Сестра моей жены

В Министерстве Магии царила священная тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента и ворчанием гоблинов из отделения магических финансов. В самом сердце этого бюрократического ада, в архиве отдела регулирования магических существ, творилось нечто, способное заставить Волдеморта выть от зависти. — Грейнджер, ты уверена, что эти отчёты о популяции кентавров такие уж срочные? — Беллатриса, зажав между зубов самокрутку из служебной инструкции, смотрела на Гермиону с хищным блеском в глазах. Гермиона, чьё лицо было вымазано чернилами, а в волосах застряли обрывки каких-то формуляров, отложила папку с грифом «Совершенно секретно. Очень важно. Не вскрывать». — Белла, мы должны закончить до закрытия. Иначе... — Иначе мы опоздаем на ужин к Цисси! — закончила за неё Беллатриса с таким видом, будто это был апокалипсис. — Но я нашла способ ускорить процесс! Она достала из-под стола запылённый кристалл, испещрённый рунами. — Это «Ускоритель бюрократических процессов»! Говорят, его использовал сам Корнелиус Фадж, чтобы проходить медкомиссию! — Выглядит подозрительно, — нахмурилась Гермиона, но её рука уже тянулась к кристаллу. Годы жизни с этими двумя сделали своё дело. Кристалл вспыхнул розовым светом, и по архиву пополз дымок, пахнущий пергаментом, мятой и официальными полномочиями. — О Боги, — прошептала Гермиона, ощущая, как её сознание наполняется странной ясностью. — Я вдруг поняла, что все эти формы — полная ерунда! — Именно! — Беллатриса пнула ногой стопку отчётов. — А знаешь, что не ерунда? И прежде чем Гермиона успела вспомнить, что они находятся в радиусе пятидесяти метров от кабинета министра, Беллатриса прижала её к шкафу с делами о незаконной обороне рогов единорогов. Началось нечто. Стопки бумаг полетели на пол, магические лампы замигали в такт их страсти, а где-то в углу запела канцелярская мышь. Они были как два урагана в мире бюрократического спокойствия. — Видишь? — Беллатриса, срывая с Гермионы мантию старшего замминистра, указывала на висящий на стене портрет бывшего начальника отдела. — Даже он улыбается! Действительно, суровый волшебник на портрете вдруг подмигнул и прикрыл глаза ладонью. В этот момент дверь в архив с грохотом распахнулась. На пороге стояла Нарцисса. Но не та яростная фурия, которую они ожидали увидеть. Она была в вечернем платье, с сумкой для покупок в руке и выражением лица человека, который только что проиграл в кости с судьбой. Она молча смотрела на них секунд десять, затем медленно достала из сумочки блокнот и что-то в него записала. — Продолжайте, — сказала она на удивление спокойно. — Не стесняйтесь. Я просто оценю масштаб трагедии. — Ц-Цисси! — Беллатриса попыталась прикрыться отчётом о миграции болтливых жаб. — Мы... это... — Не оправдывайтесь, — Нарцисса подошла ближе, с интересом разглядывая их. — Вы знаете, я обошла весь торговый центр в поисках подходящих штор для бального зала. Потом три часа выбирала новые сервизы. Я даже... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнула настоящая боль, — ...давала советы Нимфадоре по поводу её нового платья. Гермиона и Беллатриса застыли в ужасе. Это было хуже, чем любое наказание. — И знаете, что я поняла? — Нарцисса села на единственный чистый стул и с тоской посмотрела на них. — Быть нормальной — это ад. А вы... — она смахнула несуществующую слезу, — ...вы здесь занимаетесь чем-то действительно важным. Она встала и подошла к разбросанным бумагам. — «Отчёт о контроле над оборотом ядовитых растений»... — она прочла вслух и покачала головой. — Нет, девочки мои, это не то. Давайте я покажу вам, как нужно делать беспорядок. И к ужасу Гермионы, Нарцисса вовсе не стала их наказывать. Она... присоединилась. Но не как участница, а как режиссёр, решивший улучшить и без того гениальный спектакль. Через час архив выглядел так, будто через него пронёсся торнадо, набитый бюрократическими кошмарами. Бумаги летали по воздуху, перья писали сами за себя, а канцелярская мышь теперь пела гимн Министерства в стиле блюз. Нарцисса, поправив причёску, окинула взглядом творческий хаос. — Теперь понятно, почему вы задерживались. — Она повернулась к ним с одобрением. — Это... искусство. — Мы... будем это убирать? — робко спросила Гермиона. — Боги, нет! — Нарцисса посмотрела на неё с искренним ужасом. — Это же шедевр! Завтра я приведу сюда экскурсию из Визенгамота. Она направилась к выходу, но на пороге остановилась. — Кстати, ужин в восемь. И... — она обернулась с самой очаровательной улыбкой, — ...принесите с собой парочку этих милых бланков. Для домашней коллекции. Дверь закрылась. Беллатриса и Гермиона остались стоять посреди апокалипсиса. — Знаешь, — хрипло сказала Беллатриса, глядя на поющую мышь, — а ведь это был самый продуктивный день в моей карьере. — Согласна, — кивнула Гермиона, снимая с плеча бланк заявки на получение лицензии на полёт мётлы. — По крайней мере, начальник оценил нашу инициативность. Дорога из Министерства напоминала триумфальное шествие двух конченых идиоток. Гермиона и Беллатриса вывалились из камина с видом завоевателей мира. — Слышишь эту тишину? — Беллатриса, споткнувшись о вазон, жевала дымящийся леденец. — Она давит на мозги! Гермиона с научным видом поправила очки: — Акустический вакуум. Требует немедленного заполнения. Беллатриса уже доставала из лифчика самокрутку из страниц «Правил использования магических существ». — «Веселье домового»! От него даже гобеленовый рыцарь начинает травить байки! Устроившись на парадной лестнице, они запустили дымовую завесу. Аромат мятной канцелярии пополз по особняку. — Все эти министерские инструкции... они шестиугольные! — уверенно заявила Гермиона, тыкая в гобелен. — Фигня! Треугольные! — парировала Беллатриса, ловя невидимого мотылька. — И все они шепчут про наш отдел! Их ржач, напоминающий звук лопающихся пузырей, достиг такой мощи, что: Соседний Малфой начал стучать тростью по стене Призраки перешли на патриотические марши Фамильные портреты закатывали глаза синхронно В будуаре Нарцисса заканчивала шестнадцатый маникюр. Аромат «Спокойствия тигрицы» смешивался с запахом накопленного раздражения. «Опоздание — восемь минут, — мысленно констатировала она. — Наглость приобретает новые формы». Услышав первый хохот, она не вздрогнула. Её губы тронула улыбка ценителя. «Акт первый. Начинается». На лестничной площадке её взору открылась картина: две взрослые ведьмы катались по ступенькам, передавая дымящийся свиток. — «Веселье домового»? — её голос ледяным клинком разрезал веселье. — Безвкусица. В наши дни курили «Истерику феи». Но для дилетантов сойдёт. Беллатриса, давясь смехом, попыталась подняться: — Цисси... он... заставляет пузыри плясать! — Не сомневаюсь, — Нарцисса изящным движением конфисковала самокрутку. — Представление завершено. Вы перепугали пол-улицы. Малфой-старший интересуется, не открыли ли мы здесь филиал сумасшедшего дома. Она бросила «косяк» в камин с видом знатока. — Поскольку вы так усердно развлекаете округу, карать вас не буду. Просто... улучшу ваш дурман. Её пальцы, точные и безжалостные, смешали травяной кайф с наркотиком её прикосновений. — Видите? Уличный дурман — жалкая пародия. Истинное опьянение рождается только здесь. Когда они остались лежать на ступеньках, Нарцисса отряхнула платье: — Завтра с визитом вежливости к Малфою. Объяснение: «Коллегиальный психоз на почве бюрократии». Беллатриса и Гермиона переглянулись. В их взглядах читалось не отчаяние, а странное удовлетворение. — Любопытный опыт, — хрипло прошептала Беллатриса. — Определённо лучше чистки портретов, — кивнула Гермиона. Уголки губ Нарциссы дрогнули. Её передвижной цирк снова работал. А главные акробаты безумия подтвердили свой высший пилотаж. Все были довольны. Каждый в рамках своей роли. Идиллия в особняке Блэков длилась ровно три дня. На четвертый Гермиона, проснувшись под аккомпанемент храпа Беллатрисы и вальяжно развалившейся на обеих подушках Нарциссы, внезапно осознала: так жить нельзя. «Я бывшая гроза Темного Лорда, — с тоской подумала она, выковыривая из волос печеньку, которую Белла зачем-то спрятала там прошлой ночью. — А теперь я сплю в позе кренделя, потому что эти две раскинулись как королевы.» Мысль созрела внезапно, как прыщ перед свиданием. Побег. — Я переезжаю, — объявила она за завтраком, пытаясь сохранить остатки достоинства. — К Нимфадоре. У неё есть свободная комната. Нарцисса, намазывая икру на тост, даже бровью не повела. — Прекрасно, дорогая. Только убери за собой в бальзамировочной. И не забудь фамильное серебро — оно плохо сочетается с её интерьерами. Беллатриса, жующая что-то синее, лишь пробормотала: — Скажи, чтобы печенье припасла. То, с шоколадом. Побег оказался подозрительно легким. Слишком. Квартира Тонкс напоминала последствия торнадо, пронесшегося через блошиный рынок. Но Гермиона, вдыхая запах старой пиццы и свободы, чувствовала себя первооткрывателем. — Здесь так... тихо, — радостно прошептала она, расстилая постель на полу (диван был завален чем-то непонятным). — Ага, — Тонкс, чьи волосы сегодня были цвета «отчаяние одинокой волчицы», протянула ей банку пива. — Только сосед сверху учится играть на волынке. И снизу тусуются гоблины. Но в целом — да, тишина. Первые сутки были раем. Гермиона могла спать, сколько хотела, читать без комментариев Беллатрисы и не делить ванную с Нарциссой, тратящей на макияж больше времени, чем Дамблдор на планирование битвы при Хогвартсе. На вторые сутки рай начал подтекать. Волынка играла одну и ту же шотландскую балладу 17 часов подряд. Гоблины внизу начали спор о курсе золотого слитка, и звуки напоминали бой посуды. А Тонкс, пытаясь «развеять тоску», включила радио на полную громкость. На третьи сутки Гермиона осознала: тишина в особняке Блэков была звенящей. А здесь был просто ад с другим звуковым оформлением. В особняке Блэков царил идеальный порядок. Слишком идеальный. — Она там одна, — Беллатриса, сидя на подоконнике, с тоской смотрела на улицу. — Без нас. Может, ей плохо? Нарцисса, разглядывая новую помаду, усмехнулась: — Не беспокойся, сестрёнка. Наша Грейнджер скоро поймёт, что свобода — это всего лишь иное название одиночества. И гораздо менее комфортное. Но к вечеру третьих суток её уверенность пошатнулась. Гермиона не звонила. Не писала. Не пыталась украсть печенье. — Хватит это терпеть, — Нарцисса встала с таким видом, будто собиралась на войну. — Белла, принеси мою чёрную мантию. И тот детектор, что отслеживает стресс Грейнджер. Прибор показывал критический уровень тревоги. Идеально. Дверь в квартиру Тонкс была не заперта. Нарцисса вошла без стука, с грацией черной пантеры, забредшей в помойку. Картина, открывшаяся ей, была одновременно душераздирающей и идиотской. Гермиона сидела на полу в пижаме с единорогами, зарывшись лицом в колени. Рядом Тонкс, с растрёпанными розовыми волосами, пыталась её утешить, заливая в неё что-то из зелёной бутылки. — Я не могу так больше, — всхлипывала Гермиона. — Волынка... гоблины... а вчера соседка поинтересовалась, не продаю ли я зелья... — Всё, детка, всё, — хлопала её по спине Тонкс. — Выпей ещё. Это проверенное гоблинское — после него даже волынка кажется музыкой. Нарцисса застыла на пороге, сложив руки на груди. На её лице играла умилённая улыбка. — Ну что, моя бунтарка, — её голос прозвучал ласково, как поглаживание холодной стали. — Понравилась свобода? Одиночество вдохновляет? Гермиона подняла заплаканное лицо. В её глазах был не ужас, а странное облегчение. — Цисси... — Молчи, дорогая, — Нарцисса подошла и взяла её за подбородок. — Ты доказала свою точку дебильности. Ты можешь жить одна. Просто... зачем? Она повернулась к Тонкс, которая замерла с бутылкой в руке. — Спасибо, племянница, что присмотрела за моей... собственностью. Награду получишь позже. И прежде чем Гермиона успела что-то сказать, Нарцисса накинула на неё свой плащ и потащила к выходу. — Всё, каникулы окончены. Домой. Белла испекла печенье. И, кажется, пытается оживить твой любимый свитер. На пороге она обернулась к Тонкс: — Кстати, в субботу у нас ужин. Приходи. И... прихвати свою волынку. Баллада уже заела в мозгах, надо довести до конца. По дороге домой Гермиона, прижимаясь к Нарциссе, впервые за три дня почувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от одиночества, волынки и гоблинских споров. — Я, наверное, идиотка, — прошептала она. — Не «наверное», — поправила её Нарцисса, но в её голосе не было злобы. — Ты — наша идиотка. И это не исправить. Дверь особняка Блэков захлопнулась, поглотив их. Где-то наверху Беллатриса орала что-то про оживлённый свитер. Пахло жжёным печеньем и... домом. Гермиона глубоко вздохнула. Да. Определённо, это и есть настоящая свобода. Утро в особняке Блэков началось с оглушительного треска. Не с метели за окном, а с того, что Беллатриса, рыская в поисках кофе, обнаружила забытый ящик с огневиски. — ГРЕЙНДЖЕР! — её крик прозвучал как боевой клич. — СМОТРИ, ЧТО Я ВЫКОВЫРЯЛА ИЗ ПРАДЕДУШКИНОГО СУНДУКА! Гермиона, мирно делавшая утренний чай, вздрогнула и обернулась. В руках у Беллатрисы поблёскивали бутылки с золотистой жидкостью, от которых исходил лёгкий дымок. — Белла, это же запрещённые алхимические настойки третьего класса опасности! — Именно! — глаза Беллатрисы горели знакомым безумием. — Утренний кофе может и подождать! Идиллия длилась ровно до того момента, как первый же глоток огневиски вызвал такой приступ абсурдного веселья, что даже фамильные портреты покраснели. Гермиона, обычно сдержанная, внезапно начала рассказывать анекдоты про министерских чиновников. Их смех, громовый и неконтролируемый, прокатился по особняку. Они хохотали, сползая по стенам, пока Нарцисса в своём будуаре слышала каждый звук. Она стояла у двери, не двигаясь, с лицом, выражающим не ярость, а нечто более сложное — смесь брезгливости, раздражения и… тёплой, почти материнской гордости. «Мои идиотки. Ни одного тихого утра.» Когда хохот достиг апогея, она вошла в гостиную. Не как гроза, а как тень. Её шёлковый халат струился по полу, а в руках она держала тонкий кожаный ремешок. — Нашли себе утреннее развлечение, — её голос был тихим, но разрезал воздух острее любого заклинания. — Мило. Беллатриса, всё ещё давясь смехом, попыталась что-то сказать, но лишь беспомощно хмыкнула. Гермиона замерла, чувствуя знакомый холодок страха и возбуждения. — Вы так громко радовались, — Нарцисса приблизилась. — Что я подумала… а почему бы не сделать это представление ещё… нагляднее? Её пальцы вцепились в волосы Беллатрисы, резко оттянув её голову назад. — Ты так любишь прикасаться к тому, что тебе не принадлежит, сестра? — она прошипела ей в ухо, в то время как другая рука грубо сжимала грудь Гермионы. — Покажи мне, как именно. Беллатриса, с глазами, полными ярости и покорности, с рыком набросилась на Гермиону. Её поцелуй был нападением, укусом, проявлением власти. Её пальцы сорвали с Гермионы футболку. — Не стесняйся, — голос Нарциссы был сладким ядом. — Я хочу видеть каждый твой унизительный вздох. Она отпустила Беллатрису и встала позади Гермионы. — А ты, моя учёная жена, — её губы коснулись шеи Гермионы, — сегодня получишь урок благодарности. Её руки скользнули вперёд, сжимая грудь Гермионы, пальцы щипали и дразнили затвердевшие соски. Гермиона стонала, её тело выгибалось в немой мольбе. — Смотри на неё, Белла, — Нарцисса приказала. — Смотри, как твоя любовница тает. Разве это не прекраснее твоего огневиски? Затем она развернулась, прижав Беллатрису к дивану. — А теперь твоя очередь, сестра. Покажи, как ты умеешь служить. Она заставила Беллатрису встать на колени, направив её лицо к ложбинке между ног Гермионы. — Развлекай нас. И сделай это громко. Это был театр жестокости. Их стоны, смешанные с хриплым смехом, были музыкой к этому спектаклю. Нарцисса руководила ими, заставляя унижаться и наслаждаться этим. Когда всё закончилось, они лежали на полу, тяжко дыша. Нарцисса стояла над ними, поправляя халат. — Вот видите, — её голос снова стал холодным. — Можно обойтись без ваших дурацких напитков. Всё, что вам нужно для веселья, всегда при мне. Она развернулась к выходу. — Кстати, завтра совещание в Министерстве. И если услышу смешок… — она посмотрела на кожаный ремешок. — Будете развлекать меня всю ночь. Дверь закрылась. В гостиной воцарилась тишина. Беллатриса перевернулась на бок. — Ну что, Грейнджер… Кажется, наш утренний кофе прошёл очень… продуктивно. — Да, — выдохнула Гермиона. — Даже слишком. Особняк Блэков погрузился в непривычную тишину. Слишком тихую. Слишком идеальную. Нарцисса разбирала утреннюю почту с лицом человека, который ждёт, когда в здании напротив начнётся пожар. А пожар не начинался. «Интересно, — думала она, с наслаждением разрывая конверт с гербом Министерства, — сколько продержится моя неугомонная сестрёнка.» Беллатриса продержалась до обеда. К двум часам дня её нервы сдали окончательно. Она ворвалась в квартиру Нимфадоры с видом торнадо, занесённого судьбой в помойку. — Она сошла с ума! — выдохнула Беллатриса, плюхаясь на разваливающийся диван. — Совсем! Вчера до трёх часов ночи заставляла переписывать генеалогическое древо! ПЕРГАМЕНТОМ! Тонкс, доедавшая холодную пиццу, с интересом наблюдала за спектаклем. — Привет, тётя Белла. А где Грейнджер? — С Цисси! — Беллатриса с ненавистью пнула ногой валявшийся на полу свитер. — Они «совершенствуют магический почерк». — Она сказала это с такой яростью, будто речь шла о пытках Круциатусом. Тонкс сглотнула. Вид её тёти — бывшей пожирательницы смерти, размахивающей бутылкой огневиски и рассказывающей о тирании каллиграфии, — был одновременно жалким и забавным. — Ну, — Тонкс пожала плечами, наливая ей напиток. — Мой диван свободен. Но предупреждаю — он скрипит. И соседи стучат по батареям. — Чёрт с ними! — Беллатриса опрокинула стакан. — Я сегодня ночую здесь! Пусть Цисси ищет! Ночь в квартире Тонкс напоминала сюрреалистический спектакль. Беллатриса, под воздействием огневиски и ярости, прошла все стадии горя: отрицание («Она не могла так поступить!»), гнев («Я ВЫЖГУ ЕЁ ЛЮБИМЫЕ СКАРФЫ!»), торг («Может, вернуться и извиниться?») и, наконец, депрессию, растянувшуюся на диване. — Она меня не ценит, — уныло бубнила Беллатриса, уткнувшись лицом в подушку. — Я для неё просто... инструмент. Тонкс, сидя на полу рядом, осторожно погладила её по спине. — Эй, тётя Б... Может, хватит? Цисси всегда была такой. — НЕТ! — Беллатриса резко перевернулась, её глаза блестели в полумраке. — Раньше она была... предсказуемой тиранкой! А теперь... она стала БЮРОКРАТОМ! Это было последней каплей. Тонкс не выдержала и рассмеялась. А Беллатриса, увидев её смех, внезапно замолчала. Глаза сестры заметались по лицу племянницы, задерживаясь на губах, на шее, на растрёпанных розовых волосах. — Ты... — голос Беллатрисы стал низким, хриплым. — Ты вся в саже. От камина. — А ты пахнешь дорогим коньяком и отчаянием, — парировала Тонкс, но не отстранилась. Первый поцелуй был жестоким, почти злым. Беллатриса впилась в губы племянницы, как утопающий в соломинку. Её пальцы вцепились в розовые пряди, оттягивая голову Тонкс назад. — Она... не оценила... — Беллатриса рычала между поцелуями, её руки грубо скользили под футболкой Тонкс, — ...а я могу... я... Тонкс ответила с той же яростью. Её пальцы расстёгивали поясок на платье Беллатрисы, ткань с треском разорвалась у плеча. — Диван... скрипит... — успела прошептать Тонкс, когда Беллатриса уже прижимала её к полу. — Чёрт... с... твоим... диваном... Одежда летела в разные стороны. Беллатриса исследовала тело племянницы с жадностью маньяка — её губы и зубы оставляли красные следы на бледной коже, пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки. Тонкс отвечала ей с неожиданной нежностью, смешанной с дерзостью — её язык скользил по шрамам на спине тёти, ладони мягко, но настойчиво направляли её движения. — Вот видишь... — Беллатриса, сидя верхом на Тонкс, дышала ей в лицо. — Я... не такая уж плохая... Тонкс в ответ лишь глубже ввела пальцы в её волосы, притягивая к себе для нового поцелуя. Их тела двигались в странном, яростном ритме — не как у влюблённых, а как у сообщников, делящих добычу. Стоны смешивались с руганью, смех переходил в рыдания. Когда наступила развязка, Беллатриса рухнула на пол рядом с Тонкс, тяжело дыша. По её щеке скатилась слеза — то ли от удовольствия, то ли от осознания всей глубины падения. — Чёрт, — выдохнула Тонкс, глядя в потолок. — А соседи-то и не постучали... Беллатриса фыркнула. Потом рассмеялась. Сквозь смех она прошептала: — Скажи... а у тебя есть ещё это... огневиски? В особняке Блэков Нарцисса заканчивала вторую чашку чая. На её лице играла лёгкая, почти невинная улыбка. «Моя неугомонная сестрёнка, — думала она, с наслаждением представляя, в каком состоянии сейчас Беллатриса. — Надеюсь, племянница не слишком её потреплет.» Она знала. Конечно, знала. Её личный ад просто временно сменил локацию. Но он работал. Работал безотказно. *** Первые лучи утра пробивались сквозь грязные окна квартиры Тонкс, окрашивая хаос в нежные тона. Беллатриса проснулась от того, что её голова раскалывалась, а по телу ползали мурашки воспоминаний. Розовые волосы племянницы раскинулись на подушке рядом, губы приоткрыты в безмятежном сне. Что-то ёкнуло внизу живота — не похмелье, а знакомое щемящее желание. Обида на Нарциссу, вчерашняя ярость и огневиски — всё это сплелось в один тугой узел, который просилось развязать именно так. Она скользнула вниз по телу племянницы, её руки мягко раздвинули её бёдра. Тонкс во сне вздохнула, но не проснулась. Беллатриса прильнула к ней губами. Её язык скользнул по нежной коже внутренней поверхности бёдер, заставляя Тонкс непроизвольно вздрогнуть. Пахло сном, сексом и её собственной сущностью — дикой, солёной, живой. Она нашла бутон, твёрдый и сладкий, и начала ласкать его — сначала медленно, круговыми движениями, чувствуя, как тело под ней начинает отвечать. Затем быстрее, настойчивее, в такт ускоряющемуся дыханию. Тонкс застонала сквозь сон, её бёдра сами собой приподнялись, подставляясь. Беллатриса ввела язык глубже, чувствуя, как племянница становится влажной и горячей. Одной рукой она раздвигала её половые губы, а другой ласкала её ягодицы, грубо сжимая мягкую плоть. Она пила её, как утопающий, забыв обо всём — о Нарциссе, о вчерашнем унижении, о том, что они тётя и племянница. Была только плоть, вкус и дикое, всепоглощающее желание. За дверью, в полумраке коридора, стояла Нарцисса. Она пришла на рассвете — не для того, чтобы устраивать сцену, а чтобы... понаблюдать. Её тонкие губы растянулись в медленной, коварной улыбке. Она слышала каждый сдавленный стон, каждый шёпот кожи, каждый прерывистый вздох. «Прелестно, — думала она, чувствуя, как по её собственному телу разливается тёплая волна. — Моя дикарка нашла себе игрушку.» Она не ревновала. Нет. Она наслаждалась зрелищем. Это было как наблюдать за особенно удачной репетицией своего собственного спектакля. Её пальцы бессознательно сжали складки её шёлкового халата, представляя, что это она сейчас там, за дверью, направляет эту сцену, диктует её ритм. Тонкс проснулась от волны нарастающего оргазма. Её глаза широко распахнулись, встретившись с горящим взглядом тёти. Она попыталась что-то сказать, но Беллатриса лишь глубже ввела в неё язык, и слова превратились в долгий, хриплый стон. Её пальцы впились в простыни, тело выгнулось, полностью отдаваясь ласкам. Беллатриса чувствовала, как племянница кончает у неё на языке — горячей, солёной волной. Она не останавливалась, продолжая ласкать её, пока Тонкс не оттолкнула её, задыхаясь и смеясь одновременно. — Чёрт... тётя Белла... — она тяжело дышала, её грудь быстро вздымалась. — С чего это... — Молчи, — приказала Беллатриса, её губы блестели. Она снова поцеловала её, давая попробовать её же собственный вкус. — Просто... молчи. За дверью Нарцисса медленно выдохнула. Шоу, похоже, подошло к концу. Она развернулась и бесшумно скользнула по коридору. На её лице застыло выражение глубочайшего удовлетворения. «Всё идёт по плану, — думала она, направляясь к выходу. — Мои девочки играют свои роли просто превосходно.» Она уже знала, как обыграет эту сцену вечером. Как заставит Беллатрису краснеть, а Гермиону — ревновать. Её личный театр абсурда готовился к новому акту. И она, как всегда, была его режиссёром, продюсером и главной зрительницей. Dopo tutto, la vera magia non è negli incantesimi, ma nel caos che sappiamo creare insieme. (В конце концов, настоящая магия не в заклинаниях, а в хаосе, который мы умеем создавать вместе.)