Going to Oblivion

      Огарок свечи моргнул неверным всполохом. Огонек на конце фитиля утонул в расплавленном воске погрузив комнату во мрак. Однако темнее, чем в его мыслях, пространство все же не стало. Гребаный «Мистериум», катился бы обратно в Обливион, где ему и место!       Обхватив голову руками Мартин сидел на жестком стуле, силясь не зарычать от злости и разъедающей ненависти, наполнявшей мысли после очередного подхода к проклятой книге. Хватит. Вчера уже сорвался, не стоит больше. Подпуская даэдрические знания слишком близко, пропуская их через себя — трудно оставлять рассудок в неприкосновенности. Они будили самые отвратительные воспоминания, которые, казалось, вызывали теперь не отвращение, а напротив — притягивали.       Сначала он как мог сопротивлялся этой тьме. Но Акатош, Мара, Кинарет — все они были глухи к его молитвам. Вставая ночами на колени, пытаясь изгнать эти развратные мысли из своей головы, прогнать из снов — он чувствовал лишь, что зря разбивает лбом ледяной пол. Зато все чаще вспоминались мольбы иные — полные темного и запретного, которые, как он знал по собственному опыту — услышат, даже если их не произнести вслух. И от того еще более мерзко было от самого себя.       Вчерашнее вдруг вспыхнуло в сознании.       Он просто шел по коридору, когда эта невзрачная женщина-клинок поднималась ему на встречу по лестнице.       — Ваше Высочество, — склонила голову она.       Невысокая имперка средних лет, ничего примечательного: короткие серые волосы и серые же глаза, смотрящие на него с подобострастием и желанием. Мартин прочитал его. Демоны, поселившиеся в душе после бесконечного чтения отвратительной книги, приказывали воспользоваться. Голосом Сангвина шептали: «Возьми!». И он поддался.       Вколачиваясь в нее с остервенением, вырывая пучки ее неровных серых волос — он испытывал отвращение к себе. И к ней. За ее стоны, больше похожие на скулеж, за жесткие плечи и через чур крепкие мышцы, за то, что отдалась так легко и за то, что была совсем не похожа на ту, которая прочно поселилась в мыслях и снах.       Кончив на узкую прямую спину женщины он сел на пол. Скрипнули половицы грязной каморки. Она опустилась рядом на колени, попыталась прикоснуться к его взмокшим волосам. Мартин перехватил ее руку.       — Не стоит, — отрезал он.       — Простите, милорд…       — Это ты прости, — с некоторой отрешенностью прошептал он, поднимаясь и подбирая с пола свою робу.       Не поднял на нее взгляд уходя, не спросил даже имени.       Половину ночи провел на коленях в молитве. Не то, чтобы считал что совершил какой-то страшный грех, все таки он БЫВШИЙ священник, а монахом и не был никогда. Но с тех пор, как пришел в храм Акатоша, сбежав от растлевающего ока Сангвина, секс был для него под запретом: целибат, который он сам для себя выбрал. Долгие и спокойные двенадцать лет. До этого вечера.       Картина эта так живо предстала перед глазами, что Мартин вскочил со стула. Бессильно зарычал и саданул кулаком по стене. И еще. Еще. И еще.       Не мог понять, от чего ему больше противно. Что поддался своим демонам? Или что женщина даже не сопротивлялась, приняв желание будущего императора? Какая вообще разница, если она сама этого хотела?       Разница была.       Разбитые кулаки он вылечил собственной же магией. Какая ирония — в молодости он был мастером школы «Разрушения». В бытность свою священником стал мастером «Восстановления». Мартин невесело усмехнулся этим мыслям. Как и эти две противоположные стихии — внутри него боролись Обливион и Этериус.       Сон был необходим и он лег, не чувствуя усталости. Во сне снова пришли образы, которые ему хотелось забыть и не вспоминать никогда. Или наоборот — поддаться им, навсегда запечатать в своей памяти. Быть может, если бы не проклятая книжка, не грядущая неотвратимая ответственность за судьбу империи, не опостылевшее служение Девяти — он дал бы волю этим образам, чтобы почувствовать себя снова обычным человеком. Отдался бы этим видениям, попытался реализовать их в жизни. Умом Мартин понимал, что на самом деле нет ничего в них постыдного и отвратительного. Для обычного человека. Но не для будущего императора, от решений которого зависит судьба и существование Тамриэля. Ему снилось увиденное неделю назад.       Длинные, отливающие золотом волосы скрывали небольшую грудь девушки. Он заметил ее в небольшом внутреннем дворике, где стоял огромный чан горячей воды, служивший Клинкам своеобразной ванной. Видел, как она раздевается. Дверь, за которой он стоял, укрыла его от ее взгляда. Он знал, что она носит зачарованные украшения и не исключал, что среди колец на ее пальцах найдется то, что обнаруживает ауру жизни, но успел заметить, когда она расплетала волосы, что колец на ней не было. Как и других предметов одежды. Именно это осознание приковало его к месту, запрещая уйти.       Кожа ее была ровной, чуть тронутой загаром, который можно было заметить лишь по более бледным бедрам и груди — тем местам, которые от солнца скрывала броня Темных Соблазнителей. Он не знал, в каком из своих путешествий ей удалось завладеть этой вещицей, намекавшей на связь с опаснейшим из даэдра — Шеогоратом. Пожалуй, и не хотел знать. Однако с тех пор, как она стала появляться в этой броне в Храме Повелителя Облаков — его темные мысли стали еще более развратными. И вот он стоит и подглядывает, как подросток, впервые увидевший обнаженную женщину. Ему стало стыдно и противно от самого себя. Мог ведь просто пройти мимо и даже закрыть дверь, чтобы скрыть ее от собственных и других потенциальных похотливых взглядов. Вместо этого он стоял, продолжая пялиться, жадно хватал глазами все то, что до этого видел лишь в собственных отравленных снах.       Она стояла в прохладном дворике, окруженная сизоватой дымкой пара. Ароматное мыло в ее руках плавно скользило по обнаженному телу и взгляд Мартина скользил следом за ним. По животу, округлым бедрам и стройным ногам. Он представил себе в эту секунду очень отчетливо, как мог бы раздвинуть эти ноги и резко войти в нее, сжимая до синяков ее полноватые ягодицы. Представил, как свободной рукой потянул бы ее за волосы, заставляя сильнее прогнуться навстречу ему. Почувствовал, как член наливается тяжестью и закусил нижнюю губу, чтоб не выругаться вслух от всех этих отвратительно-возбуждающих мыслей.       Вдруг ветер резким порывом разметал ее волосы. Все ее тело покрылось мурашками и девушка, поежившись, изящно перешагнула через бортик чана и скользнула в горячую воду с головой. Несколько секунд, и, вынырнув, она положила голову на бортик, прикрывая глаза. Капли срывались с ее волос, разбиваясь о холодные плиты пола. Дорожки воды чертили линии от подбородка и шеи, устремляясь к глади воды, скрывавшей небольшую упругую грудь. Пар дыхания смешивался с паром от воды и в воздухе появлялись причудливые завихрения облачков. Картина умиротворяла, если б не его жаждущее тело и растлевающие фантазии.       Мартин все же заставил себя прикрыть дверь. Шумно выдохнув прижался затылком к холодной стене. Страшно подумать, насколько он обезумел, если позволяет себе пялиться на купающуюся обнаженную девушку, да еще и представлять, как мог бы трахнуть ее. Просто отвратительно.       В реальность из сна его вернул скрип половиц за дверью комнаты. Похоже, караул сменился. Этот прекрасный акавирский храм, который стал для него тюрьмой не только физически, но и ментально. Избавиться от караула не представлялось возможным. Они делают это ради его безопасности, ради будущего всей империи. Но это знание не делало его участь узника ни легче, ни спокойнее. Чем больше он осознавал, какое будущее его ждет, тем сильнее ненавидел всех их: Джоффри, Клинков, Императора-папашу. Они заварили эту кашу, не смогли уберечь Уриэля и его сыновей, тем самым лишив Мартина размеренной жизни в качестве священника. Он ведь действительно думал, что обрел наконец свое место —в Храме Акатоша. После изнурительного труда в детстве на ферме, неудач при обучении в гильдии магов и сомнительных успехов в даэдрической магии, окончившихся трагедией: разве он не заслужил немного спокойной жизни?       Из всех обитателей храма ненависть не вызывала только она. Посмотрев, наверное, несколько десятков снов с ее участием, от вполне невинных, до пропитанных разной степенью желания — от простого влечения до черной похоти, Мартин просто не смог ее ненавидеть. Хоть и она, в каком-то смысле, тоже пыталась его оградить и защитить, как и все окружающие в Храме. Но хотя бы не смотрела с подобострастием и не называла «милорд». Презирала броню Клинков и почти никогда не находилась в Храме больше двух ночей подряд. По крайней мере — физически, потому что после того подглядывания во дворе в его сны она приходила уже каждую ночь.       Мартин окончательно проснулся. Внутри храма его передвижение не ограничивали, хоть и приставляли на ночь караул. Он решил пройтись. Судя по положению Секунды на небе — за окном была глубокая ночь. Он распахнул створки и вдохнул морозный горный воздух. Остатки сна наконец оставили его голову. Натянув простые холщовые брюки и темную льняную рубаху — толкнул дверь.       — Милорд, куда вы, в столь поздний час? — в карауле сейчас стоял Сайрус.       — Не могу уснуть, пройдусь немного. Не называй меня «милорд», прошу, — отмахнулся Мартин.       В коридорах его тихие шаги казались в сотню раз громче, гулким эхом отдаваясь от стен. Он не был так искусен в школе «Иллюзии», но все-таки наложил на себя «Приглушение шагов».       Чувство ненависти к Клинкам отступило в этот час — конечно, он понимал, какую тяжелую задачу повесили на них. Не их вина, что в Храме появился бастард, который вообще ни при каких обстоятельствах не должен был занять трон или даже узнать свое истинное происхождение. На самом деле все они плыли в одной лодке, название которой было Тамриэль. Хоть лодка эта была вся дырявая и грозилась перевернуться в любую секунду. А он, видимо, выполнял на ней роль паруса, хоть и сам толком не знал даже, как ловить ветер. На дне этой лодки балластом лежал «Мистериум Заркса», а вокруг бушевал океан «Мифического рассвета».       Мартин даже улыбнулся этим поэтическим мыслям, взглянув на свободных от караула спящих Клинков. Мужчины и женщины — все они спали рядом, в одной казарме. Служение крови Драконорожденных не знает пола, возраста или срока давности. Мартин в очередной раз задумался, насколько проклятая книга разъела его душу и разум, если этих людей — последнюю надежду империи на спокойную жизнь после смерти Уриэля, всего каких-то несколько часов назад он мог действительно ненавидеть. Разве можно сокрушаться о своей жизни, когда вокруг столько людей, которые не задумываясь ни секунды, отдадут за тебя собственную? Он снова испытал прилив отвращения к себе и своим темным мыслям.       На улице было морозно. Он даже пожалел, что не надел сейчас свою обычную шерстяную робу. Хоть больше и не был священником, все же эта одежда стала ему привычна за долгие годы. Ветра не было и потому Мартин решил пройтись до конюшни. Холод он потерпит — не норд, конечно, но раз уж в нем течет кровь Тайбера Септима — полчаса уличной прохлады вряд ли ему повредят.       Впервые за долгое время в голове у него прояснилось. Будто оставив в комнате «Мистериум» он оставил там же всю свою ненависть, похоть, боль, отвращение и разочарование. Вспомнились вечера в Кватче, когда он будучи священником иногда выходил прогуляться за стены города. Когда голова очищалась от мыслей лучше, чем во время молитв. Вот и сейчас, будто в те далекие времена, он просто шел, бездумно, в сторону конюшни, словно был самым обычным человеком, а не надеждой всего Тамриэля.       Среди гнедых и чалых лошадей клинков он заметил одну, которая, казалось и вовсе не принадлежала этому месту. Чернее самой ночи — она стояла, вперив в него взгляд красных глаз. На него будто смотрела сама бездна, сам хаос. Это было не творение богов, но и не создание даэдра.       — Ситис! — шокировано прошептал Мартин.       Да, это было само творение Пустоты. Как оказалась эта лошадь в конюшне Храма Повелителя Облаков? Знали ли Клинки, что за создание сейчас спокойно стоит здесь? Ему не хотелось отвечать себе на эти вопросы. Догадался, что кроме нее привести эту тварь сюда было некому.       — Здравствуй, Мартин, — ее голос глухо прозвучал из темной части конюшни, откуда-то снизу.       — Здравствуй, — слегка взволнованно ответил он, поворачиваясь в сторону девушки.       — Поможешь? Кровь никак не останавливается. Не слишком я сильна в восстановлении.       Она сидела на земле, поджав колени, прижимая обе руки к животу. Из под сжатых ладоней расходилось едва заметное золотистое свечение. Судя по всему — рана была не слишком глубокая, но неприятная. Он присел рядом на колени.       — Помогу. Кто тебя задел?       — Шайка бандитов по пути в Храм. Их было трое, за одним я не уследила.       Мартин аккуратно взял ее руки и отвел от живота. Рана действительно была неглубокая, но, вероятнее всего, клинок, которым ее нанесли, был отравлен. Яд мешался с кровью — вот почему она не смогла самостоятельно остановить кровотечение.       — Я смогу залечить порез и убрать яд из раны, — произнес Мартин тихо, — можешь лечь на пол ненадолго?       Он осторожно поддержал девушку рукой за плечи, помогая опуститься на спину. Грязный пол конюшни — не самое лучшее место для исцеления, но вероятно она уже и так потеряла достаточно крови, так что нести ее внутрь Храма было бы не слишком разумно сейчас. Хоть пол был ледяной — ее кожа была не многим теплее. Она слегка вздрогнула, когда его горячие руки коснулись ее живота. Из под его ладоней вырывались согревающие золотые искры света. Дыхание Мартина было ровным, но частым — магия восстановления давалась ему легко, лишь ощущение ее кожи под пальцами не давало покоя. Когда рана совсем затянулась, оставив у него под ладонями только плоский живот девушки, он не спеша и нехотя убрал руки, отвернувшись на секунду с тяжелым вздохом. Мартин не заметил, как она вздрогнула снова, когда перестала ощущать его тепло у себя на коже.       У него в голове в очередной раз начали свой бег мысли, не совсем правильные и очень правильные одновременно. Он старался не смотреть на нее, когда помогал подняться, отбросив желание стряхнуть травинки, прилипшие к ее спине и ногам, пока она лежала.       — Спасибо, Мартин, — голос девушки все еще был тихим, — это было даже приятно.       — И мне было приятно помочь тебе. Сможешь идти сама? Я провожу тебя до купальни, тебе стоит смыть кровь, — с этими словами он стянул с себя рубашку через голову и протянул ей.        — Зачем она мне? Думаешь им всем не плевать на меня и на эту кровь? Полагаю, за свою службу они успели насмотреться вещей намного хуже, чем девушки в крови, — слабо усмехнулась она, проскользив взглядом по его широким плечам и обнаженному торсу. Однако от протянутой рубашки не отказалась.       — Это чтоб хоть немного согреться, ты совсем ледяная, — полушепотом ответил Мартин.       Грубая льняная рубашка хранила его тепло и запах. Она глубоко вдохнула, прикрыв глаза. На улице было холодно, но от его рубахи действительно пахло чем-то теплым — горячим пряным вином, свечным воском и книжными чернилами. Девушка вдохнула этот запах еще раз и снова внимательно взглянула на полуобнаженного Мартина.       — Спасибо, в ней действительно теплее. Пойдем? — и она неожиданно протянула ему руку.       — Ума не приложу, что придет в голову тем, кто нас увидит, — серьезно сказал Мартин, берясь за ее ледяную ладошку.       — Я не слышала, как ты зашел в конюшню, полагаю, с «Иллюзией» у тебя не хуже, чем с «Восстановлением»? — тихо засмеялась девушка.       — Не совсем. Но думаю, «Невидимость» наложить смогу, ненадолго, — задумчиво произнес Мартин.       — Тогда и «Приглушение шагов» не помешает, — улыбнулась она мягко.       — К чему все это, если я просто помогаю раненой девушке? — запоздало удивился он.       — Почему-то мне кажется, что Джоффри не будет в восторге, если увидит нас вместе вот так, — она посмотрела на их переплетенные ладони, а затем ему прямо в глаза и в ее взгляде он отчетливо прочитал печаль.       Не желая дальше развивать этот диалог он наложил на них обоих «Невидимость» и «Приглушение шагов».