Синичка. Что будет дальше?

Мозг не верил глазам. Я приоткрыла рот, не находя никаких слов. Дыхание спёрло. В гортани будто появилось острое лезвие, которое мешало говорить. Сказать-то было нечего. Я хлопала ресницами — всё, на что меня хватило. — Слав... Поднимись, пожалуйста, — шепнула я одними губами и оглянулась по сторонам. В нашем зале никого не было, мне чертовски повезло. — Крис? — Пожалуйста, — я почувствовала, как одна слезинка прокатилась по щеке и упала на платье. — Нам надо поговорить. Слава вмиг посерьёзнел и поднялся с колена. Не закрывая коробочки, он сел на диванчик рядом со мной и взял меня за руку. Я тут же вытянула свою ладонь, пряча её. — Не надо. — Что случилось? — Я не могу согласиться быть... Быть твоей женой. Я уже долгое время пытаюсь найти повод или подобрать удачное время, чтобы рассказать тебе о том, что хочу расстаться. Последние две недели я особенно чётко понимала, что мои чувства к тебе почти полностью угасли, и это не твоя вина. Просто... Всё повернулось так, что в мою жизнь совершенно беспардонно ворвался тот, кто пошатнул мою уверенность в том, что я тобой не заменяла никого. И наверняка это было не так, я всё это время искренне и нежно тебя любила и готова была делить все горести и радости, но стоило мне провести с ним чуть больше времени, как я поняла, что меня засасывает. Я не могу тебя мучить и предавать ещё больше. Я уже наворотила столько глупостей, которые не исправить. Я тебе писала об одном, думая совершенно противоположное, пыталась насильно любить, вернуть тот погасший огонёк, безбожно и абсолютно неоправданно врала тебе, когда ты всегда был со мной честен. Так нельзя было поступать. Я не хотела, но делала. Я понимаю, что мне нет прощения, но я открываюсь перед тобой и прошу его. Надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь понять меня. Прости, Слав, что ломаю всё, что не сказала раньше. Я боялась ранить тебя, потому что ты самый замечательный, самый светлый человек из всех моих знакомых. Я правда не знаю кого-то более правильного. Мне действительно не хотелось портить тебе жизнь, я... В общем, я слишком переживала за тебя, поэтому пыталась сломать саму себя, убедить в том, что люблю тебя. Прости, если дала тебе ложные надежды. Я готова искупить вину, только пока не знаю, как. Прости. Мне было сложно сказать всё это глаза в глаза. Я то и дело избегала зрительного контакта, но заставляла себя возвращать взгляд на Славу. Он внимательно меня слушал, нахмурившись. Я пыталась убедить себя, что не обижала его, но от этих мыслей пелена слёз на глазах только становилась всё более мутной. Я с силой впилась зубами в нижнюю губу, чтобы не дать самой себе даже шанса расплакаться. Мне были непозволительны эти эмоции здесь и сейчас, несмотря на то, что пауза затягивалась. В носу противно защипало. Хотелось сказать Славе что-то вроде «не молчи», но любое слово было бы губительно для меня. — Знаешь, так забавно вышло, — всё же начал Слава, и я, прикрыв глаза, выдохнула, но губы всё ещё дрожали. — Я всё это время думал, что единственный был виноват во всём. Я же тоже уже долго чувствовал, что у нас всё расклеивалось, но подумал, мол, из-за моих поездок туда-сюда, учёбы и прочего. Мне казалось, что я недостаточно тебя любил, поэтому мы отдалялись. Я ж на предложение решился больше не из-за моей безразмерной любви к тебе, пусть она таковой и остаётся, а потому что подумал: так точно получится вернуть. Я надеялся, что оно склеит нас обратно, поможет вернуть чувства. Наверное, звучит бредово — делать предложение из желания оставить нас парой, пробудить что-то. Мне казалось, что так будет лучше нам обоим, потому что мы привыкли жить вместе. Да и я тоже боялся тебя ранить, хотя знал, что ты совсем не такая хрупкая. И ты боялась... — Страхи всегда всему виной. — Согласен, — он обвёл пальцем контур коробочки. — Я правда хотел всё вернуть, последние недели всякое выдумывал, вытворял, всех друзей достал, а на деле появлялось всё больше секретов и недомолвок. Я и себя пересиливал, чтобы с тобой время всегда проводить, как раньше. — А я избегала всего этого, чтобы дать тебе понять: конец близок, — ухмыльнулась я, шмыгнув носом. Ещё одна слеза покатилась по щеке, и Слава ласково стёр её пальцем. — Прости меня. — Птичка, я ничуть на тебя не обижаюсь, — он притянул меня к себе, заставляя лечь на плечо. — Это не от нас зависело. Обстоятельства и организмы — вот кто решал всё за нас. Мы были бессильны. — Но... — Вряд ли. Я прикрыла глаза и беззвучно расплакалась, только вздрагивая под тёплыми объятиями Славы. Он всё ещё был мне близок. И все наши слова резали по сердцам без ножей — было больно. Слишком. Я ненавидела расставаться с теми, кем так дорожила. — Лучшее, что мы можем сделать друг для друга сейчас, — отпустить и расстаться. Мы выросли, получили бесценный опыт, запомнили друг друга самыми лучшими, но надо двигаться дальше, не зацикливаясь. Пусть это был и болезненный урок, но мне с тобой было невероятно, и я запомню это на всю жизнь. Ты была самой яркой звездой, но нам необходимо стать независимыми друг от друга, отправить в свободное плавание, невзирая на то, что я до сих пор не вижу свою жизнь без тебя. Мне правда больно от того, что я говорю это тебе, потому что всё ещё люблю, но этот момент настал. Прости меня за всё. — Слав... — я зарыдала сильнее, пряча лицо в его кофте. Невыносимо. Мы просидели так почти час. Держась за руки, вспоминая лучшее, а я — ещё и рыдая. Мне стало вмиг плевать на всё, потому что завершалась та история моей жизни, о которой я в таком ключе в начале осени и думать не могла. Когда в его руке лежала моя, было сложно осознавать конец. Хотелось запомнить его таким. Оставить в памяти только лучшее. Мы еле нашли в себе силы, чтобы выйти к вызванному такси. В машине я облокотилась лбом на стекло и попыталась уснуть — получилось, но ненадолго. Я только провалилась в глубины собственного сознания, как почувствовала щекотливое прикосновение к собственной ладони, и проснулась. Мы приехали. Дома мы не разговаривали по общей инициативе. Нет, мы не обижались, просто так действительно было лучше. Кто-то однажды сказал, что молчание — золото. В нашем случае — ещё и перемешанное с сотней драгоценных камней. Нам стоило обдумать ближайшее будущее. Вернее, Славе. — Я завтра перееду, — сказал он мне, когда я раскладывала диван для сна. — Ты не мешаешь, — ответила я, садясь на мебель. — Оставайся сколько влезет. — Нам надо учиться жить друг без друга, — мягко улыбнулся Слава, и я виновато опустила голову, начав перебирать край пледа в руках. — Не беспокойся, у Вадика большая квартира, он же местный. — Его напрягать тоже не хочется, — еле слышно буркнула я. Слава усмехнулся и погладил меня по голове лёгким касанием. Я подняла голову на него, поджав губы. Он провёл ладонью по моим волосам до плеч, и на уровне рефлекса мне захотелось потереться о руку. Я остановила себя. — Может, на кровать пойдёшь? Здесь неудобно, — Слава кивнул в сторону спальни. — Нет. Я уже привыкла. Честно говоря, я не хотела снова нырять в место, насквозь пропитанное нами, которых уже не существовало. С недавнего времени. Мне было бы больно вдыхать этот запах, что теперь свидетельствовал только об ушедшем, разрушенном. — Если что, то разбудишь. Спокойной ночи, — он всё же не удержался от того, чтобы ласково и уже больше дружески, по привычке чмокнуть меня в макушку, прежде чем удалиться в другую комнату. Я выключила свет и легла на диван. Поскорее бы уснуть, закончить этот день. Невозможно. Я накрылась одеялом с головой, подтянула колени в груди и обхватила их руками. К горлу снова подкатил колючий ком сожаления и ненависти к самой себе. Я не могла перестать винить саму себя во всём. Так было не проще, но почему-то я продолжала. Особая форма насилия над собой, которая продолжалась бы бесконечно, если бы в один момент мой мозг не захотел спать и не отключился бы до полудня следующего дня.

***

Мальчик-мазохист взял ремень отца и упоролся. В нашем случае у родителя была ещё и дочь. Я успела забыть, каково это — собирать вещи для переезда. Обшарить каждый угол, найти кучу коробок, а потом ещё и загрузить в машину. Хорошо, что у Славы были друзья, которые вызвались помогать, поэтому, пока они выносили последние вещи, у нас выдалось время побыть наедине и окончательно попрощаться. Мы вели себя так, будто завтра нам грозил Армагеддон и шансов увидеться не было, хотя на деле мы буквально завтра встречались на лекциях. На этот счёт мы тоже договорились — не отсаживаться. Нам было удобно работать в паре, если предлагалась такая активность, а также это значительно минимизировало риск слухов. Нет, мы не боялись заявить о расставании, но создавать недомолвки между одногруппниками и дальше. Своим мы точно хотели говорить, а потом — как пошло бы. Положились на волю случая. — Я буду скучать, — сказала я, крепко обнимая Славу за шею. — Ты правда чудесный, потрясающий, яркий и великолепный! Я уверена, что ты найдёшь себе достойного тебя человека, который не сможет тебя разлюбить. Просто пообещай мне. — Ты задала очень высокую планку в этом деле, но я постараюсь, — ухмыльнулся он и разорвал объятия, беря меня за руки. Я посмотрела ему в глаза и прикусила нижнюю губу. Было больно. Стреляли на поражение. Без анестезии резали. Но улыбались. От осознания боли лучше не становится никогда. Если ты знаешь, что у тебя будет перелом, то во время слома кости не будет проще. Здесь — точно так же. — А тебе я желаю, чтобы у тебя всё с ним, — говорил, будто понимал, на кого я его променяла, — получилось. От этой искренности у меня защемило сердце. Кошки, которые скребли на душе, разбежались по подвалам. Слава всегда смотрел ясно и открыто, но сейчас это ощущалось слишком... Я почти убедилась в том, что он знал всё, что я была слишком очевидной. Хотелось выть и заползти на стену. Целый день я убеждала себя в том, что Слава не понимал, из-за кого я решила расстаться. Одиночество плохо на меня влияло, как и излишняя ностальгия всегда и везде. Я ходила по квартире, которая была теперь только моей жилплощадью, как неприкаянная. Слонялась без дела, но всегда оказывалась на диване, обняв себя за плечи. Я неосознанно гладила себя на голове, пытаясь успокоить. Как же не хватало кого-то рядом. Любого человека. Ваня, Ксюша, другой Ваня, Аня, Надя, Лиза... Кто-нибудь... Все счастливые моменты со Славой проносились перед глазами, как фильм. Память — мой же собственный враг. Солнце слепит глаза, очки благополучно забыты на полке перед зеркалом. Я жмурюсь, склонив голову на плечо Славы, и слушаю его вдохновенную речь. Возможно, я даже смысла до конца не понимаю, но мне так нравится, что он прижимается рядом и, не фильтруя, делится чем-то важным. Под ногами плещется река, не доходя до ног, слабый ветер приятно охлаждает разгорячённую под солнцем кожу. — Светит? — я не замечаю, как Слава прекращает говорить о своём и обращается ко мне. — Что? — переспрашиваю, поворачиваясь к нему. — Ложись, — шепчет мне Слава и приставляет свою ладонь к моему лбу, чтобы она закрывала меня от солнца. Я пристраиваюсь головой обратно, но только теперь могу видеть плещущуюся реку, идущие по ней корабли и город, пока над ухом мне рассказывают что-то о любимой пьесе. В противопоставление этому воспоминанию всплыл первый поцелуй. — Быстрее! — я пытаюсь укрыться от дождя насквозь промокшей кофтой, которая ничуть не спасает. — Слав! А он не торопится совсем. Идёт, собирая кроссовками каждую лужу, и улыбается, как дурак. Я останавливаюсь, немного не доходя до подъезда, и жду, пока он поторопится. Как выясняется — зря. Слава даже и не думает идти под крышу. Вместо этого он подходит ближе, стягивает кофту с моей головы, кидая её себе на плечо, и обнимает меня за талию. Я вцепляюсь ему в предплечья и смотрю ровно в глаза, потемневшие ровно в угоду погоде. Я успеваю только разомкнуть губы, чтобы сказать ему о необходимости пойти в помещение, как Слава быстрым, но аккуратным движением кладёт ладонь мне на щёку и приближается, чтобы мягко поцеловать. Я чувствую его губы на своих и растворяюсь под дождём, как сахарная вата. Концентрируюсь сначала на вкусе капель воды, а потом только на первое место выходит сама сладость момента. Я не желаю отрываться — только больше напираю, обхватив его за шею, пока чувствую руки на волосах и теле. Нас не смущает бушевание стихии, потому что нет ничего важнее, чем мы двое. Скольжу языком напоследок и отрываюсь, с глупой, но такой счастливой улыбкой глядя на него, получаю в ответ то же самое и не могу нарадоваться. Он льнёт ещё и ещё, а в конце вечера я слышу заветное предложение стать его девушкой, на которое отвечаю уверенным «да» и нежным поцелуем. Слеза скатилась по щеке и впиталась в подушку. Я всхлипнула. — Ты шутишь? — столько восторга в глазах я не видела никогда. — Крис... Это же Италия... Я ею всё детство грезил... — Знаю, поэтому и даю тебе возможность провести день рождения там, — подмигиваю Славе и сразу же оказываюсь в крепких объятиях. Он шепчет мне на ухо признания в любви, а я смеюсь, потому что возможность видеть его счастье — самое дорогое, что есть у меня. Я не думала, что могло быть так сложно. Я понадеялась, что чувства ушли, но воспоминания было не обмануть. Я тонула. Опять. Из-за одного и того же человека, который сейчас даже не знал, что происходило со мной. Его-то и не хватало рядом. Упасть в руки, разрыдаться в плечо. Дать волю эмоциям, спросить «за что?» Позволить обнять, прошептать что-то в волосы. Ради того, чтобы закончились чёрные полосы. Какая пошлость, рифмовать очевидное. Мне нужна была скорая помощь. Не медицинская. Аня приехала так быстро, как только смогла, и я уже была безмерно ей благодарна за это. Она привезла с собой алкоголь в качестве успокоительного, мои любимые сладости и несколько сплетен. Она с порога заключила меня в объятия, увидев наверняка краснющие глаза. Я выглядела паршиво — просто факт. До прихода Ани я раскидывала свои вещи по полкам, чтобы заполнить появившуюся на них пустоту. Козырева сразу поняла, что произошло что-то не просто неприятное, как я ей написала, а гадость планетарного масштаба, устранить которую могли лишь брякающие в бумажном пакете бутылки. Аня усадила меня на кухню и не позволила самостоятельно расправляться с нашим ужином — сама всё разложила по красоте и разлила по бокалам. — Ну, давай, выкладывай, — Аня пригубила вино, перед этим покрутив его в хрустале. — Мы расстались. — Что?! Я обтекаемо рассказала ей о поводах, вчерашнем предложении и собственных чувствах по этому поводу. Козырева слушала меня, в буквальном смысле раскрыв рот, и с каждым словом удивлялась всё сильнее. Мне казалось, что её это повергло в шок сильнее меня. Я почти что смогла справиться с комом в горле, запив его красным вином. Нервная дрожь по телу всё равно прошла, но рыдать в три ручья хотелось не так сильно. — И теперь мне кажется, что я в полной заднице, если это всё было сделано ошибочно или Слава мне вообще просто подыграл. Нет, я верю, что он тоже остыл, но... Вдруг не хотел расстраивать меня тем, что именно я положила начало концу? — Крис, жопа — понятие растяжимое, — Аня поставила бокал на стол, чуть не сломав ножку. — Ты слишком много думаешь над скрытыми смыслами слов человека, который в жизни никому не врал. Тем более, что он не мог солгать тебе. Он тебя любил и всё ещё любит. — Не так, как раньше, поэтому и мог позволить себе... — Крис. — Убедила. Но если я от него скрывала, то... — К слову об этом, поделишься своим новым возлюбленным? Я мигом замолчала и стала подбирать варианты ответа, которые проносились перед глазами, как в фильме. Не подходил, слишком прямо, нельзя, чужое. Я скрестила руки на груди и откинулась на стул. Я не успела самым близким друзьям сказать обо всём точно, не время было раскрываться перед кем-либо ещё. Знал только Усович, но о расставании я ему ещё не сообщила. Ксюша с Ваней были в курсе моего желания расстаться и сближении с Арсением Сергеевичем, но точно так же я их не уведомила о недавнем путешествии в город. От всех скрывала понемногу — вот и сложилась огромная тайна. — Я не уверена, что он чувствует ко мне то же самое, — не соврала, но и не озвучила имя. — Не хочу сглазить, что ли. — Понимаю, — кивнула Аня, потянувшись за куском сыра. — Когда захочешь, расскажи. Я готова выслушать. — Спасибо. Я люблю тебя, — я широко улыбнулась ей и накрыла её ладонь своей, чуть сжимая в знак благодарности. — Иди сюда, — он постучала по стулу рядом с собой, призывая пересесть поближе.

***

Я продолжала своё схождение с орбиты. Через пару дней я, конечно, приноровилась к жизни в одиночку, хотя в глубине души всё равно теплилась надежда на то, что кто-то вот-вот вернулся бы. Отучала себя от этой мысли я тем, что не звала к себе в гости никого. Надо было возвращаться к сольному проживанию. Пока что я затмевала собственные мысли песнями на колонке, которую купила в порыве. Теперь у меня появилась подписка на новые сервисы, но я находила полезными подборки музыки. Ровно до того момента, пока не включилась она. Я узнала её с первого аккорда и замерла над планшетом, чуть не роняя стилус на диван. «Хочется разорвать твои рёбра, Крикнуть „я тебя вижу” Этому солнцу, Что освещает мой путь» Я попросила голосового помощника сделать громче. «Нечего вспомнить, Ничего, кроме иллюзий, Да, но, возможно, они меня и спасут» Я не стала долго думать и, взяв в руки телефон, быстро набрала нужный контакт. Я вслушивалась в гудки, длинные, сменяющие один за другим. Это недолгое ожидание казалось вечностью, а песня продолжала играть. «Я всегда была одна, Ты просто показываешь мне меня, Этот яркий огонек с твоих глазах Может быть, я создаю его сама» И вправду ведь. — Слушаю. — Здравствуйте. Заняты? — Здравствуй, не ожидал. Нет, не занят. Что-то случилось? — А обязательно должно что-то произойти, чтобы я вам позвонила? Вдруг я хочу поздравить с наступающим, например? — Тогда я весь внимание, прости. — Вам слышно песню? — Слышно. Она, кажется, у Шастунов на свадьбе была. Я прав? — Как никогда. Хотите послушать? Вспомнить? — Хочу. — Алиса, включи заново. Я поставила вызов на громкую связь, легла на живот, положив телефон рядом с ухом, и прикрыла глаза. Снова обрывками воспоминаний в голове проносился вальс. Самый чудесный в моей жизни вальс. Ему не было подобных. Никто не пробуждал во мне столько, сколько он. Они. Рука всё ещё слишком явно ощущается на спине. Я смотрю ему в глаза, еле видно прикусываю губу, специально с внутренней стороны, а внутри всё взрывается ядерными бомбами. Хиросима и Нагасаки — ничего, когда на тебя смотрят так. Он улыбается всё шире с каждой секундой, и я уже хочу раствориться в нём навсегда. Мне не жалко собственной жизни, только бы быть частью его. Опять. Жадно забрать себе и кидаться на каждого, кто захочет не то, чтобы заграбастать себе или тронуть, а просто посмотреть. Ненормально? Абсолютно. Бороться? Ни в коем случае. Обе песни мелодичные, обе про нас, но одна настолько прямо выражает мои чувства, что я хочу сгореть на месте и не пародировать птицу феникса. Взмыть пеплом в воздух, распасться на мелкие кусочки, чтобы у него была возможность собрать их, засы́пать в кулон и носить у сердца. Хотя эта затея больше напоминала урну с прахом. Да уж. Урна с прахом — наши отношения. Вроде бы и всё давно умерло, но ваза, красивая такая, стоит на полке и мозолит глаза. В неё и заглянуть смело можно, увидеть останки. Главное — не чихать, а то вдохнёшь, задохнёшься и умрёшь быстрее, чем поностальгируешь. Тоска по прошлому вообще всегда верная смерть. Нельзя жить тем, что прошло. Безусловно, важно об этом помнить, поскольку без прошлого нет будущего, но не нырять с головой в то, что уже нельзя вернуть. Это как плакать над растаявшей льдиной. Смысла мало, горя много. Не вернуть. «Я всегда была одна, Ты просто показываешь мне меня, Этот яркий огонек с твоих глазах — Это самый сильный мой патронус чарм» Я надеюсь, что он, так заворожённо глядя в мои глаза, видит текст песни, который я, если бы знала, точно кричала во всё горло, разрывая голосовые связки к чертям собачьим. Услышь-услышь-услышь. Молю. «Я так ждала, когда ты вернешься За моим мертвым телом. Как ты спасешь то, Что невозможно спасти. Огоньки в сердце, Огоньки на болотах. Я ждала, но они были Только мои» Я беззвучно рыдала в подушку. Только бы он понял. Я упрашивала всех и вся, чтобы ему хватило этого. Приедь. Приди. Скажи. Что-нибудь сделай. Сам, потому что я не могла сказать. Мне поперёк горла вставало. Я ведь правда так долго выжидала, терпела, надеялась на его приход. В окно залез бы! Только бы увёз меня подальше, прижал к себе и успокоил. Потому что не отказывают, глядя так. Не говорят «это пройдёт», когда спасают из всех передряг. Не бывают у нелюбви такие блестящие глаза. Я лежала будто и взаправду мёртвая. Без движения. Что тогда, что сейчас. И ждала одного спасителя. Который зажёг бы факел, осветил себе путь и откачал меня. Вернул к жизни. «И я видела в стеклах, Видела в отражении Твое лицо и Верила — ты еще тут. Он не вернется, Никто не придет сюда, Гарри. Он не вернется, Нас сейчас просто убьют» Убили. Я отключила звонок сразу же, как закончилась песня. Не смогла вытерпеть. Мне бы хватило одного слова, чтобы я сорвалась с места и приехала в эту чёртову квартиру Саши и высказала его другу всё, что так долго хранилось в сердце. alexandrshoo 00:04: «Вы чего кошмарите друг друга?» «Вернее, ты его» «Я из дома вышел на десять минут, а он сидит, будто его к смертной казни приговорили, в одну точку пялится и молчит» Я проигнорировала пришедшие сообщения. Самой захотелось поглядеть на эту побитую собаку.

***

Мучением было сидеть бок о бок со Славой на парах. Мы изо всех сил старались не вести себя, как бывшие, и вроде это даже получалось. Никто из не знавших не задавал никаких вопросов. Единственное нововведение — мы таскались теперь со своими друзьями, а не вместе. Однако сложно, находясь в одной компании и имея одних друзей, бродить по отдельности. Именно поэтому со счетов пары нас не списывали. Мне это не играло на руку. Нас по-прежнему считали влюблёнными не только студенты, но и преподаватели. На это, разумеется, особое внимание никто не обращал, потому что все давным-давно знали о наших отношениях. Правда один из преподавательского состава с подозрением посматривал на нас. Он помнил, как я ему позвонила и разрыдалась. К слову, я надеялась, что моих завываний в трубке не было слышно, но тем не менее — он мог понять что-то. Конкретное? Кто его знал. Но смотрел Арсений Сергеевич так, будто присутствовал в момент нашего со Славой разговора. Я старалась уходить от его цепких глаз, но получалось не всегда. Я уже не могла прятаться за Славой, мой щит разрушился. Я хотела подойти и выговориться, но понимала одно — рано. Для всех. — Я Ане рассказала. Если что, — шепнула я Славе на паре, когда Эмир Сергеевич вышел из аудитории. — Я Вадику. Он пообещал молчать. — Тогда, получается, трое, кроме нас. — А кто третий? — Виталик, я так думаю. — Тоже верно. Это я рассказала только про тех, кто имел связь с нашим университетом. На деле — рассказала ещё моим двум москвичам и чернокнижнику. — Скажи, пожалуйста, что это просто идея для сценки мне в КВН, а не реальность. — Я таким не шучу. Ваня взвыл по ту сторону трубки. — Не добивай меня, — взмолилась я в эту пародию на волка. — Крис, ты сама как? — поинтересовалась Ксюша. — Уже не знаю, — горько усмехнулась я, подпирая голову рукой. — Я наконец-то осуществила то, что хотела, а облегчения почти нет, потому что я виновата и уверена в том, что сделала Славе больно. Занавес. — Не спускайся пока в оркестровую яму, — Абрамов прекратил выть. — Он пытается что-то вернуть? Он пытался сказать о том, что тебе лучше подумать, а не сразу расставаться? — Нет. Он сам всё понимал и чувствовал то же. — И в чём тогда причина паники? — Какой ты тугодум вечером, — закатила глаза Ксюша. — Ты же знаешь эту пушистую овечку, он мог из огромной любви к Крис согласиться с ней. — И зачем ты ей об этом сказала? — Да она тебе уже пятнадцать минут пытается объяснить то, что я уложила в одно предложение! — Я ещё и идиотка, — я упала на сложенные на столе руки. — Я об этом не говорила! А Усович... Вы 16:47: «всё. мы расстались.» Ванко Усович (не усатый) 17:06: «да ты орёшь» «я не верю» «Настя тоже» «даже Даня ради этого говорить научился. он тоже не верит» Вы 17:07: «хорош смеяться. я серьёзно. и мне надо чуть-чуть, чтобы впасть в депрессию.» Ванко Усович (не усатый) 17:09: «у меня просто нет других слов, я могу только отшучиваться. Крис, у тебя всё будет хорошо, пожалуйста, не забывай. ты всегда прекрасная отдельная личность, которая не зацикливается только на одних отношениях. да, долгие, да, вы любили друг друга, но жизнь — штука жестокая. ты же сама знаешь. вы не изменили друг другу, значит, всё было сделано в пределах возможного. никто не мог иначе, поверь» Последней парой сегодня была композиция и формообразование, на которой Арсений Сергеевич дал нам задание и куда-то ушёл. Я проводила его взглядом и принялась за работу, но прежде воткнула в ухо наушник, где уже который день подряд играла та самая песня со свадьбы. Переслушивая её, я каждый раз в головой ныряла в воспоминания и находила новые детали. Я могла бы бесконечно проводить параллели и рассказывать о всех новых открытиях в адрес нас с Арсением Сергеевичем, потому что с каждым днём я всё больше понимала, почему всё случилось так, как случилось. Будь моя воля, я бы по полочкам ему и себе всё разложила и доказала, что всё можно было спасти. Так пелось. И было. Его глаза не могли мне соврать. Да? «Я всегда была одна, Ты просто показываешь мне меня. Этот яркий огонек с твоих глазах, Может быть, я создаю его сама. Я всегда была одна, Ты просто показываешь мне меня. Этот яркий огонек с твоих глазах, Это самый сильный мой патронус чарм» Несколько переслушиваний в течение пары не дали ничего хорошего. Я слишком медленно делала задание, из-за чего к концу пары у меня едва было готово чуть больше половины. Я с грустью смотрела на всех, кто сдавал задание, провожала их тоскливым взглядом и продолжала в ускоренном режиме доделывать работу. Людей в помещении становилось всё меньше, время пары стремительно утекало, но я, не замечая ни одного, ни второго, усердно чертила фигуры. Когда моя шея затекла, я стала озираться по сторонам, но не обнаружила ни одного из своих одногруппников в аудитории. Досиделась. — Арсений Сергеевич, — шепнула я в тишину комнаты, — у вас дальше занятия есть? — Нет, — ответил он, не отрываясь от заполнения бумаг. — А дела? — Тоже нет, — Арсений Сергеевич всё же повернулся ко мне. — Что-то хотела? — Я не успела доделать, можно сейчас закончу? — я неловко улыбнулась. — Оставайся. Теперь я была спокойна. Меня никто не выгонял, тетрадь не забирал и даже не стыдил за то, что я была медленнее всех. Он меня никогда не стыдил. Даже за незнание самых лёгких тем по математике. Просто без вопросов помогал в них разобраться. Двадцать минут, и я успешно завершила задание. Сложив собственные вещи в сумку, я взяла тетрадь в руки, вышла из-за своей парты, чтобы подойти к столу Арсения Сергеевича и сдать работу ему. Как только я приблизилась, он указал на стопку моей группы, поверх которой легла моя. Мне нужно было уходить, но я не хотела, поэтому придумала повод остаться ещё. — Вы в городе все дела сделали? Хорошо всё прошло? — я присела на стул напротив Арсения Сергеевича. Нас разделял стол. — Да, всё в порядке, — он наконец-то убрал листы в сторону и посмотрел на меня, едва улыбнувшись. — Даже слишком быстро разобрался, мог бы и с тобой в один день уехать. Билетов не было. — С Аланой уладили? — поинтересовалась я, вспомнив о её переезде обратно в собственную квартиру. — Конечно, у нас выбора не было, — усмехнулся Арсений Сергеевич. — Ты сама хорошо добралась? — Вполне. Хотелось вывалить всё, что произошло после моего приезда. — Помните, вы мне Гумилёва читали? Обхватив колени руками, я сидела на кухонном стуле в полумраке и думала о том, как же маму угораздило выйти замуж именно за Колю. Не мог такой человек полюбить морального урода. И не по залёту даже. После того, как в её жизни был мой папа, мне казалось нереальным, что её сердце отозвалось на то чучело, которое умудрялось относиться ко мне, как к куску дерьма, даже тогда, когда я была их единственным вариантом доставки вещей. Когда я сорвалась из другого города, забыв про все свои обещания, и приехала к ним. Я бы могла быть рада за мамино счастье, если бы оно распространялось и на меня. Хотя бы немного. И нет, я не жаловалась на недостаток денег — это всё хорошо, но они, как ни странно, не смогли заменить недостающий пазл. Мне было бы достаточно и чуть-чуть уважения со стороны её мужа, чтобы я относилась к нему хотя бы нейтрально. Резкие всполохи воспоминаний о худших эпизодах жизни рядом с Колей как нарезанный лук. В глазах скопились слёзы, в носу мерзко защипало. И впору бы умыться холодной водой, но нет ни сил, ни желания. Я просто утёрла влагу с щёк длинным рукавом кофты и шмыгнула. В этот момент в проёме появился человек с котёнком на руках. Я даже не обернулась на них. — Какой повод водопада? — пытаясь обернуть в шутку, спросил Арсений Сергеевич, когда увидел моё лицо. — Ерунда, — отмахнулась я, проводя пальцами под глазами. — К ночи бывает. — Включить свет? — Если вам нужно. — Я и в темноте справлюсь, а Тёма и подавно. Я улыбнулась, когда Арсений Сергеевич вручил мне в руки чёрный комочек, а сам стал искать его корм. Тёма уверенно стоял на моих коленях и терпеливо ждал еду, давая себя гладить. Ещё и мурлыкать успевал, подставляя шею. Я усмехнулась и снова шмыгнула носом. Тёма переступил с лапы на лапу, повернулся ко мне и вытянулся, пытаясь унюхать что-то. Его длинные для котёнка усы ходили ходуном, мокрый носик морщился, а рот приоткрывался, демонстрируя совсем ещё маленькие клыки. Я приблизила своё лицо к его морде, и Тёма облизнул мой нос. — Щекотно! — я зажмурилась и отстранилась, беря котёнка на руки, чтобы приложить к груди, пока Арсений Сергеевич менял ему воду. — Сейчас ты будешь кушать, сейчас тебя покормят, — процитировала я любимый мультик детства на манер главной героини. — Пойдём, — как раз позвал Тёму Арсений Сергеевич, и я отпустила котёнка. Громко топая своими крохотными лапками, он прибежал к миске и с удовольствием начал поглощать корм. Я с улыбкой наблюдала за ним ровно до момента, пока не вспомнила повод своей тоски. — Поделись, легче станет, — Арсений Сергеевич словно считал перемену в моём настроении. Открыв холодильник, он вытащил оттуда сыр, овощи и хлеб, который я по ошибке засунула туда после магазина, и принялся нарезать их в том же полумраке. Я даже начала беспокоиться, как бы он не порезался, но Арсений Сергеевич не первый день жил на свете и уж точно умел в темноте справиться с нарезкой продуктов. Через пару минут на столе уже красовалось несколько бутербродов, а рядом с этой аппетитной тарелкой — кружки с чаем и кофе. Я грела руки о первую и смотрела куда-то внутрь посуды, будто на белом дне было написано решение всех проблем. — Я просто не понимаю, — всё же решилась я, обводя пальцем каёмку кружки. — У меня был самый замечательный в мире папа, и после его смерти мама выбрала абсолютную его противоположность. Как можно после доброго, понимающего, любящего человека влюбиться в такое чудище, в упор не видеть все его недостатки? Любовь слепа, да, но не настолько же, чтобы родной дочери не поверить. Я ведь не просто так ей говорила, что он бил меня. Не из-за того, что мне внешность его не нравилась. У меня не было цели избавиться от того, кого мама любит, однако своими поступками он сломал весы хорошего и плохого напрочь. Я просто до сих пор не представляю, что она ему потакает во всём и не собирается даже на секунду поверить в то, что он когда-то меня ударял. Я помню, что он был вашим другом, вам, возможно, неприятно такое о нём слышать, но... Я не понимаю... — Знаешь, я тебе кое-что скажу, — Арсений Сергеевич поставил кружку с кофе обратно на стол и взял мои руки в свои. Я посмотрела ему в глаза. — Скорее всего, Коля просто вбил ей в голову, что он без него никто, что она пропадёт, если бросит его. Он так не в первый раз делает. Двух предыдущих жён он бросил сам, и, слава Богу, они нашли в себе силы жить дальше без него, хотя одна грозилась наложить на себя руки, если он не вернётся. Коля просто первоклассно давит на чужие слабости, убеждает людей в обратном. Твоя мама просто поддалась этому влиянию, и ей никто не докажет, кроме неё самой, что он действительно мудак. Пока она воочию не увидит что-то, о чём ты ей говорила, не поверит. Я понимаю, что тебе хочется вытащить маму, потому что ты её любишь, но позволь ей жить так, как она выбрала. У тебя есть своя жизнь, которой следует заняться, чтобы не повторить её опыт. — Меня всё равно не покидает ощущение, что он её не любит и бросит. — Вряд ли. У них сын. Если бы он хотел с ней просто развлечься, то не стал бы связывать себя с ней ребёнком. В этом я уверен. — Пообещайте, что с ней всё будет хорошо, — глаза снова наполнились слезами, и всё вокруг вмиг стало размытым. Я не могла сглотнуть липкий ком в горле. — Подумай лучше о чём-нибудь хорошем, — Арсений Сергеевич ласково погладил большим пальцем костяшки. — У Гумилёва есть отличное стихотворение. Ты наверняка его знаешь. Оно как нельзя кстати подходит тебе сейчас. Послушай... «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озёр. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полёт. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю весёлые сказки таинственных стран Про чёрную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф». Я даже забыла, в честь чего устроила сеанс грусти наедине с самой собой. Как-то по-особому проникновенно Арсений Сергеевич читал стихотворение. А в глаза смотрел ещё пронзительнее. Я чувствовала поддержку не только руками, которые он нежно оглаживал пальцами. Он будто обнимал меня взглядом, прижимал к себе и шептал успокоения в макушку. — Такое не забудешь, — Арсений Сергеевич ласково улыбнулся и подмигнул мне. — Я редко стихи кому-то читаю. — А знаете их так, будто ежедневно выступаете, — хмыкнула я. — Но не в этом суть. Я тогда ещё сказала, что хочу что-то в ответ вам прочитать, но не вспомнила ничего. — Тоже помню. — Так вот, недавно в руки мне попал сборник Блока, и я вспомнила своё любимое стихотворение. Хотите узнать, какое? — Конечно, хочу. Я несколько кокетливо улыбнулась ему и, выпрямившись, сложила ладони на столе так, чтобы одна накрывала другую. Прокашлялась, имитруя подготовку к чтению, на деле — собирала слова в кучу. «Вхожу я в темные храмы, Совершаю бедный обряд. Там жду я Прекрасной Дамы В мерцаньи красных лампад. В тени у высокой колонны Дрожу от скрипа дверей. А в лицо мне глядит, озаренный, Только образ, лишь сон о Ней. О, я привык к этим ризам Величавой Вечной Жены! Высоко бегут по карнизам Улыбки, сказки и сны. О, Святая, как ласковы свечи, Как отрадны Твои черты! Мне не слышны ни вздохи, ни речи, Но я верю: Милая — Ты». Я видела его глаза. Лицезрела, как менялась их глубина с каждой строчкой. То выражение лица я никогда не смогла бы забыть. Умиротворённое, но он сам был полностью погружён в процесс. Я переходила на полушёпот, чтобы создан ту самую атмосферу тёмного храма, таинственного обряда и ожидания Прекрасной Дамы. Я всегда любила Блока за эту загадочность и отсутствие видимого света. Удавалось ему в этой темноте подкрасться ко мне так, чтобы въесться в кожу и смешаться с кровью. Всё это мне напоминало кое-кого. — Ты очень тонко чувствуешь поэзию. Это потрясающе, — таким же тихим голосом выдал Арсений Сергеевич, будто боясь разрушить повисшее над нами звёздное облако. Маленькие светящиеся точки словно были из хрусталя. Они повисли на тонких нитях, которые тронь — лопнут. Друг о друга звёзды не бились — только перестукивались, создавая причудливую и успокаивающую мелодию. Не хватало только смелости. — Спасибо, я старалась, — кивнула я и растянула рот в улыбке. — Вымучивала с Ксюшей, но, видите, не зря. — Это точно... Как там... Его фразу прервал телефонный звонок. Да я скоро выкину все гаджеты! Что за напасть такая? — Да, Саш. Ещё не вышел, нет, — Арсений Сергеевич стал суетливо скидывать в свою сумку бумаги и другие принадлежности, прижав телефон к уху плечом. — Поищи пока мою машину, я скоро выйду. Нет, не замёрзнешь. Всё, давай, не бубни. И не надо меня на английском оскорблять, я всё прекрасно понимаю. Сбросив вызов, он с явным сожалением посмотрел на меня. — Прости, мы обязательно договорим о стихах. Мне нужно с Сашей по делам съездить. — Никаких проблем. Я всё понимаю, не волнуйтесь, — я подмигнула ему, выйдя из аудитории, и прижала сумку к груди. — До встречи! — я перебрала пальчиками в воздухе, имитируя прощание. — До свидания! — здесь он снова перешёл на «вы», и мы разошлись в разные стороны. Опять в свои разные жизни.