Сестра моей жены

Рабочий день в Министерстве выдался на удивление скучным. Слишком скучным. Беллатриса, подписывая очередной указ о регулировании скорости полёта мётл в жилых районах, почувствовала, как её душа требует не просто разрядки, а чего-то острого, запретного, того, что заставит забыть о скуке и вспомнить, кто она такая. Она не стала тратить время на дорогу домой. Один поворот на месте — и она уже стояла в центре знакомого хаотичного пространства, пахнущего пиццей и свободой. Нимфадора, как всегда, была рада её видеть. Слишком рада. — Тётя Белла! А я новое зелье варю! От скуки! Хочешь попробовать? Но Беллатрисе было не до зелий. Её взгляд скользнул по фигуре племянницы, задержавшись на округлостях, так соблазнительно обтянутых старыми джинсами. Сегодня ей хотелось не просто секса. Ей хотелось власти. Хотелось взять что-то силой, сделать больно и приятно одновременно. Ей хотелось трахнуть эту розововолосую занозу в задницу. — Раздевайся, — приказала она, её голос прозвучал низко и хрипло. — И ложись на живот. Тонкс замерла на секунду, затем пожала плечами с той самой вызывающей ухмылкой, что сводила Беллатрису с ума. — Настроение такое, да? Ну ладно. Только предупреждаю, я не мылась. — Молчи, — Беллатриса уже нависала над ней, срывая с неё джинсы. Её пальцы грубо впились в мягкие ягодицы племянницы. — Сегодня ты будешь только стонать. Она не стала тратить время на прелюдии. Плюнула на ладонь, смочила анальное отверстие Тонкс и, не дав ей опомниться, ввела два пальца. Тонкс вскрикнула — от боли, неожиданности и дикого возбуждения. — Да... вот так... — рычала Беллатриса, двигая пальцами внутри узкого, сопротивляющегося прохода. — Теснее, чем у Цисси в сердце... Она чувствовала, как тело под ней напрягается, пытаясь принять её, и это зрелище было порочнее любого заклинания. Она добавила третий палец, заставляя Тонкс кричать в подушку, её бёдра судорожно дёргались. В это самое время в особняке Блэков Гермиона Грейнджер с тоской разглядывала потолок. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком... правильно. Ей до боли захотелось хаоса, который приносила с собой Беллатриса. Захотелось её резких движений, её дикого смеха, её грубых ласк. Она знала, где её искать. Один точный поворот — и Гермиона возникла в гостиной Тонкс как раз в тот момент, когда Беллатриса, стоя на коленях над затылком племянницы, готовилась войти в неё глубже, используя уже не пальцы, а основание зажатой в руке толстой кисти для бритья. Картина, открывшаяся Гермионе, была одновременно шокирующей и до боли знакомой. Беллатриса, вся во власти животного инстинкта. Тонкс, покорная и заведённая. И этот специфический, густой запах секса, пота и власти. Гермиона не сказала ни слова. Она лишь сняла свою мантию и подошла к дивану. Её глаза встретились с глазами Беллатрисы — в них не было укора, только тёмное, понимающее возбуждение. — Я тоже хочу, — тихо сказала она, её пальцы уже расстёгивали пояс на брюках. Беллатриса застыла на мгновение, затем её губы растянулись в хищной улыбке. Она резко вынула пальцы из Тонкс, заставив ту ахнуть. — Ложись рядом с ней, — приказала она Гермионе. — Хочешь внимания? Получишь его. Но по моим правилам. И началось нечто втроём. Беллатриса, как дирижёр оркестра безумия, руководила ими. Она заставляла Гермиону ласкать Тонкс, пока сама входила в Гермиону сзади, грубо и властно. Стоны, крики, смех и рыдания смешались в один оглушительный хор. Это был не секс, а битва, капитуляция и триумф одновременно. А в это время в особняке Блэков Нарцисса допивала свой вечерний чай. На её планшете горела карта с тремя маячками. Один — в квартире Тонкс. Два других — тоже там. Она улыбнулась, отставив чашку. «Прекрасно. Все мои цыпочки в одной клетке.» Она уже придумала, как использовать эту сцену. Возможно, завтра. Или через час. Её личный цирк был на гастролях, но она всегда знала, когда пора вернуть своих артистов домой. Dopo la tempesta, arriva sempre un altro uragano. (После бури всегда приходит новый ураган.) В квартире Тонкс царила идиллия трёх конченых идиоток. Вернее, последильная дрожь на скрипучем диване, пахнущем грехом и дешёвым виски. Внезапно воздух сдавленно выдохнул. И не просто так, а с ароматом дорогих духов и абсолютной власти. В центре комнаты, поправляя перчатку, стояла Нарцисса. Её взгляд скользнул по голым, вспотевшим телам, застывшим в немых позах. — Какая трогательная картина, — её голос был слаще яда. — Моя жена, моя сестра и моя племянница. Устраивают оргию на диване, который пахнет, как ночлежка для гоблинов. Беллатриса попыталась прикрыться подушкой, но Нарцисса щёлкнула пальцами. Три шелковых шарфа взметнулись в воздух, молниеносно обвивая запястья и лодыжки грешниц. — Поскольку вы так любите быть вместе, — Нарцисса приблизилась, её каблуки отстукивали смертельный марш по полу, — я не стану вас разлучать. Скрипучий диван застонал под новым весом, но его протест утонул в её властном шёпоте: — Вы хотели хаоса? Получите его. В концентрированном виде. Она не тратила время на прелюдии. Её пальцы, холодные и точные, как скальпель, скользнули по влажной коже, заставляя всех троих вздрагивать. Она переходила от одной к другой, не давая опомниться: её язык выписывал сложные узоры на шее Гермионы, в то время как пальцы грубо работали с клитором Тонкс, а коленом она прижимала к дивану бедро Беллатрисы. — Вы думали, что можете играть в свои игры без режиссёра? — она дышала им в лица, перемещаясь между ними. — Милые дурочки. Ваш цирк всегда был моим. Диван скрипел в такт её движениям, словно аккомпанируя этому абсурдному спектаклю. Она использовала их же связанные тела, заставляя их соприкасаться самыми интимными местами, смешивая слюну, пот и стоны в единый коктейль подчинения. Когда она вошла в Гермиону, та вскрикнула, но не от боли — от шока и знакомого всепоглощающего кайфа. Нарцисса двигалась с методичной жестокостью, не выпуская из поля зрения остальных. — Смотрите, — приказала она Беллатрисе и Тонкс. — Смотрите, как ваша общая игрушка тает у меня в руках. Затем она развернулась к Тонкс, её пальцы впились в бёдра племянницы. — А ты, моя дорогая, получишь то, что так хотела моя сестра. Но от меня. Она вошла в неё сзади, не давая подготовиться, заставляя вскрикнуть и выгнуться. Диван заскрипел так, будто собирался развалиться. — И ты, сестрёнка, — её глаза встретились с глазами Беллатрисы, — будешь просто смотреть. И помнить, кто здесь настоящая хозяйка. Это было одновременно унизительно и возбуждающе до слёз. Они были связаны, беспомощны, полностью во власти Нарциссы. Их стоны, смешанные со скрипом дивана и её властным шёпотом, создавали странную симфонию. Когда всё закончилось, они лежали втроём на разваливающемся диване, связанные и совершенно разбитые. Нарцисса встала, поправила идеально сидящее платье. — Встать, — бросила она. — Мы дома доделаем начатое. На нормальной кровати. Она развернулась и пошла к выходу, даже не обернувшись. Но они знали — это не конец. Это лишь антракт в их бесконечном спектакле. Беллатриса первая нарушила тишину, с трудом поворачивая голову к Тонкс: — Ну что... твой диван точно теперь не скрипит. Он просто молил о пощаде. Гермиона фыркнула, и через секунду все трое, всё ещё связанные, начали смеяться. Потому что даже унижение от Нарциссы было лучше, чем скучная жизнь без неё. P.S. Narcissa non perdona. Narcissa non dimentica. Ma soprattutto, Narcissa non condivide il suo harem con un divano scricchiolante. (Нарцисса не прощает. Нарцисса не забывает. Но прежде всего, Нарцисса не станет делить свой гарем со скрипучим диваном.) Особняк Блэков погрузился в подозрительную тишину. Слишком подозрительную. Нарцисса, довольная проведённой «воспитательной работой», отдыхала в своей опочивальне, погрузившись в сон, достойный римской императрицы. Её последней мыслью было: «Наконец-то порядок». Порядок продержался ровно три часа. Внизу, на балконе, творилось нечто. Гермиона, Беллатриса и тайно прокрашаяся за ними Нимфадора, словно три закадычные подружки в летнем лагере, устроили загул. В ход пошло всё: припрятанная Беллатрисой бутылка фамильного вина, какая-то дымящаяся трава от Тонкс и общее настроение «а что нам за это будет?». — Понимаешь, — философствовала Гермиона, развалившись на холодном полу балкона, — все звёзды... они не просто квадратные... они в горошек! — В горошек? — возмутилась Беллатриса. — Они же в полосочку! И все они шепчут, что Цисси спит! Тонкс, пытаясь поймать пролетавшего мимо светлячка (который, как ей казалось, был замаскированным мракоборцем), лишь счастливо хихикала. Идиллию нарушил не звук. Нарушила ТИШИНА. Легендарная, гробовая тишина, знакомая всем обитателям особняка. Дверь на балкон бесшумно распахнулась, и в проёме возникла Нарцисса. Не спавшая. Не отдыхавшая. А ПРОСНУВШАЯСЯ. На ней был лишь шёлковый халат, завязанный на один узел. В руках — не розги, не заклинания, а... магическая свеча «Горькая полынь», известная своими «воспитательными» свойствами при местном применении. — Мои дорогие, — её голос был тише шелеста листьев и страшнее рычания дракона. — Вы не дали мне выспаться. Это... досадно. Она не стала читать нотаций. Она действовала. Её халат упал на пол. В свете луны её тело выглядело как мраморная статуя, высеченная самим дьяволом для собственного удовольствия. — Поскольку вы так любите собираться втроём, — она приблизилась, и от её кожи исходил лёгкий пар, — я покажу вам, что значит настоящее троевластие. Она приказала Тонкс встать на колени и прильнула к её розовым волосам. — Ты, племянница, слишком шумная. — Её пальцы вцепились в пряди, оттягивая голову девушки назад. — Но твой рот может приносить пользу. Пока Тонкс, захлёбываясь, пыталась выполнить приказ, Нарцисса обратила внимание на Гермиону. — А ты, жена, слишком умная для своих же глупостей. — Она грубо развернула её, прижав к перилам балкона. — Пора проучить твою слишком логичную плоть. Её пальцы, смазанные чем-то холодным и покалывающим, вошли в Гермиону сзади, заставляя ту вскрикнуть и выгнуться. В это же время её другая рука нашла клитор Беллатрисы и принялась дразнить его ногтями. — А ты, сестра, — она дышала Беллатрисе в ухо, — будешь просто смотреть и гореть. Потому что сегодня ты — всего лишь зритель. Это был самый изощрённый урок. Она доводила их до края, меняя темп и место, не давая ни одной достичь разрядки. Она заставляла Тонкс ласкать Гермиону, пока сама кусала за шею Беллатрису. Она создавала такие позы, что балконные перила скрипели от натуги, а в соседнем особняке зажглось окно — старый Малфой снова решил, что у Блэков возрождают древние культы. Когда на горизонте показались первые лучи солнца, все трое лежали на полу балкона, совершенно разбитые, покрытые каплями пота, воска и чего-то ещё. Нарцисса, стоя над ними, поправляла волосы. — Завтра, — сказала она просто, — вы все будете мыть этот балкон. Зубными щётками. А теперь... — она зевнула, — ...я пойду спать. Не мешайте. Она ушла, оставив их в привычном коктейле из стыда, боли и всепоглощающего удовлетворения. Беллатриса первая нарушила тишину: — Ну что... Кажется, мы снова влипли. — Зато... — выдохнула Гермиона, — ...балкон теперь пахнет не дымом, а... Нарциссой. — А мне понравилось, — пробормотала Тонкс и тут же заснула. P.S. La dolce vita è sopravvalutata. La vita con Narcissa è molto più... interessante. (Сладкая жизнь переоценена. Жизнь с Нарциссой гораздо... интереснее.) P.P.S. Il balcone ha bisogno di una pulizia. E le nostre anime anche. (Балкон нуждается в уборке. Как и наши души.) После особенно утомительного дня в Визенгамоте, где приходилось разбирать дело о незаконном обороте волшебных париков, Нарцисса чувствовала лишь одно — острую потребность в тишине, горячей воде и… в своей жене. Только в своей жене. Без лишних глаз, ушей и особенно — без своей сестры. — Гермиона, — её голос прозвучал нежно, что само по себе было тревожным звоночком. — Пройдём со мной. Она повела её в ванную — огромное помещение с мраморным полом и позолоченными кранами, больше напоминающее термы Клеопатры. Воздух наполнился ароматом лаванды и иланг-иланга. Нарцисса медленно, почти ритуально, помогла Гермионе снять платье, её пальцы скользили по коже не как инструмент власти, а как знак обладания другого рода — более глубокого, почти… нежного. — Сегодня никаких уроков, — прошептала она, погружаясь вместе с ней в горячую пену. — Только ты и я. И это было правдой. Её прикосновения были непривычно ласковыми. Она не покоряла, а исследовала: губами водила по линии плеч, пальцами перебирала веснушки на спине, язык выписывал медленные круги на шее. Гермиона, привыкшая к её грубой страсти, таяла, как кусок сахара в чае, издавая тихие, удивлённые вздохи. — Ты сегодня такая… тихая, — рискнула прошептать Гермиона, когда губы Нарциссы нашли её грудь. — Я сегодня устала делить тебя даже с собственными мыслями, — ответила Нарцисса, и в её голосе прозвучала несвойственная ей уязвимость. Они забылись в этом коконе из пара и ласк, в этом оазисе нежности посреди их вечного цирка. Забыли обо всём. Что, конечно, было их главной ошибкой. Дверь в ванную с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшиеся и мокрые (видимо, пробежались под дождём за новой дозой адреналина), стояли Беллатриса и Тонкс. В руках у Тонкс дымился какой-то кристалл, а у Беллатрисы — бутылка, на этикетке которой было смутно узнаваемо изображение танцующего тролля. — ЦИССИ! ГРЕЙНДЖЕР! — проревела Беллатриса. — МЫ КУПИЛИ «ВЕСЕЛЬЕ ТРОЛЛЯ»! ГОВОРЯТ, ОТ НЕГО ДАЖЕ ПРИЗРАКИ ПЛЯШУТ! Нарцисса медленно, очень медленно подняла голову. Пена скрывала её тело по грудь, но ничто не могло скрыть ледяную ярость в её глазах. Ласковость испарилась, как капли воды на раскалённом мраморе. — Вы, — её голос был тише шепота, но от него задрожали стены, — серьёзно? Тонкс, пытаясь шуткой сгладить ситуацию, бросила: — Ну, мы подумали… ванная — отличное место для вечеринки! Вместительно! Следующие пятнадцать минут сложно было описать словами. Это был хаос, доведённый до абсолюта. Нарцисса, не вылезая из ванны, одной рукой удерживала голову Тонкс под водой (та, впрочем, лишь булькала и пыталась лопнуть пузыри), а другой — заставляла Беллатрису намыливать ей спину с таким усердием, будто от этого зависела судьба магического мира. Гермиона же, зажатая между телом жены и краем ванны, не знала, плакать ей или смеяться. В конце концов, когда пена достигла потолка, а «Веселье тролля» было конфисковано и вылито в унитаз (который после этого радостно заиграл на волынке), воцарилась тишина. Нарцисса, вся в пене, с мокрыми волосами, обвела взглядом трёх женщин. — Всё, — сказала она просто. — Вечеринка окончена. Белла — вытри пол. Тонкс — просуши волосы. Гермиона… — её взгляд смягчился на долю секунды, — ...останешься со мной. Нам нужно закончить то, что мы начали. И пока Беллатриса с Тонкс, как две наказанные школьницы, покорно выполняли приказы, Нарцисса снова обняла Гермиону. Ирония судьбы? Возможно. Но в их безумном мире даже ванна на четверых могла быть своего рода идиллией. В спальне Нарциссы царила иллюзия уединения. Она и Гермиона лежали в постели, сплетённые в медленном, почти ленивом танце. Нарцисса была сегодня непривычно нежна: её губы скользили по виску Гермионы, пальцы перебирали пряди волос, а голос звучал низким, бархатным шёпотом, рассказывая что-то о новом законе о гиппогрифьих перьях. Это была та редкая Нарцисса, которую видели лишь раз в столетие. Идиллию нарушил приглушённый стон. Гермиона непроизвольно отвела взгляд — и застыла. На соседнем диване, в луже лунного света, Беллатриса прижимала к себе Тонкс. Это не была их обычная грубая возня. Это было что-то… интимное. Беллатриса, откинув голову, позволяла Тонкс целовать её шею, её пальцы медленно, почти благоговейно, скользили по обнажённой спине племянницы. А Тонкс… Тонкс смотрела на Беллатрису с таким обожанием, от которого в животе у Гермионы похолодело. По щеке Гермионы предательски скатилась капля. Не слеза — просто капля. Но Нарцисса её заметила. Её ласковые пальцы вдруг стали твёрже. Она мягко, но неумолимо развернула лицо Гермионы к себе. — Моя ревнивая девочка, — прошептала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые стальные нотки. — Ты смотришь не туда. Прежде чем Гермиона успела что-то ответить, Нарцисса прижала её лицо к своей обнажённой груди. — Чувствуешь? Это — твоё место. Только твоё. Её кожа пахла дорогим мылом, дорогими духами и абсолютной властью. Гермиона, опьянённая этим ароматом, непроизвольно открыла рот, её язык обвил твёрдый сосок. Нарцисса издала низкий, одобрительный стон. — Вот так, — она провела пальцами по её щеке, затем по губам, заставляя Гермиону поднять взгляд. — Эти губы созданы для моих поцелуев, а не для того, чтобы дрожать при виде моей непутевой сестры. И она поцеловала её. Это был не тот ласковый поцелуй, что был минуту назад. Это был захват, пометка территории, напоминание о том, кому она принадлежит. Её язык грубо вторгся в её рот, её зубы слегка прикусили нижнюю губу, заставляя ту вздрогнуть от боли и возбуждения. Пока они целовались, Нарцисса одной рукой продолжала ласкать грудь Гермионы, а другой опустилась ниже, скользнула между её бёдер, которые сами собой разомкнулись в ответ на её прикосновение. — Она может иметь кого угодно, — выдохнула Нарцисса ей в губы, её пальцы нашли влажную плоть и начали свой безжалостный танец. — Но это… это твоё. И оно отвечает только мне. Гермиона застонала, её тело выгнулось, полностью отдаваясь ласкам. Она уже не слышала стонов с дивана. Она слышала только тяжёлое дыхание Нарциссы у своего уха, чувствовала только её пальцы внутри себя и её грудь, прижатую к её губам. Нарцисса ускорила движения, её бедра ритмично толкались о ногу Гермионы. — Кончай, — приказала она хрипло. — Кончай, глядя только на меня. И Гермиона послушалась. Волна оргазма накрыла её с такой силой, что она вскрикнула, впиваясь пальцами в спину Нарциссы. В ту же секунду Нарцисса с тихим рыком достигла своего пика, её тело на мгновение обмякло на Гермионе. Они лежали, тяжело дыша, в облаке смешанных запахов их тел. С дивана доносились всё те же приглушённые стоны. Нарцисса медленно подняла голову и бросила довольный взгляд в сторону сестры и племянницы. — Кажется, — прошептала она на ухо Гермионе, — мы заставили их ревновать. И в её голосе снова зазвучала та самая, знакомая до слёз, властная нежность. Потому что в их безумном мире даже ревность можно было превратить в самый изощрённый вид ласки. P.S. La gelosia è un veleno. Ma nelle mani di Narcissa, diventa un afrodisiaco. (Ревность — это яд. Но в руках Нарциссы она становится афродизиаком.) Пять лет спустя в особняке Блэков царила… гармония. Странная, извращённая, но гармония. Нарцисса, наведя идеальный порядок в гостиной под звуки Вивальди, почувствовала незнакомый зов — зов былой, дикой свободы. На ум пришли воспоминания о дурацких проделках её «цыпочек». «Однажды… можно», — подумала она с лёгкой ухмылкой. Достав из потаённого отделения комода заветный свёрток (хранившийся на чёрный день, точнее, на особенно скучный), она вышла на балкон. Воздух был свеж, звёзды ярки. Она прикурила изящную самокрутку, скрученную из страниц старого контракта с гоблинами, и сделала первую затяжку. Дым, горьковатый и пьянящий, напомнил ей молодость. «А ведь приятно», — с удивлением констатировала она, чувствуя, как мир становится мягче. Идиллию нарушил странный звук. Похрюкивание. Затем — довольное всхлипывание. Нарцисса нахмурилась и отодвинула тяжёлую балконную штору. Картина, открывшаяся её взору, была одновременно ужасающей и до слёз знакомой. На полу балкона, в живописнейших позах, растянулись три её дурочки. Гермиона Грейнджер, бывшая гроза Волдеморта, обладательница Ордена Первого класса, лежала на спине, обняв за ножку мраморную вазу и что-то бормотала о «квантовой запутанности магических существ». Беллатриса Лестрейндж, когда-то наводящая ужас на весь магический мир, уткнулась лицом в подол собственного платья и тихо похрапывала, изредка вздрагивая и выкрикивая: «Цисси… не надо… это фамильное серебро…» А Нимфадора Тонкс, героиня Битвы за Хогвартс, устроилась калачиком у ног Беллатрисы, сжимая в руке пустую бутылку от огневиски и улыбаясь во сне какому-то своему гоблину. Они были совершенно пьяны, накурены до зелёных соплей и абсолютно счастливы. Нарцисса замерла с самокруткой в руке. И тогда случилось невероятное. Вместо ледяного гнева её грудь распирал смех. Тихий, сначала неуверенный, а потом всесокрушающий, раскатистый смех, который эхом разнёсся по ночному саду. Она смеялась до слёз, до колик, глядя на этих трёх идиоток, которые за пять лет так и не смогли измениться, и в которых она отказывалась признавать смысл своей жизни. Проснулись они все одновременно — от её хохота. Шесть выпученных глаз уставились на хозяйку особняка, безмятежно курящую травку и рыдающую от смеха. Наступила могильная тишина. — Ну что, мои клоуны, — выдохнула Нарцисса, вытирая слезу. — Похоже, финальное представление сорвано. Придётся играть аншлаг. Вечность. И они поняли. Это не было концом. Это было началом их вечного, безумного, прекрасного ада. Все были счастливы. Каждый по-своему. Финал Они прожили долго и счастливо. Абсурдно, порочно, шумно и вместе. P.S. La vera magia non è vivere per sempre. È trovare qualcuno con cui valga la pena vivere per sempre in un caos delizioso. (Настоящая магия — не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы найти того, с кем стоит вечно жить в восхитительном хаосе.) P.P.S. E la scorta di erba di Narcissa è finita per sempre quella notte. (И запас травки Нарциссы закончился той ночью. Навсегда.) Se la tua vita è troppo normale, ricordati che da qualche parte, in un maniero inglese, tre streghe stanno fumando erba sul pavimento e una bionda sta sorseggiando tè guardandole con disgusto e affetto. Tutto è possibile. (Если ваша жизнь слишком нормальна, помните: где-то в английском особняке три ведьмы курят траву на полу, а блондинка с отвращением и нежностью попивает чай, наблюдая за ними. Всё возможно.)