Эпилог. Дорога к Свету
4 июня 2026 г., 18:31
***
В те несколько дней, что оставались до битвы перед Брумой, она все чаще ловила на себе взгляд Мартина. Он был наполнен какой-то горькой нежностью и едва уловимой печалью. Но девушка заметила в его глазах еще одно: неоспоримое тяжелое знание, которое она уже видела однажды. В глазах Императора Уриэля, перед тем, как он поведал ее путь. Страх и интерес смешались в ней, но подойти к Мартину с вопросом она так и не решилась. Из-за Джоффри, в большей степени — тот так и не прекратил переодически наблюдать за ними из-под невидимости. Она до сих пор была в недоумении, что той единственной ночью Грандмастер не вынюхивал у двери, что же происходит в императорской спальне. Но больше у них с Мартином не было ни единой минуты, ни одной возможности оказаться наедине. Постоянно рядом оказывались то Клинки, то вездесущий Грандмастер со своими агентскими поручениями. Единственное, что Мартин себе позволил — одно короткое объятье, почти не ощутимое сквозь прочную сталь Императорского Драконьего Доспеха. Перед битвой у Брумы. Джоффри недовольно покосился на них, но не сказал ничего. А Мартин успел только шепнуть ей: «Удачи!», перед тем как открылись первые врата и хлынувшие из них даэдра заставили их рассредоточиться по противоположным флангам. Сама битва прошла словно в тумане — времени на осознание было слишком мало, действовать нужно было молниеносно. Когда открылись Великие Врата — счет пошел на минуты. Она не пробежала, а словно пролетела сквозь Мертвые Земли, не успев даже ужаснуться от вида осадной машины даэдра. В тот момент, когда Мартин принял из ее дрожащих рук великий Сигильский камень, его собственные ладони тоже дрогнули. Он тяжело обернулся на тела павших, но голос его, когда он обратился к оставшемуся войску, был тверже стали: — Мы заплатили за него цену, которую никто не сможет назвать справедливой, но память о нашем общем подвиге навсегда останется в истории Брумы, Сиродила и всего Тамриэля! — Мартин обвел взглядом выживших Клинков и солдат провинций, — Теперь у нашего мира есть шанс, и я благодарен каждому воину, участвовавшему в этой битве. Дагон будет повержен, а Мифический Рассвет никогда не засияет над Тамриэлем, пока мы вместе защищаем наш дом как сегодня! Девушка слушала его завороженно, и в уверенном голосе мужчины, в его мудрых словах, во всем его облике она видела, что в тот момент к ним обращался истинный Септим — наследник Рубинового Трона. Никогда еще Мартин не казался ей таким далеким. Они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, но ощущалось это словно непреодолимая пропасть. От сернистого запаха, исходящего от обломков великих Врат ее глаза защипало.***
Поход в «Рай» оказался совсем не путешествием в мир мечты: измученные бесконечным циклом возрождений последователи Мифического Рассвета, бесконечно сжигаемые заживо в Запретном Гроте несчастные культисты, и, наконец, озлобленные дети самого Манкара Каморана — все это дало девушке красочное представление о том, каким может стать мир, если править им будет Дагон. Никакие красоты Карак Агайалора, утопающего в розовых и голубых цветах маны, не смогли ее обмануть. Амулет Королей на шее босмера казался невероятно чужеродным, даже игрушечным. Она так и не поняла, как тот смог его на себя нацепить, но точно знала, что предназначался этот бесценный артефакт не Каморану. В смерти мастера-культиста девушке виделся символизм — некоторый баланс, нарушенный со смертью Императора. Отдавая Амулет Мартину она заметила едва различимую вспышку страха в голубых глазах. Впрочем, тот быстро взял себя в руки, и ей стало казаться, что это лишь игра ее воображения. Когда Амулет Королей оказался на шее у Мартина — сразу стал выглядеть так, словно ему там самое место. Яркий блеск пламенного рубина подходил мужчине куда больше, чем вышитая золотом пурпурная императорская мантия, смотревшаяся на нем хоть и величественно, но чуждо ее взгляду, привыкшему видеть его или в робе священника или вовсе в обычной крестьянской одежде. Да и самому Мартину, судя по всему, вся эта мишура была не особенно приятна. Несмотря на то, что он изо всех сил старался делать вид, будто все так, как должно быть — девушка обратила внимание, как смущенно тот взглянул на нее, когда после возвращения из «Рая» она впервые увидела на нем эту мантию. Выдвигаться в Имперский город было решено немедленно, и девушке даже не удалось сказать несколько слов будущему Императору. Да и что она могла произнести? После коронации и церемонии зажжения Драконьих Огней их с Мартином пути разойдутся навсегда. Девушка понимала это и не хотела лишний раз давать ему повод отвлекаться от будущих прямых императорских обязанностей и необходимых формальностей. Да и Джоффри снова и снова оказывался поблизости, ни на минуту не оставляя будущего Императора в одиночестве по дороге к Башне Белого Золота. То ли опасался за его жизнь из-за оставшихся культистов Рассвета, то ли из-за того, что она тоже сопровождала их в дороге, и Грандмастер, похоже, думал о возможной угрозе для частной императорской жизни в ее лице. Хотя девушка не могла не заметить, что Мартин ловил ее взгляд на каждом привале в их коротком пути. А в его собственных глазах тоски и печали становилось все больше. Ее смущал этот взгляд, ведь свою собственную грусть девушка как могла пыталась уничтожить, не давая себе ни секунды, чтобы мыслями вернуться к их единственной ночи. Сладкая горечь, которую она испытала тем утром, когда окончательно осознала, что ночь эта была не началом, а прощанием — разрывала ее изнутри. Однако воспоминания о Мертвых Землях и мучениях культистов в «Раю» останавливали ее от эгоистичного желания снова попытаться остаться с ним наедине и хотя бы просто поговорить. До Башни Белого Золота они добрались в звенящей тишине невысказанных чувств.***
После битвы в Имперском городе она лежала на полу разрушенного Храма Единого, ощущая, будто само время остановилось в тот момент, когда Золотой Дракон расправил свои крылья. В звенящей тишине этих мгновений не было слез, не существовало боли, не являл себя страх. А потом девушка будто услышала внутри себя его голос — голос Императора и голос Акатоша. Но слова, которые он произносил, в тот момент лишены были смысла. Камень, в который обратился дракон — вот что имело значение. Ей показалось, что и ее сердце теперь стало таким же камнем. Это пройдет. Время — вот единственная плата, которую всегда принимал Акатош. От него бог-Дракон тоже получил свою плату: каменный Дракон вместо крыши Храма Единого навсегда останется напоминанием о том, какую цену заплатил народ Тамриэля за победу над Дагоном. Душа Императора присоединилась в Этериусе к тем, кто был до него и к тем, кто придет после. А ее душа осталась на земле, связанная с Тьмой и Безумием. Ей вспомнились голубые глаза священника, встретившие ее очищающим Светом, после грязного и липкого жара Мертвых Земель. Девушка знала куда ей идти теперь. Прикоснувшись к холодному камню статуи она почувствовала Тепло и Свет. — Даришь мне свое благословение, Император-Дракон? — улыбнувшись прошептала девушка осипшим голосом, запрокидывая голову, смотря на каменные крылья статуи, не давая сорваться подступившим слезам. В ответ увидела лишь голубовато-золотое свечение, окутавшее ее теплом, словно объятья, которых ей не досталось пока он был рядом. Путь паломника начинался для нее не в Анвиле, он начинался здесь — в Имперском городе.***
Солнце совсем недавно поднялось над горизонтом, высушив последние капли росы на траве, обрамлявшей тропинку к скоромной придорожной таверне. Дыхание утра чувствовалось в щебете птиц, в раскрывающихся бутонах первых весенних цветов, в яркой зелени листьев, тут и там рассекавших безоблачное голубое небо, доступное каждому, кто был достаточно открыт и свободен, чтобы поднять свой взгляд ввысь. Ветер Кинарет играл в ветвях на опушке леса, заставляя природу расцветать, пробуждая от долгого зимнего и короткого ночного сна. Девушка уже отвязывала свою лошадь, собираясь скакать к очередному дорожному святилищу, как позади раздался звонкий голос. Она обернулась. — Вот ты где! Я тебя повсюду ищу! Тебе просили кое-что передать — лично в руки! — юный гонец-имперец достал из видавшей виды кожаной дорожной сумки слегка помятый конверт без подписи. Рука девушки слегка дрогнула, когда она прикоснулась к нему. Ей померещился на мгновенье знакомый теплый запах, его запах — пряное вино, свечной воск и книжные чернила. Не дожидаясь, когда гонец ее оставит, она нетерпеливо разорвала конверт. Внутри была короткая записка и амулет Мары. Голубой камень, оправленный серебром, блеснул в ее ладони на солнце, так похожий на его печальный нежный взгляд. Сердце забилось быстрее, а в глазах помутилось. Подступила тошнота, никак не связанная с ее положением. Она облокотилась о коновязь, ощущая, что еще немного — и могла бы упасть. «В сердцах наших потомков будут жить свет Акатоша и тьма Ситиса. Откровение Древних Свитков и безумие Шеогората. Благословение Этериуса и проклятье Обливиона. Я не вижу так же отчетливо, как видел отец мой, но знаю, что суждено им оказаться и в великих битвах и в великой славе. Для Тебя же нет у меня другого дара, кроме раскаяния и сожаления о том, чему никогда не случиться. Прошу, прими его, как символ того, что мне хотелось бы постичь, проживи мы свою жизнь по-другому. Да не будет омрачен скорбью Твой путь к Свету. Мартин.» Неосознанно девушка положила руку с амулетом на слегка округлившийся за прошедшие три месяца живот. Не стала смахивать единственную обжегшую щеку слезу. Русые волосы трепал ветер — она больше не собирала их. Вскочив на лошадь, девушка стремительно откинула их за спину и, нетерпеливо пришпорив скакуна, поднялась сразу в галоп с места. Курьер еще пару минут смотрел на ее удаляющийся силуэт, прежде чем развернуться и продолжить путь по спокойным отныне дорогам Сиродила.
