёлых, старинных шкафах. Всё было безупречно, богато, однако так же мертво. Тюли стекали с окон шелковыми водопадами, застывшими в идеальных складках, будто боясь нарушить тишину лишним движением. Даже свет, проникавший сквозь них, казался приглушённым и выхолощенным, лишённым тепла и пылинок, что обычно танцуют в солнечных лучах. Воздух стоял неподвижный, вымерший, будто его откачали и заменили на консервированный запах старых денег, кожи, воска и едва уловимой горечи ушедшего времени. Паркет блистал зеркальной гладью, на которой не оставалось следов, а массивные часы в резном корпусе не тикали — их стрелки замерли на каком-то произвольном часе, словно само время здесь сдалось и прекратило свой бег. Этот дом не жил — он лишь безупречно изображал жизнь, как дорогой гроб, отделанный изнутри роскошным бархатом. Сону бывал здесь редко. После Ники он бежал в ту самую квартиру с картонными стенами, где тишину не охраняли, а нарушали — ссорой за стеной, внезапным смехом на лестничной клетке, долгим, настойчивым плачем младенца из квартиры напротив. Эти звуки были грубыми, живыми, и в них заключалось странное утешение: доказательство, что мир существует, бурлит и страдает за пределами его собственного черепа. А ещё там, в нескольких минутах ходьбы, была та самая кофейня — «Fever». И тот парень за стойкой, Джей, с его пристальным, читающим взглядом и руками, которые умело превращали кофе в лекарство. Сону помнил. Он дал себе обещание — зайти, и отблагодарить за те первые, немые, жуткие визиты, когда он был не человеком, а трясущимся комком чистого, животного страха. Когда-нибудь. Мысль повисла в воздухе, ленивая и беззубая. Не сейчас. Сону медленно провёл ладонью по лицу, сбрасывая с кожи отзвук улицы, и повесил ключи на резной крючок у зеркала. Их звон был как падение камешка в тихий пруд — и пруд ответил рябью. Из-за ножки тяжёлого стола выпрыгнул пушистый, дымчато-пепельный комок. И не удостоив его взглядом, плавно протёрся бочком о его штанину, оставив на джинсах след невидимого владения. Ладонь, спокойно висевшая на уровне бедра, неожиданно стала мокрой — о её тыльную сторону энергично тёрся прохладный, бархатистый пёсий нос, а следом в неё упёрся упрямый, тяжёлый лоб. Сону не смотрел — пальцы сами нашли знакомую впадинку между ушами и зашевелились. Пёс помеси добермана с чем-то невероятно ушастым и пушистым, довольно завилял хвостом Его взгляд, скользнув по комнате, поймал другой — неподвижный, миндалевидный, позолоченный бликом от лампы. Бородатая агама. Она сидела, как и всегда, окаменевшим изваянием, и смотрела на него без малейшего интереса, как на давно изученный и скучный экспонат. Сону коротко кивнул — приветствие молчаливому хранителю этого угла, свидетелю всех его возвращений и уходов. Не отводя взгляда парень юркнул за стену. Его взгляду явился аквариум. Огромный, переливающийся иссиня-зелёным светом. Он сделал шаг, затем ещё один. Его движения замедлились и вот незаметно дня себя оказался перед стеклом, ладони упёрлись в прохладную поверхность. За прочным стеклом колыхался целый мир. Алые меченосцы, каплями свежей крови, рассекали толщу воды. Лимонные неоны вспыхивали крошечными фонариками в тени коряг. Изумрудные водоросли покачивались в такт невидимому дыханию фильтра. Это было гипнотизирующе, завораживающе, совершенно чарующе. Сону задержал дыхание, его собственный пульс замедлился, подстраиваясь под этот спокойный, вечный ритм. Взгляд ухватился за одну рыбку — серебристую, с чёрной полоской и следовал за ней, как за путеводной нитью в лабиринте. Та же, описав дугу, скользнула под мостик, замешкалась у грота... и растворилась в гуще подводного леса. Бесследно. Сону моргнул, словно вынырнув. Мир звуков вернулся: урчание фильтра, лёгкий топот за спиной. Он оторвался от стекла, чувствуя странную пустоту в груди и лёгкое головокружение. — Я дома, — выдохнул он в тишину. Елена в дверном проёме смягчила обычно строгие складки у рта. А Сону уже двигался дальше, словно та самая рыбка, подчинившаяся потоку. Куртка соскользнула с плеч на спинку кресла. Он поднял с пола мяч, принесённый молодым псом, одной рукой, почесывая ладонью пса за ухом и кинул его в другую комнату. Цоканье ноготков разносилась эхом по всему помещению. Парень присел, коснувшись теплого, седого бока старого дога, растянувшегося на огромном ковровом квадрате на полу, тот в ответ лишь глубоко вздохнул, не открывая глаз. — А где же наш маленький разбойник? — голос его, обращённый, казалось, к пустоте под изогнутой лестницей, внезапно потеплел, стал тише и обрёл игривые, певучие нотки. — Где прячется мой мальчик? Ответ пришёл откуда не ждали. Сверху раздался лёгкий, невесомый топот по дереву, похожий на падение крупных капель, и тихое, хищное фырканье. С перил второго этажа, как пушистая рыжая молния, на Сону свалился комок с огромными ушами. Лисёнок вцепился крошечными, но острыми когтями прямо в свитер, оттолкнулся и запрыгнул выше, на плечо, тыкаясь влажным носом, с озорством покусывая игольчатыми зубками шею, прямо под подбородок, в самое уязвимое место. — Ох, батюшки! — ахнула Елена, рука её непроизвольно метнулась к сердцу, но следом, сквозь испуг, прорвался смешок. Сону же не отшатнулся. Он закинул голову назад, подставляясь этим атакам, и рассмеялся — звук вышел звонким, раскатистым, искренним. Он подставил руки, и лисёнок сполз в колыбель из ладоней, успокоившись, превратившись в тёплый, дрожащий от возбуждения комочек. Сону прижал его к груди, всем телом ощущая доверие этого маленького существа. Гладя рыжую мягкую спинку, вглядываясь в милую мордочку, он задумался. Возможно, он уже и не знает, как это, жить *для себя*. А слово «счастье» казалось ему слишком громким, чужим и безумно далёким. Хоть он, вероятно, обречён быть одиноким и, в конечном счёте, никому не нужным — таким, какой он есть, со всей своей неправильностью. С мыслями, которые отрицают саму основу здравого смысла, с мыслями от которых он бежал, но возвращался к ним снова. Однако, даже с ними, он может существовать. Он несёт на себе этот крест И он может защитить этот маленький клубочек с яростным пульсом. Это доверчивое тыканье мокрого носа, этот ленивый вздох на полу, этот равнодушный, древний взгляд из угла на шкафу. Он нужен здесь, в этой хрупкой, шумящей, пахнущей шерстью и рыбьим кормом вселенной, которую собрал своими руками из обломков чужого безразличия. Он их страж. Их спасение. И пока фенек, устроившись поудобнее, начинал тихо посапывать, а мячик снова упал к его ногам, та тихая, чёрная ярость, принесённая с улицы, не исчезла. Она лишь отступила на шаг, уступив место этому мимолётному счастливому миру. Но она ждала. Затаившись в тени, холодная и терпеливая, зная, что её час ещё не пробил. — Рыбок кормила по графику, фоксик сегодня немного капризничал, совсем не ел, — тихо доложила Елена, следуя за ним по пятам. — Новый корм для игуаны привезли, тот, что вы заказывали... Сону кивнул, не оборачиваясь. Голос звучал отчуждённо, словно из другого помещения. — Спасибо, Елена. Приготовьте мне, пожалуйста…-он замялся- хирургические нитки, иглу. И бутылку спирта. Он сделал паузу на ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. — Две бутылки. Он не видел её взгляда — взволнованного, но немого. Елена привыкла. Господин Ким был странным парнем. Но если ему вдруг будет нужно, он расскажет всё сам. Она только кивнула в спину: «Сейчас, господин Сону». Спальня ждала его наверху — просторная, уютная, наполненная большим количеством деталей. Здесь всё кричало о нормальной жизни, которой у него никогда не было и, вероятнее всего, не будет. Центром вселенной здесь была кровать — огромная, застеленная персиковым шёлковым постельным бельём с воздушными, нежными рюшами по краям. Когда-то он выбрал его именно за эту успокаивающую лёгкость. На изголовье висела пижама с утятами — невинная, детская. Сверху на крючке, торчащем из потолка, покачивался от сквозняка балахон, выполненный из тюля. На секунду Сону замер на пороге, глядя на эту картинку. Вот он, обещанный покой. Упасть в эти мягкие облака, утонуть в хлопке с утятами и проспать лет десять, как обычный человек после чертовски долгого дня. Не думать. Не чувствовать. Не помнить. Желание было таким острым, что заныло под рёбрами. Он провёл рукой по лицу, смахивая его, как назойливую пыль. Он перевёл взгляд. На подоконнике стоял внезапно зацветший кактус и ещё пара суккулентов в гладких керамических горшках. Рядом стоял косметический столик, который буквально ломился от флаконов: сывороток, тоников, кремов с заумными названиями. Он использовал всё это. Для кожи, которая, предательски, заживала бесследно за ночь. Для тела, отчаянно отказывавшегося носить шрамы — как будто и не было всех тех разрезов, ушибов, ожогов. Как будто боль можно было смыть, как дневной макияж. Тишина комнаты стала давить на виски. Он смотрел на этот персиковый шёлк, на этих глупых уток, на все эти безупречные, ненужные флаконы, и внутри что-то сжалось в тугой узел. Это была ярость не на себя, а на на того, кто сделал этот простой уют — невозможным. На того, чьи пальцы впивались в его шею, чей голос звучал в кошмарах, чьи «эксперименты» навсегда отделили его от мира, где люди просто устают и ложатся спать в пижамах с утятами. Сону хотел этого. Боже, как он хотел этой простой, скучной нормальности. Заснуть и знать, что можно проснуться и просто идти на работу, а не вспоминая где в тебе вчера проделали очередную дыру. В памяти или в теле. Не бояться, что за тобой придут. Не ощущать под кожей клеймо. Это всё казалось насмешкой. Карнавальным костюмом для того, кому никогда не попасть на карнавал. Злость кипела в нём, беззвучно и страшно. Бурля из-за каждого украденного шанса быть просто человеком. Он резко развернулся, оставив призрак нормальной жизни мерцать в пустой комнате, и грубо толкнул дверь в ванную. Ему нужно было не забыться. Ему нужно было вырезать из себя эту занозу. Вырезать напоминание о том, что его свобода — иллюзия, а покой — товар, на который у него нет средств. Сону зашёл в ванную, что была частью этой идеальной комнаты. Включил воду. Умылся. Вода была прохладной, чистой. Он брызгал её на лицо, снова и снова, пытаясь смыть ощущение чужих прикосновений, запах библиотечной пыли, привкус собственного страха. Вода стекала по подбородку, капала на грудь, оставляя тёмные пятна на одежде. Он поднял голову и увидел в зеркале синие, перетекающие в фиолетовые, отпечатки поперёк горла. Словно ожерелье из насилия. Частично прикрытое серебристым пластырем. Они пульсировали под кожей, напоминая о каждом сжатии, о каждом хриплом вздохе, которого не хватало лёгким. Ники. Он душил его не для того, чтобы убить. Он душил, наслаждаясь самим процессом. Зная, что Сону не умрёт, он растягивал момент, наслаждаясь паникой в глазах, тем, как тело дергается в тщетных попытках вдохнуть. Это была пытка, извращённая попытка показать свою доминантность. Сону упёрся руками в холодную столешницу раковины. Суставы побелели. Дыхание стало коротким, рваным. В глазах закипели слёзы — не то от страха, не то от ярости. Которые поднимались изнутри, из той самой пустоты, что осталась после родителей, после предательства, после всех тех лет, что он провёл в добровольной клетке. *Он действительно думал, что я не сбегу? Что у меня не хватит мужества? Или... что я по нему скучаю? * Мысль была настолько чудовищной, что её было невозможно удержать внутри. Рука сама схватила тяжелую фарфоровую мыльницу. Он даже не посмотрел, как она летит. Звук разбивающегося зеркала оказался хрустально чистым. Осколки звонко посыпались в раковину, на пол. Осколки чиркнули по тыльной стороне ладони, оставив тонкую красную черту. Он не почувствовал боли. Конечно, Ники подстраховался. Чип. Джейк и Сонхун — верные псы, пасущие овцу. Сону чувствовал, как брови сами собой сдвигаются, сталкиваясь на переносице. Взгляд в осколке зеркала загорелся холодным, почти нечеловеческим огнём. Он сорвал с себя свитер и швырнул его через всё помещение. Ткань зацепила высокую хрустальную вазу со свежими розами на стеклянном столике. Ваза описала в воздухе немую, блестящую дугу и разбилась об пол с оглушительным, праздничным грохотом. Лепестки разлетелись кровавыми брызгами по белому кафелю. Сону стоял, грудь вздымалась, и он смотрел на своё отражение в уцелевших осколках. Обычное. Совершенно обычное тело. Подкачанная грудь, рельефные мышцы на руках, плоский живот с лёгкой, спортивной прорисовкой пресса. И на всём этом — паутина шрамов. Старых, белых, тонких, как паутина, и свежих, розовых. Они пересекали кожу вдоль и поперёк, превращая её в топографическую карту страданий. Их не было видно, ведь они давно зажили, но он знал. Он помнил каждый порез, каждый ожог, каждое касание Он скривился, исказив рот в беззвучном крике. Он ненавидел это тело. Отрицал его. Всё, что Ники с ним делал, всё, что он позволял ему делать. А особенно — эту тонкую, почти девичью талию, какой позавидовала бы любая модель. Если шрамы ему нанесли насильно, то прикасаться к себе — он позволял сам. Он ненавидел себя за это. За то, что каждая клетка, каждый изгиб когда-то принадлежали Ники. Одна эта мысль вызывала тошноту. И сейчас, он смотрел на идеальную гладкую кожу, однако отчетливо ощущал прикосновения пальцев, оборачивающиеся фантомными ожогами, дорожку, проложенную губами, вдоль шеи, что расцветали яркими гематомами — Сону закипал. Ярость была тихой, густой, как расплавленный металл, разливающийся по всему телу вместе с кровью. «Ники думает, я боюсь. Или скучаю. Неужели он думает, что после всего, что он сделал, я могу испытывать хоть каплю положительных эмоций по отношению к нему?» Пальцы впились в мраморную столешницу так, что казалось, камень треснет под этим натиском. Его взгляд метнулся по шее к щеке, жгло до сих пор. Да, он боялся. Боялся, чёрт возьми! Каждая клетка его тела выла от этого страха. Сону сжал челюсти. Ладонь схватила фарфоровый стаканчик с зубными щётками. Он с силой запустил его в стену. Хрупкая, она разлетелась на мелкие частички. Следом полетел тяжелый стеклянный дозатор для жидкого мыла. Он оставил на кафеле влажную, мыльную звезду. Он боится. Но он не слабак. И он способен жить без Ники. Он это уже доказал. В руке был зажат хрустальный флакон дорогих духов. Он занёс руку, чтобы швырнуть и его в лицо своему отражению, в этот хрупкий мираж. Но в этот момент в дверь тихо постучали. Рука с парфюмом замерла на взлёте. Хрусталь был холодным и тяжёлым в его пальцах, готовый стать оружием. Он задержал дыхание на долю секунды — и поставил его обратно на столик. Точный, беззвучный щелчок. Затем долго и сдавленно выдохнул. Успокаивая себя. Взгляд упал вниз. Босые ноги стояли среди моря осколков и лужиц воды. Он постоял так секунду, а затем не раздумывая шагнул вперёд. Хруст под ногами был громким, чётким. Острые грани впивались в стопы, оставляя колющие раны. Он сделал ещё шаг. И ещё. *Какая разница?* У входной двери в ванную стоял небольшой столик на колёсиках. На нём Елена аккуратно разложила всё, что он просил: скальпель, нити в стерильной упаковке, хирургическую иглу, две бутылки спирта, вату, бинты. Его дыхание выровнялось. Он сорвал пластырь с шеи. Кожа под ним была воспалённой, красной. Он знал, что можно не торопиться: весь дом был опутан системой глушилок, которые гасили любые сигналы. Им не отследить. Его взгляду предстал маленький, едва заметный бугорок под кожей. Инородное тело. Он ещё раз умылся ледяной водой, словно совершая ритуал омовения. Затем открыл первую бутылку спирта. Запах ударил в нос — резкий, химический, тошнотворный. Он поднял бутылку ко рту и сделал несколько больший, сладковато-жгучих глотков. Жидкость обволакивала горло, разливаясь по грудной клетке тёплым, пьянящим шаром. Хорошо. Туман в голове стал гуще, острее стали краски, притупились края страха. *Сону боится... Но Сону не слабак.* Половину от оставшегося спирта он вылил прямо на шею. Холодный огонь разлился по коже, стекая тонкими ручейками по грудной клетке и ключицам. Он даже не вздрогнул. Сону способен позаботиться о себе. Даже ненавидя эту плоть, этот сосуд, эту жизнь, которую Ники исковеркал и переписал под себя. Он будет пытаться достать из неё всю свою свободу. Кусочек за кусочком. Картинка перед глазами поплыла, края раковины стали мягкими. Он поймал себя на том, что внутри него трепещет предвкушение — он ждёт, когда кровь, которую он вот вот выпустит, вытечет вся. До последней капли. Освободит его не только от чипа, но и от этого проклятия, от этой жизни, что стала тюрьмой. На мгновение ему показалось, что это возможно. Просто позволить всей красной густоте уйти в слив, а самому стать лёгким, пустым и наконец-то свободным. Дрожащие пальцы схватили скальпель. Лезвие блеснуло в свете лампы. Он отвел голову в сторону, натягивая оболочку на шее, приставил остриё к бугорку. Дыхание замерло. Разрез был быстрым, точным, почти хирургическим. Неглубоким, но достаточным. Секундная тишина. А затем - тёплая, медленная волна. Густая, алая жидкость выходила тяжёлыми, неторопливыми каплями, сливающимися в тёмный, блестящий ручеёк. Она стекала по шее, заливая ключицу, окрашивая белоснежную раковину в ржавые, уставшие тона. Боль была где-то вдалеке, приглушённой спиртом и адреналином. По щекам, смешиваясь с потом и водой, текли слёзы. Тихие, беззвучные. Полные ярости, насыщенные гордостью, смешенные с бесконечной усталостью. Его недооценивают. Ни Ники, ни тот высокомерный тип в библиотеке, никто. Никто не знает, на что он способен. На что он готов пойти, чтобы вырвать свою жизнь из чужих рук. Кончиками пальцев, окровавленными и трясущимися, он нащупал под кожей маленький, твёрдый предмет. Выдавил его наружу. На ладони лежал крошечный металлический чип, покрытый рыжеватой слизью. Сону посмотрел на него, и что-то дикое, первобытное дёрнулось в его груди. Он сжал кулак. Раздался тихий, хрустящий звук. Затем он разжал пальцы и бросил смятый, сломанный кусочек в почти пустую бутылку со спиртом. Как же он устал. Бояться. Бегать. Прятаться. Прятать себя под слоями одежды, под маской нормальности, под шерстью спасённых зверей. Вот бы Ники отстал. Перестал гонять за ним этих сломанных парней, которые сами не знают, куда им деться. Сону видел, как они переглядываются, когда думают, что никто не наблюдает — быстрым, болезненным взглядом, полным невысказанного. Видел, как Сонхун стискивает зубы, когда Ники приближался к Джейку, как его собственное тело сжимается в немую, беспомощную ярость. Этот парень верный, он благодарен Ники за кров и еду — за ту самую спасительную руку, которая вытащила их из канализации, а потом взялась их переделывать. И он никогда за неё не укусит. Но в то же время он ненавидит его за каждый крик Джейка, за каждую прочерченную отметину на его коже, за то, что превратил боль того, кого он любит, в норму, в константу, в фоновый шум своей жизни. А Джейк… Джейк просто слишком любит Сонхуна, чтобы уйти. Он застрял в этой клетке не из страха или благодарности, а потому, что его единственный якорь — вот этот высокий, молчаливый парень с пустым взглядом. Они сплелись в один сплошной узел, состоящей из боли, злости и какой-то исковерканной, невыносимой нежности, чувств, в которых оба не могут признаться. Пешки? Да. Но пешки, которые знают, что они пешки, и продолжают двигаться по доске только потому, что не могут представить себе игру без друг друга. Их забрали слишком рано, они просто не знали, что может быть по-другому. А во всём виноват один придурок. Всё из-за Ники. Сону сидел внутри белоснежной ванны. Его шея была туго перемотана чистым бинтом, на котором уже проступило алое пятно. В одних боксерах, прижимаясь оголенной кожей к леденящей эмали. Сверху льётся вода. Сначала ледяная, потом тёплая, почти горячая. Барахлит смеситель. Она смывала кровь с шеи, с груди, с рук. Стекала розовыми ручьями по белым стенкам, закручивалась в слив. Он закрыл глаза. И за веками, под шум воды, оживали воспоминания. Образы, выжженные в подкорке. Ночь. Он, двенадцатилетний, царапая руки и лицо, срывается с толстой ветки дерева, на которое выбрался из своего бывшего дома. Глухой хруст в запястье, острая боль, вывернутая лодыжка. Но он не останавливается. Хромая, задыхаясь, он бежит через спящий лес, не оборачиваясь. Страх стать «такими же как все те люди», сзади гонит его быстрее любой погони. Темнота. Он лежит на сырой земле в городском парке, на картонке, укрытый своим же грязным свитером. Обнимает потрёпанный рюкзак — всё, что у него есть. Спит беспокойным, животным сном. И просыпается не от звука, а от ощущения — холодной тени, упавшей на лицо, перекрывшей утреннее солнце. Он открывает глаза. И его взгляд встречается с другим. Смотрящим сверху вниз. Любопытным и кажущимся добродушным. Над ним нависла тень. Тень Ники.