Нарисуй мне любовь...

За окном идёт дождь. Тяжёлые капли барабанят по стеклу, заставляя его печально звенеть. Деревья тихонько шелестят потускневшей листвой, стряхивая с кудрявых верхушек воду и сердито жалуясь притихшему миру на наступившие холода. Где-то в опавших листьях жалобно пищит мышка-мать. Назойливый дождик мешает ей перенести в норку продрогших деток. Ещё и неподалёку шипит попавшая под осенние слёзы кошка, чья мокрая шерсть стоит дыбом от раздражения. Мышке страшно. Мышка хочет схватить малышей и кинуться со всех лап домой. Но мышка слишком далеко от дома, а шестеро мышат ну никак не поместятся в одних маленьких заботливых лапках. Крошечная речушка волнуется. Мелкая рябь проносится по ней серебристыми кружками. Вода шуршит под ударами дождевых капель, покрываясь узорчатыми мурашками, когда из неё выскакивают разноцветные рыбки, поблёскивающие в серой пелене яркими хвостиками. Они плывут по искрящей глади пёстрой стайкой, устремляясь на Юг. Нахохленные птицы, сидящие на ветках, вертят головой и машут крыльями, стараясь стряхнуть с перьев хладные капли. Но дождь коварен. Гладит трепещущие пёрышки, любуясь их мягкостью, и хихикает, рассыпая свой мелодичный смех по ним. Побуждая бедных птенчиков негодующе чирикать. Вегас улыбается. Смотрит на картину, удовлетворённо вздыхая и переводя мягкий взгляд на разбушевавшееся ненастье за окном. И снова на холст, придирчиво вглядываясь в каждый штрих. Нынче осень хмурится. Но на полотне её мрачность играет насыщенными красками. Тёмно-синие, грязно-жёлтые и жемчужно-серые тона только подчёркивают её выразительную, местами надменную, а порой щемяще-хрупкую красоту. Отчаяние и надежда всегда идут рука об руку. Осень своим причудливым переменчивым настроением показывает это с завораживающей точностью. — Боже…, — Вегас усмехается уголками губ, слыша в чужом голосе благоговейный восторг. — Осень за окном вызывает грусть и тоску. Осень в твоих руках слепит глаза, даже будучи чёрно-белой! — говорящий взволнованно молчит. — А можно… Можно мне попробовать… Вегас оборачивается на родной голос, широко улыбаясь. Подходит и мягко заключает в ладони лицо юноши, пристально глядя в расширенные глаза. Чувствуя, как тонкое тело трясётся, будто листик на ветру, настолько силён в восторженной душе азарт. — Конечно, Пит. Нарисуй мне, как ты ощущаешь осень. Юноша страшно воодушевлён. Дрожащими пальцами хватает кисть и долго сверлит невидящим взором белоснежный холст, на миг словно выпадая из реальности. А затем, нервно прикусив губу, делает первый боязливый мазок. Линия получается чуть-чуть кривой, и от неё расползаются маленькие ниточки краски, оседая на полотне яркими кляксами. Пит плачет. Первый штрих — и коту под хвост. — Тише, любовь моя... Ты слишком резкий и нетерпеливый! Мазки должны быть плавными, а кисть едва-едва касаться полотна, — голос Вегаса спокойный, в нём цветёт нежность. — Давай потренируемся..., — парень на секунду замолкает, над чем-то серьёзно призадумавшись, и молвит с загадочным смешком. — На мне! Раскрась мне любовь, Пит… Пит застывает и слова сказать не может. Только цепляется взглядом за нежную усмешку на алых губах, усмиряющую вихрь в заполошном сердце. Вегас — осеннее солнце. Пронизывает испепеляющим жаром каждым небрежным взглядом. Изящными и точными движениями заставляет Пита трепетать от колючей прохлады, ласкающей кожу мурашками. Он может обжечь и согреть. Вынудить гореть и потушить пламя одним лишь касанием. Бледная кожа тускло сияет, точно облитая луной. Парень стоит перед замершим в неверии юношей, раскинув руки. Его нагота — дрожащее откровение... Откровение, раскрывающее высшую степень его доверия... Откровение, скромно шепчущее о любви... Пит забывает дышать. Пальцы чуть не роняют косточку, охваченные затаённым трепетом. Краски сливаются в одно невнятное пятно и пляшут озорными зайчиками в затуманенных предвкушением глазах. — Не нервничай, Пит! — тихо просит Вегас. А сам красуется, расправляя мощные плечи и танцующе покачивая бёдрами. Невинно хлопая длинными ресницами, отбрасывающими на кожу вельветовые тени. Юноша замирает, затаив дыхание. Кисточка медленно скользит по твёрдым мышцам грудной клетки, несмелыми мазками прорисовывая еле заметные косточки рёбер. Одну за другой. Любуясь каждой трогательной выпуклостью. — Нежнее…, — слышит Пит голос, и будто выныривает из сна, поднимая зачарованный собственным действом взор. — Не думай над своими действиями. Просто следуй по очертаниям. Представляя, что целуешь меня... Пит кивает. И снова ведёт пушистой кистью по глубоким линиям пресса, прикрыв глаза. С каждым прикосновением рисунок становится точнее и мягче. А штрихи увереннее и… совершеннее… Краски переплетаются между собой на бархатной коже, преображая смущённые штрихи в любующиеся каждым тёплым лоскутом узоры. Касания кисточки щекочут обнажённые волнением нервы, вызывая лихорадочный трепет. Вегас наблюдает за своим сосредоточенным учеником. С кипящей жадностью прослеживает изящные движения руки, смелыми мазками выводящие на его горящей коже кроткие признания в любви. Красные, оранжевые и золотые цвета резвятся, перекатываются вместе с мышцами, кажется, растворяясь, впитываясь в кожу. Вегас восхищён. На его широкой груди золотая бабочка распускает свои переливающиеся красно-оранжевые крылья при каждом глубоком вздохе. И робко прячется в грудине при лёгком выдохе. — Не так красиво, как в моих мыслях…, — шепчет Пит, отходя на несколько шагов, дабы получше рассмотреть рисунок. — Но на твоей коже всё выглядит красиво. Даже моя любовь…, — он застенчиво смеётся, нервно покусывая кончик большого пальца. Вегас обхватывает дрожащий подбородок, осторожно поднимая голову. Заглядывает в потемневшие глаза Пита, видя в них притаившееся в смятении желание. И говорит, обжигая тяжёлым дыханием пересохшие губы: — Твоя любовь прекрасна в каждой мысли. Искренна в каждой нарисованной тобой черточке в моей душе. Истинна в каждом моём вздохе, что позволяет твоей бабочке взлететь. Всё потому, что ты — и есть Любовь. Они соприкасаются губами в поцелуе, что мягче и нежнее любых крыльев. Не торопятся, всецело отдаваясь бесконечному блаженству. Ласкают кожу неспешными мазками, любуясь её шероховатостью, смакуя каждый эфемерный миг. Играют друг с другом, бодаясь языками, затевая шутливую войну. И вновь, и вновь с трепетом касаясь дрожащих уст, не в силах до сих пор поверить в обоюдное счастье. Вода в ванне огненная, но тела, обнимаемые ею, горячее. Пит склоняется к приоткрытым в приглашении губам, забирая громкий стон влажным поцелуем. Опирается ладонями об грудь Вегаса, подушечками пальцев любовно очерчивая тень своего творения. Плавно спускается рукой вниз, ладонью обвивая толстый ствол. И краснеет, чувствуя под пальцами настойчивую пульсацию. — Поздновато стесняться, не находишь, любовь моя? — хитро щурится Вегас, несильно прихватывая мочку розовеющего ушка. — Заткнись! — шипит Пит, пряча раскрасневшиеся щёки и кусая распахнутую лишь для него шею, рисуя на ней засосы и слыша затяжной стон. Ладонью продолжает сжимать член, проходясь жаркими рывками. Любовно пересчитает венки, каждую сладко приласкав пылающим узором. Теребит ногтем тёмную от прилива крови головку, ртом хватая отчаянные вскрики. Оттягивает тонкую кожицу до тихой боли и опять ведёт рукой по всей дёргающейся длине, наслаждаясь мокрым следом на своей коже. Отбирая задыхающиеся выдохи жалящими поцелуями, что распыляют дрожь… — Любовь моя решила меня…, — хриплый голос Вегаса тонет в голодном, вылизывающим поцелуе. — Любить… Жарко и долго…, — произносит с расстановкой Пит, ощущая чужое возбуждение искрами, пробегающими по коже. Вода плещется, раскрашенная в цвета недремлющей страсти. Омывает сплетённые в объятиях тела щекочущими прикосновениями, робко шелестя. Пит приподнимается, крепко держась за плечи Вегаса. Неторопливо толкается на член, скользя трепещущими от желания стенками по горячей плоти. Лишь на мгновение замирает, целуя парня с щемящей нежностью. И начинает танцевать, рисуя в воздухе искры взмахами бёдер. Украшая вскриком каждый томный вздох. Вжимая в себя до невозможности вздохнуть, кутаясь в изукрашивающие кожу алым жаром поцелуи. Вегас грациозно подмахивает неспешным прыжкам, вслушиваясь в звучные стоны. Ласкает напряжённое тело, ладонями оглаживая тяжело вздымающуюся грудь, мягко пощипывая нежные сосочки. И ловит хрипящие крики жаркими поцелуями, не давая ускользнуть из тисков разрушающего наслаждения. Унося с собой в тлеющую пропасть... Время замирает... Тишина поглощает каждый посторонний звук... Ничто не нарушит песнь переплетённых друг с другом голосов. Никто не посмеет разрушить этот бесценный момент, когда Любовь рисует в груди человека... вечность, раскрашивая её в цвет счастливой осени...

Уходит муза по привычке,

Надежда часто умирает,

Любовь капризная бывает,

Но если вцепится - навечно..