Сестра моей жены

Гермиона Грейнджер, точнее уже Блэк-Грейнджер (этот титул всё ещё отдавался в её ушах ироничным эхом), украдкой посмотрела на свою жену. Нарцисса спала с видом древнеримской патрицианки, уснувшей на лавровом венке: безупречно, холодно и так, словно даже во сне она ставит себе в заслугу эту вынужденную слабость. — Просыпайся, — рявкнула Гермиона, без церемоний тыча её в плечо. — Тебе на то самое совещание, где вы с другими слизняками в мантиях будете решать судьбы мира, попивая чай с лимоном и лицемерием. Нарцисса приоткрыла один глаз. В нём не было ни сонливости, лишь привычная стерильная усталость. — Твое утончённое красноречие по-прежнему восхищает, дорогая, — прошипела она, сбрасывая с себя шёлковое одеяло с таким видом, будто это прах поверженного врага. — Напоминает болотную кикимору с дипломом по риторике. А всё потому, что Гермионе было не до утренних битв остроумия. Её мозг, способный решать логические задачи вселенского масштаба, был занят единственной, по-свински простой мыслью: поскорее выпроводить эту ледяную статую в Министерство и устроить в их с ней постели в доме на Гриммо самый настоящий, горячий погром. Ей хотелось, чтобы пальцы впивались не в клавиатуру, а в чёрные кудри Беллатрисы, чтобы губы искали не аргументы в споре, а её губы, чтобы тело помнило не о заклинаниях, а о грубых укусах на своей коже. Нарцисса медленно, с наслаждением растягивая каждый жест, собиралась. Она ловила в зеркале взгляд Гермионы и читала в нём нетерпение. — Так торопишься к своим пыльным фолиантам, моя учёная сова? — спросила она, проводя палочкой по идеальной линии стрелки на платье. — Или, может быть, у тебя появилось… хобби поважнее? Она не знала, что её «хобби» в этот самый момент, вероятно, разбивает зеркало в особняке Блэк криком очередной жертвы или просто доедает чей-то мозг на завтрак. Нарцисса подозревала, что её жена изменяет. Она строила догадки о каком-нибудь зануде-архивариусе, о вспыльчивом авроре, даже о самом Кингсли, если у того вдруг проснулись столь дурные вкусы. Но в её самых чёрных кошмарах, пропущенные через фильтр снобизма, не было и мысли, что эта выскочка-грязнокровка кувыркается с её собственной старшей сестрой, пока её нет дома. Это было бы слишком вульгарно. Слишком по-плебейски. Слишком… брутально и по-настоящему. Наконец, с последним взглядом, полным немого упрёка за испорченное утро, Нарцисса с треском аппарировала. Дверь только что захлопнулась, а Гермиона уже сорвалась с места, как заведённая. Она не пошла, а побежала по коридору, срывая с себя халат Блэк-Грейнджер, чтобы через минуту уже натягивать джинсы. Ей нужно было туда. Где пахло опасностью, безумием и ей — настоящей, а не той, что играла роль примерной супруги для ледяной королевы. А в спальне, в щель между шкафом и стеной, крошечное окошко магического наблюдателя, оставленное параноидальной Нарциссой, тускло подмигнуло пустой комнате. Игриво. Как бы намекая, что утро только начинается. Гермиона ворвалась в проклятый особняк на площади Гриммо, 12 так, будто за ней гналось стадо кентавров. Дверь захлопнулась, и её тут же прижали к грубому дереву. Не успев перевести дух, она почувствовала знакомый запах — дыма, запекшейся крови и дорогих духов, которые не могли перебить первобытный запах Беллатрисы. — Ну что, умняшка, — просипел над её ухом хриплый голос, от которого по спине пробежали мурашки. — Прибежала к тёте Белле поиграть, пока жена-красавица на совещании? Скучно тебе в нашем позолоченном борделе, а? Гермиона резко развернулась, оттолкнув её. Беллатриса лишь рассмеялась — звук, похожий на скрежет металла по стеклу. — Не тётя ты мне, Бэлла, — выдохнула Гермиона, срывая с себя куртку. — И не бордель, а психиатрическая лечебница с хорошим интерьером. А ты — её главная смотрительница. — Ой, какие словечки! — Беллатриса сделала преувеличенно восхищённое лицо, схватив её за волосы и оттянув голову. — Нарцисса, бедняжка, думает, что приручила дикарку. А ты всё та же грязнокровка, которой нравится, когда её волокут в грязь за волосы. Их поцелуй не был нежным. Это было столкновение, попытка перекусать друг другу губы, вырвать языки. Руки Беллатрисы не ласкали, а исследовали с жестокостью патологоанатома, впиваясь ногтями в бока Гермионы, оставляя синяки на уже заживших старых. — Знаешь, что самое смешное? — прошипела Беллатриса, срывая с Гермионы блузку. Пуговицы со звоном покатились по полу. — Моя милая сестричка тратит состояния на крема от морщин, а её жена кончает от того, что её швыряют о стену в доме её предков. Ирония, не находишь? — Заткнись, — простонала Гермиона, впиваясь зубами в её ключицу, чувствуя на языке солёный вкус пота и злобы. — Просто… заткнись и делай уже что-нибудь. — А что? На твоей учебе не проходили, что делать с настоящей женщиной? Только книжки целовать умеешь? — Беллатриса грубо развернула её и толкнула на массивный стол, заваленный различным хламом. Со стола с грохотом упала какая-то зловещая ваза. Их секс был не про уединение. Это был поединок. Тела сплетались не в объятиях, а в борьбе. Гермиона отвечала на каждую грубость ещё большей яростью, царапая спину Беллатрисе, кусая её плечо, пытаясь перевернуть её и оказаться сверху, доказать своё превосходство. Но Беллатриса была сильнее, опытнее в этом виде уличных драк, прикрытых магией. — Да, вот так! — её хриплый крик эхом разносился по пустому дому. — Вот так, Грейнджер! Покажи мне, на что способна золотая девочка из Министерства! Кончай, как последняя шлюха, ради которой я отменила утреннюю пытку! И Гермиона кончила. С судорожным вздохом, в котором было столько стыда и ненависти к себе, сколько не было даже в самые тёмные дни войны. Её тело обмякло на столе, среди пыли и кошмаров рода Блэк. Беллатриса отошла, с наслаждением вытирая руку о свою чёрную юбку. — Ну что, довольна? — она закурила сигарету прямо в гостиной, плюхнувшись в кресло. — Сбросила с себя шелковое ярмо? Теперь беги обратно, к своей ледяной королеве. Прими ванну. А то от тебя пахнет мной. И грехом. Нарцисса это чует за версту. Гермиона, не глядя на неё, стала собирать свою разорванную одежду. Её руки дрожали. — Она никогда не узнает, — пробормотала она, больше для себя. — О, моя наивная девочка, — Беллатриса выпустила кольцо дыма. — Она уже знает. Просто ей нравится смотреть, как ты горишь. Так же, как и мне. Она усмехнулась, и в этой усмешке была вся гнилая суть их отношений. Они не любили друг друга. Они были друг для друга самым грязным, самым опасным и самым живым наркотиком. И обе знали, что эта игра закончится чьей-то смертью. И от этой мысли становилось только жарче. Нарцисса блаженно слушала магическое радио, где какой-то баритон с придыханием читал сонеты о несчастной любви. Идеальный саундтрек для её вечного спектакля под названием «Я — жертва изысканных чувств». В этот момент дверь в гостиную скрипнула, и на пороге возникла её жена. Вернее, нечто, её напоминающее: растрёпанное, дышащее уличным ветром и явно не с полуночного заседания по квотам на торговлю помелом. — Ты очень рано, — заметила Нарцисса, не поворачивая головы. Её голос был сладок, как испорченный шербет. — Что, в Министерстве наконец-то закончились чернила для бесконечных отчётов моей блестящей супруги? Или твой кролик-начальник отпустил тебя пораньше, чтобы ты успела накормить себя морковкой? Гермиона замерла, как мышь под взглядом удава. Её мозг, способный запоминать целые тома, отчаянно листал пустые страницы в поисках правдоподобной лжи. — Э… да, — брякнула она. — Отчёты. Кролик. Всё верно. Нарцисса медленно, с наслаждением повернулась в кресле. Её взгляд скользнул по Гермионе с ног до головы, задерживаясь на непослушной пряди волос, на расстёгнутой верхней пуговице блузки, на том, как та нервно теребила рукав. — Милая моя, — губы Нарциссы растянулись в улыбке, от которой стало холодно. — Ты пахнешь не чернилами и не морковкой. Ты пахнешь… озоном после запретного заклинания, дешёвым виски и отчаянием. Или это новый парфюм от «Утиной лужи»? Очень смелый выбор. Она грациозно поднялась и сделала шаг вперёд. Гермиона инстинктивно отступила. — А ну-ка, — голос Нарциссы стал тише, но от этого только опаснее, — подойди ко мне, моя благоверная супруга. Исполни свой супружеский долг. Расскажи мне сказку на ночь. Например, о том, почему у тебя за воротником находится лепесток чёрной розы, которая цветёт только в саду у моей сестры. И Грейнджер струсила. Это было полное, оглушительное фиаско. Она стояла, чувствуя, как по её спине струится ледяной пот. Все её достижения, её Орден Первого Класса, её победа над Тёмным Лордом — всё это рассыпалось в прах перед одним-единственным взглядом этой женщины. — Нарцисса, я… — она попыталась что-то сказать, но язык не повиновался. — Молчи, — Нарцисса оказалась перед ней вплотную. Она нежно, почти с материнской заботой провела пальцем по её щеке, а затем резко вцепилась в её волосы и оттянула голову. — Ты знаешь, что самое забавное? Я не злюсь. Мне… интересно. Меня бесконечно удивляет твой дурной вкус. Из всех греховных удовольствий ты выбрала самое вонючее, самое потрёпанное. Её другая рука скользнула под блузку Гермионы, холодные пальцы впились в её горячую кожу. — Она хоть помылась перед тем, как трогать тебя? Или ты теперь коллекционируешь не только книги, но и корочку грязи под ногтями сумасшедших? Гермиона попыталась вырваться, но хватка Нарциссы была стальной. И в этом унижении, в этом ядовитом стёбе было что-то невыносимо возбуждающее. Это было в тысячу раз порочнее, чем грубость Беллатрисы. — Я прикажу домовикам сжечь эту блузку, — продолжила Нарцисса, прижимаясь к ней так близко, что Гермиона чувствовала каждую складку её идеального шёлкового платья. — Но сначала… я хочу посмотреть, как на ней проступает твой пот от страха. Раздевайся. Покажи мне, что там оставила после себя моя милая сестрица. Это будет мой личный отчёт о проделанной работе. И Нарцисса улыбнулась. Это была улыбка хищницы, которая только что поняла, что охота на двух зайцев гораздо увлекательнее, чем на одного. — Раздевайся, — повторила Нарцисса, и в её голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. Её пальцы, всё ещё вцепившиеся в волосы Гермионы, не больно, но унизительно отвели её в сторону, к массивному бархатному дивану. — Я сказала, покажи товар лицом. Хочу оценить ущерб. Гермиона, с лицом, пылающим от стыда и странного, порочного возбуждения, с трудом стаскивала с себя одежду. Пальцы не слушались. Блузка, та самая, что пахла дымом и Беллатрисой, упала на пол. Нарцисса холодно наблюдала, опершись на спинку кресла, как покупатель на аукционе. — Ну же, быстрее, — она щёлкнула языком. — У тебя на это уходило меньше времени, когда ты вылезала из одежды ради неё? Наконец, Гермиона осталась стоять перед ней, пытаясь прикрыться руками, чувствуя себя абсолютно голой — не физически, а морально. Нарцисса медленно обошла её, изучающим взглядом отмечая каждый след, каждую царапину. — Ах, вот он, автограф моей дорогой сестры, — она провела кончиком ногтя по свежему синяку на её бедре. — Как мило. Настоящая любовная записка, написанная зубами. Романтично до тошноты. Она резко толкнула Гермиону на диван. Та ахнула, ударившись о мягкую спинку. Прежде чем она успела опомниться, Нарцисса уже была над ней, пригвоздив её к бархату коленями. Её шёлковое платье было холодным и идеально гладким против горячей кожи Гермионы. — Так как же? — прошипела Нарцисса, её губы оказались в сантиметре от уха Гермионы. Её рука резко, без прелюдий, скользнула между её ног. — Она вот так тебя трахает? Грубо? По-грязному? Как последнюю уличную девчонку, которой ты, по всей видимости, и являешься? Гермиона взвыла, её тело выгнулось. Нарцисса не ласкала — она исследовала, вторгалась, с холодной жестокостью аристократки. — Она хоть смазывала? Или тебе нравится, когда тебя разрывают на части? Отвечай! — Заткнись! — выдохнула Гермиона, пытаясь вырваться, но её запястья были зажаты с силой, которой она не ожидала от этой хрупкой с виду женщины. — О, нет-нет-нет, милая. Сегодня говорю только я. — Нарцисса добавила второй палец, растягивая и заполняя её. Гермиона застонала, её ноги задрожали. — Молчи и слушай. Она кончала, когда ты лизала её вонючее болото? Или тебе приходилось изображать бурный оргазм, чтобы моя старшая сестра, сумасшедшая карга не применила к тебе Круциатус от огорчения? Её слова были отточенными лезвиями, каждое попадало в цель. А её пальцы двигались внутри Гермионы с методичным, бездушным ритмом, доводя до самого края, до той точки, когда всё тело сжималось в предвкушении разрядки. И в этот самый момент Нарцисса замирала. Она вынимала пальцы, оставляя Гермиону наедине с дикой, неудовлетворённой пульсацией, с судорожно бьющимся сердцем. — Нет, — говорила она сладким голоском, глядя на её мучения с научным интересом. — Ещё рано. Наказание должно быть осмысленным. Подумай о том, чьи пальцы были в тебе последними. Мои. Не её. Запомни это. Она снова возобновляла движения, снова доводила до предела, и снова останавливалась, оставляя Гермиону висеть над пропастью. — Интересно, — размышляла вслух Нарцисса, — она сейчас чувствует это? Чувствует, как я играю её игрушкой? Надеюсь, да. Передай ей, что её бывшая вещь теперь имеет нового владельца. Более аккуратного. И гораздо более жестокого. В конце концов, когда слёзы унижения и отчаяния потекли по щекам Гермионы, Нарцисса позволила ей кончить. Но это не было милостью. Это был ещё один акт унижения — быстрый, почти небрежный, после которого она отошла от дивана, как от надоевшей забавы. — Всё, представление окончено. — Она вытерла пальцы о носовой платок с монограммой «Н.Б.» и бросила его на пол рядом с Гермионой. — Приберись здесь. И прими душ. От тебя пахнет страхом. И моим триумфом. Мне это противно. И она ушла, оставив Гермиону лежать в сбитом в комок позоре, дрожащую и разбитую, с одним единственным вопросом в голове: что было страшнее — грубость Беллатрисы или эта ледяная, расчетливая жестокость? Утро в особняке Малфоев началось не с пения птиц, а со звука идеально заваренного чая, льющегося в фарфоровую чашку. Нарцисса уже сидела за столом, безупречная, как будто только что сошла с обложки журнала «Witch Weekly» под заголовком «Как пережить измену жены с сестрой-психопаткой, сохранив маникюр». Гермиона, с головой, раскалывающейся от вчерашнего унижения и дешёвого виски, попыталась прокрасться к кофейнику, как мышь под взглядом совы. — Доброе утро, солнышко, — хрипло пробормотала она, надеясь на тень снисхождения. Нарцисса не удостоила её взглядом. Она медленно, с наслаждением отхлебнула чай и поставила чашку на блюдце без единого стука. — Я развожусь с тобой, — объявила она тем же тоном, каким можно было сказать «погода сегодня отвратительная». — Можешь и дальше трахаться с моей сестрой. В её подвале, на свалке, в пасти у Арагога — мне абсолютно всё равно. Освобождаю тебя от тягостной необходимости притворяться цивилизованной особой в моём присутствии. Гермиона застыла с полуоткрытым ртом, словно рыба на берегу. Мозг, способный взламывать магические защиты Министерства, отказывался обрабатывать эту информацию. — Ц-Цисси… — заскулила она, делая шаг вперёд. — Подожди… это не то, что ты думаешь! — О, я думаю, что моя жена приползала ко мне вчера, пропахшая моей сестрой, и я, из чистого человеколюбия, решила привести её в чувство, — парировала Нарцисса, разглядывая свою идеальную кутикулу. — И знаешь, что я поняла? Мне скучно. С тобой. Со всей этой дешёвой драмой. Это дурной тон, Гермиона. Как носить искусственный жемчуг с семейными бриллиантами. — Но я люблю тебя! — взвыла Гермиона, пытаясь схватить жену за талию с отчаянием тонущего. Нарцисса с лёгкостью отбилась от её цепких рук, словно от снующей под ногами собачонки. — Не прикасайся ко мне, — её голос стал тише и оттого опаснее. — Мне не нужна шлюха, которая путает любовь с желанием вываляться в грязи, чтобы позлить свою мамочку. Иди к своей Беллатрисе. Вы идеальная пара. Две ебанутые сучки из приюта — одна для буйных, другая для невротиков. Она поднялась, отряхнув несуществующую пылинку с платья. — Мои адвокаты свяжутся с твоим… кроликом, — она бросила на Гермиону уничтожающий взгляд. — Думаю, Кингсли будет рад узнать, что его золотая девочка предпочитает объедки со стола Пожирателей Смерти. Это добавит пикантности твоей карьере. С этими словами Нарцисса развернулась и вышла из комнаты, оставив за собой шлейф дорогих духов и абсолютной, леденящей пустоты. Гермиона осталась стоять одна посреди столовой, в дешёвом халате и с лицом, распухшим от слёз. Её великолепный план — иметь и холодную королеву, и горячую психопатку — обернулся полным поражением. Теперь у неё не было ни того, ни другого. А было только унизительное предложение переехать в сумасшедший дом к Беллатрисе, которая, скорее всего, встретит её не объятиями, а Круциатусом за то, что та посмела вернуться с запахом Нарциссы. Решение пришло с пугающей быстротой, рождённое отчаянием и инстинктом самосохранения. Не к Беллатрисе. Никогда. Прочь. Просто прочь. Гермиона швырнула последний свитер в чемодан с таким чувством, будто закапывала своё прошлое. Слёзы уже высохли, оставив после себя странное, холодное спокойствие. Отель. Одиночество. Тишина. Это был не побег, это была капитуляция перед очевидным: её великолепная авантюра провалилась, оставив после себя лишь запах пепла и дорогих духов. Щелчок открывающейся двери прозвучал как выстрел в тишине её спальни. — Куда собралась, маленькая дрянь? — голос Нарциссы был сладким, как шербет с примесью стрихнина. Гермиона вздрогнула, не оборачиваясь. Она чувствовала её присутствие спиной — холодное, давящее. — Убираюсь с твоего пути. Как ты и велела, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Лёгкие шаги приблизились. Нарцисса обошла её и уселась на край кровати, изящно закинув ногу на ногу. Она сияла. От неё исходило то самое довольное спокойствие хищницы, которая только что нашла свою потерянную игрушку. — Милая, — протянула она, играя перчаткой, — когда я говорю «убирайся», я не имею в виду этот жалкий побег в никуда. Это так… по-мещански. Бросить всё и сбежать в какой-то отель? Уж лучше бы ты к ней вернулась. Это было бы хоть драматично. Её взгляд скользнул по чемодану с нескрываемым презрением. — Я собрала свои вещи, — тупо повторила Гермиона. — Вижу. И, похоже, собрала ещё и своё достоинство. Как мило. — Нарцисса наклонилась вперёд, и её парфюм ударил в нос — удушающий, роскошный. — Но ты забыла кое-что. — Что? — не удержалась Гермиона. — Моё разрешение. Она выдержала паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе ледяной угрозой. Затем встала и одним плавным движением подошла к чемодану. Кончиком туфли она нажала на замок. Защёлка сдалась с тихим щелчком. — Ты думала, я позволю тебе просто уйти? После того вчерашнего спектакля? После того, как я потратила столько сил на… твоё образование? — Она медленно провела рукой по вещам в чемодане, словно поглаживая испуганное животное. — Я не выпускаю то, что принадлежит мне, Гермиона. Особенно когда это так трогательно пытается быть независимым. Её пальцы вдруг вцепились в груду одежды, и с резким движением она выбросила всё содержимое чемодана на пол. Шёлк, джинсы, книги — всё полетело в беспорядочную кучу. — На колени, — прозвучало негромко, но с такой неоспоримой властью, что ноги Гермионы подкосились сами собой. Она опустилась на колени среди разбросанных вещей. — Теперь собери. Но не в чемодан. Сложи аккуратно. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. Гермиона, с лицом, пылающим от стыда и пробуждающегося возбуждения, стала механически подбирать свою одежду. Руки дрожали. Нарцисса наблюдала, стоя над ней, как скульптор, оценивающий глину. — Вчера ты была грязной, — задумчиво произнесла она. — Сегодня ты… податливая. Это прогресс. Она опустилась на корточки перед ней, их лица оказались на одном уровне. Холодные пальцы коснулись подбородка Гермионы, заставив её поднять взгляд. — Ты действительно думала, что я тебя отпущу? После того как сама доказала, что ты — идеальная игрушка? Та, что бегает к сумасшедшей сестрёнке за грубыми прикосновениями, а возвращается ко мне — за настоящим наказанием? — Её губы изогнулись в улыбке. — Это не развод, глупышка. Это — новая глава. Нарцисса наклонилась и прижалась губами к её губам. Это не был поцелуй примирения. Это был поцелуй-клеймо. Жёсткий, властный, без намёка на нежность. В нём было обещание. Обещание той самой, изощрённой жестокости, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Когда она отстранилась, по лицу Гермионы катилась слеза. Но это была не слеза отчаяния. Это была слеза облегчения. — Всё ещё хочешь в отель? — прошептала Нарцисса, проводя пальцем по мокрой щеке и затем стирая её слезу о её же блузку. Гермиона молча покачала головой. — Правильный ответ, — Нарцисса встала и протянула ей руку, не чтобы помочь подняться, а как повелительница, ожидающая знака верности. — Теперь иди прими ванну. Я не терплю запах дешёвого шампуня из чемодана. А после… мы обсудим новые правила. Для моей маленькой дряни, которая никуда не денется. И в её глазах читалось не прощение, а предвкушение. Охота, прерванная утром, только что получила новое, куда более увлекательное продолжение.