Горизонт отчуждения

Первые лучи утреннего солнца пробиваются сквозь высокие окна больничного крыла, окрашивая каменные стены в бледно-золотистый цвет. Гарри не спал. Он лежал, глядя, как световой луч медленно ползёт по потолку, отмечая бесконечно тянущиеся минуты. Каждая клетка его тела была напряжена в ожидании. Тишину нарушали только привычные звуки просыпающегося замка: отдалённые шаги, скрип дверей, чьи-то приглушённые голоса. Дверь в палату открылась без стука. В проёме стояла мадам Помфри с подносом, на котором дымилась тарелка овсянки и стоял стакан апельсинового сока. За её спиной виднелось взволнованное лицо мисс Вейн. — Доброе утро, капитан Эванс, — голос Помфри был профессионально-ровным, но в глазах читалась твёрдая решимость. — Как вы себя чувствуете? Он попытался сесть, и на этот раз боль в рёбрах была уже терпимой, тупой. — Приемлемо, — хрипло ответил он. —Спасибо. Помфри поставила поднос на тумбочку и жестом отослала молодую целительницу, которая неохотно удалилась, бросив на пациента ещё один полный любопытства взгляд. — «Приемлемо» — это не диагноз, — отозвалась Помфри, пристально глядя на него. — Но сойдёт для начала. Вам повезло, что переломы были простыми. Ваш… маггловский организм отреагировал на сращивающие зелья лучше, чем я ожидала. Она помолчала, давая ему возможность сделать глоток сока. — Миссис Уизли и миссис Грейнджер-Уизли прибыли в замок полчаса назад, — продолжила она без предисловий. — Они в кабинете у профессора МакГонагалл. Гарри почувствовал, как всё нутро у него похолодело. Он поставил стакан, чтобы не выронить его из вдруг онемевших пальцев. — Я понимаю, — выдавил он. — Не думаю, что понимаете до конца, — покачала головой Помфри. — Они не приехали как официальные лица Министерства. Они приехали как друзья. Искавшие вас пятнадцать лет. Он закрыл глаза. Представить эту встречу было невыносимо. Увидеть в их глазах боль, предательство, гнев. А возможно, что ещё хуже — надежду. — Я не могу, — прошептал он. — Я не готов. — Готовы вы или нет, но отсрочки не будет, — сказала Помфри с беспощадной прямотой старого друга. — Минерва держит их сейчас, но ненадолго. Они знают. Возможно, не всё, но догадываются. И у них есть права… как у ваших ближайших когда-то magical kin. Этот старый магический термин прозвучал как приговор. Ближайшие магические родственники. Да, они были ему семьёй. Большей, чем кто-либо. — Дайте мне… дайте мне хотя бы умыться, — попросил он, чувствуя себя загнанным зверем. Помфри кивнула и жестом вызвала кувшин с водой и таз, которые сами подплыли к кровати. Пока он совершал простые утренние ритуалы, пытаясь привести в порядок не только лицо, но и мысли, она стояла у окна. — Они изменились, Гарри, — тихо сказала она. — Рон повзрослел. Стал серьёзным. А Гермиона… она теперь одна из самых влиятельных фигур в Министерстве. Но в их голосах, когда они говорили о вас… была та же боль, что и пятнадцать лет назад. Он вытер лицо полотенцем. Вода освежила, но не принесла ясности. В кармане пижамы он нащупал палочку. Старое дерево остролиста, сердцевина из пера феникса. Он не решался её вынуть. Боялся, что она будет всего лишь куском дерева. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла профессор МакГонагалл. Её лицо было бледным и невероятно уставшим. — Они идут сюда, Попи, — коротко бросила она. — Я не смогла их больше удерживать. Гермиона была… весьма настойчива. За её спиной в коридоре послышались быстрые, твёрдые шаги. Два пары. Один набор — тяжёлый, решительный. Другой — более лёгкий, но не менее стремительный. Гарри замер, глядя на дверь. Его сердце бешено колотилось, в висках стучало. Это был момент, которого он боялся все эти годы. Хуже, чем встреча с Волдемортом. Потому что тогда он знал, что делать. Сейчас же он не знал ничего. В дверном проёме появились две фигуры. Рон. Высокий, широкоплечий, с лицом, на котором юношеская весёлость сменилась суровой сдержанностью. Его рыжие волосы были коротко стрижены, а в глазах, таких же голубых, он читал шок, недоверие и целую бурю невысказанных эмоций. И Гермиона. В её тёмных, умных глазах не было ни капли сомнения. Только боль. Бесконечная, знакомая боль, смешанная с леденящим душу аналитическим холодом. Она смотрела на него, на его выкрашенные волосы, на лицо, которое она, должно быть, считала мёртвым, и её губы дрожали. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Звуком, разорвавшим тишину, стал сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из груди Рона. — Чёрт возьми… Гарри? — Его голос сломался на полуслове. — Это… это правда ты? Гарри попытался что-то сказать, но не смог. Он лишь медленно, как бы признавая своё поражение, кивнул. Слёзы брызнули из глаз Гермионы, но она даже не пошевелилась, чтобы их вытереть. — Почему, Гарри? — Её шёпот был едва слышен, но прозвучал громче любого крика. — Ради всего святого… почему? Один вопрос. Всего один вопрос, прозвучавший как приговор. Он повис в воздухе, наполненном болью, обидой и пятнадцатью годами молчания. Гарри смотрел на них — на Рона, чьё лицо исказила гримаса невыносимой боли, и на Гермиону, слёзы которой молча текли по щекам, не стирая при этом суровой ясности её взгляда. Он пытался найти слова. Любые слова. Но язык будто онемел. Что он мог сказать? «Прости»? Это звучало бы как насмешка. «Я сломался»? Это была правда, но сейчас она казалась жалким оправданием. — Я… — голос его сорвался, звуча чужим и хриплым. Он откашлялся, сжал кулаки, чувствуя, как под тканью пижамы упирается в ладонь рукоять палочки. Этот маленький кусочек дерева был единственной нитью, связывающей его с тем, кем он был. — Я не знаю, с чего начать. — Начни с начала! — Вырвалось у Рона. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Он сделал шаг вперёд, и Гарри невольно отпрянул, прижавшись к подушкам. Этот инстинктивный жест, казалось, ранил Рона ещё сильнее. Он остановился, и его плечи обвисли. — Мы… мы искали тебя, Гарри. Год. Два. Пять! Мы обыскали всё! Думали, тебя похитили остатки Пожирателей… что ты мёртв… Мы похоронили тебя в своих сердцах, чёрт побери! — Рон, — тихо сказала Гермиона, но не для того, чтобы остановить его, а скорее в подтверждение его слов. Её взгляд не отрывался от Гарри. — Мы заслужили правду. Хотя бы её. Гарри закрыл глаза. Он снова видел это. Старый дом на Гриммо. Пыльные комнаты. Тишину. Он сидел на полу в гостиной, окружённый книгами, которые не мог читать, и смотрел в стену. Он пытался зажечь «Люмос». Снова и снова. Сначала шёпотом, потом громко, потом с отчаянием, граничащим с истерикой. Но палочка в его руке оставалась мёртвым куском дерева. Магия, всегда бывшая такой послушной, такой живой, не слушалась его. Будто её вычерпали до дна в той последней битве. Оставили пустоту. А потом пришло известие о Джинни. Не героическая смерть в бою, а коварная болезнь, против которой не было зелья. Последний гвоздь в крышку его гроба. — После всего… после победы, — начал он, всё ещё не глядя на них, — что-то во мне сломалось. Окончательно. Я не мог… я не мог больше быть Гарри Поттером. Я не мог быть тем, кого все ждали. Героем. Символом. Он открыл глаза и посмотрелл на свои руки. — Магия… она не слушалась меня. Я не мог произнести даже простейшего заклинания. Я думал, я стал сквиббом. Отработанным материалом. — Это невозможно! — Воскликнула Гермиона, и в её голосе впервые прозвучал не гнев, а профессиональное недоумение. — Магия — неотъемлемая часть волшебника! Возможно, это было посттравматическое истощение, временный блок… Надо было провести исследования! — Надо было?! — Гарри резко поднял на неё взгляд, и в его зелёных глазах, которые он так долго скрывал, вспыхнул огонь отчаяния. — Гермиона, я не мог зажечь свет! Я сидел в темноте и боялся собственной тени! А потом… потом Джинни… Он не смог договорить. Имя, произнесённое вслух, ударило по всем троим. Рон сжал кулаки, губы его задрожали. Гермиона закрыла глаза, снова по её щекам покатились слёзы. — После её похорон, — продолжил Гарри, заставляя себя говорить, — я понял, что не могу остаться. Каждый уголок этого мира напоминал мне о том, кем я был, и о том, кем я быть не мог. О потерях. Я был призраком в собственной жизни. Поэтому я решил стать призраком в другом мире. Он рассказал им. Кратко, по-военному чётко, как докладывал на разборах полётов. Как сжёг мосты. Как с помощью остатков своих сбережений и чисто маггловских методов — подделки документов, долгих очередей, бюрократических проволочек — стал Генри Эвансом. Как поступил в маггловский университет. Как открыл для себя, что небо — это единственное место, где он чувствовал себя свободным от груза прошлого. — Я не хотел причинять вам боль, — закончил он, и это прозвучало жалко и глупо. — Я думал… я думал, что для всех будет лучше, если Гарри Поттер просто исчезнет. Наступила долгая, тягостная пауза. Рон стоял, опустив голову, дыша неровно. Гермиона первая нарушила молчание. — «Лучше»? — Её голос снова приобрёл твёрдость. — Гарри, ты был нашим братом. Мы прошли через ад и обратно. Вместе. А ты украл у нас право помочь тебе. Ты сбежал. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю. — И что теперь? — Рон поднял на него взгляд. В его глазах уже не было гнева, только глубокая, старая усталость. — Ты вернулся? Или это ещё одна случайность, и ты снова исчезнешь, как только встанешь на ноги? Это был главный вопрос. Тот, на который у Гарри не было ответа. Вернуться? Он сжёг все мосты в мире маглов. Его карьера пилота, даже если бы он захотел, скорее всего, закончилась. Но мог ли он остаться здесь? Среди призраков прошлого? Среди людей, которые смотрят на него с упрёком и надеждой, которой он не мог оправдать? — Я… я не знаю, — честно признался он. — Я не планировал… этого. — Очевидно, — сухо бросила Гермиона. Она вытерла слёзы и выпрямилась, снова превращаясь в чиновника Министерства. — Но теперь тебе придётся что-то решать. Официально Гарри Поттер считается пропавшим без вести. Его наследство заморожено. Его… памятник стоит в Министерстве. Тебе придётся дать объяснения. Хотя бы Кингсли. Мысль о том, чтобы предстать перед министром магии, вызвала у Гарри новую волну паники. — Я не могу, — снова прошептал он. — Не сейчас. В этот момент в палату вошла мадам Помфри. Её появление было настолько своевременным, что показалось спланированным. — Всё, — твёрдо заявила она, окидывая взглядом троих бывших друзей. — Пациенту нужен покой. Вы сказали всё, что хотели? Он услышал вас. Теперь оставьте его. Ему нужно время. Гермиона и Рон переглянулись. Гнев и боль в их глазах постепенно сменялись сложной смесью понимания, жалости и растерянности. — Мы… мы вернёмся позже, — сказала Гермиона, больше глядя на Рона, чем на Гарри. Рон молча кивнул. Он бросил на Гарри последний взгляд, полный недосказанности, и вышел из палаты следом за женой. Когда дверь закрылась, Гарри с облегчением откинулся на подушки. Он чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку. Встреча оказалась ещё более мучительной, чем он боялся. Помфри подошла к кровати. — Они имеют право злиться, — сказала она без предисловий. — Но они всё ещё твои друзья. Я видела это в их глазах. Под всей этой болью. — Я знаю, — снова прошептал Гарри. Он знал. И от этого было ещё больнее. Потому что он не был уверен, что у него хватит сил снова стать тем человеком, которого они когда-то знали. Тем более, что он и сам уже не знал, кто он такой — Гарри Поттер или Генри Эванс. И был ли между ними вообще хоть какой-то выбор.