Gallery of Secrets

Ночь была слишком тиха для того, чтобы в ней не таилось зло. Лунный свет скользил по мраморным полам особняка Фэйрфаксов, по тяжёлым портьерам и по золочёным рамам картин. В одной из спален, среди запаха воска и холодного камина, в шкафу, укрывшись в углу, сидела двенадцатилетняя девочка. Одетта Фэйрфакс прижала колени к груди, спрятала лицо в складки тонкого платья. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат снаружи. Она вспоминала, как несколько мгновений назад мать торопливо обняла её, зашептала сбивчиво, почти без слов: — Тсс, девочка моя… не выходи. Что бы ни случилось. Не выходи. И закрыла дверцу шкафа. Теперь Одетта слышала голоса. Один принадлежал отцу — Джозефу Фэйрфаксу. Обычно в его тоне звучала мягкая уверенность, но сейчас голос был хриплым, полным тревоги и гнева. Другой голос… чужой. Холодный. Неизвестный. Слова были приглушены деревом шкафа, но суть угадывалась — спор, обвинения, угроза. Затем грянул выстрел. Одетта вздрогнула всем телом. Воздух прорезал крик матери, Адель Фэйрфакс. Глухой удар о пол, и тишина. Едва посмев, девочка приоткрыла щель между дверцами шкафа — и её мир рухнул. Отец лежал на полу, его белая рубашка уже расползалась красным пятном. Мама, вся дрожащая, бросилась к нему, прикрывая его тело собой, будто могла остановить смерть своей хрупкой фигурой. Её волосы рассыпались по лицу Джозефа, а губы шептали последние, отчаянные слова. Но незнакомец поднял пистоль снова. Второй выстрел пронзил спину женщины. Одетта зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, и горячие слёзы потекли по щекам. Она дрожала так сильно, что казалось — шкаф качается вместе с ней. Перед её глазами медленно угасала жизнь родителей. Папа и мама… их дыхание стало прерывистым, а потом и вовсе исчезло, оставив только жуткую тишину. Незнакомый мужчина не задержался. Он бросил взгляд на тела, развернулся и широкими шагами направился в семейную галерею. Оттуда донёсся звон стекла и скрежет рамы. Когда он вернулся, в руках его была картина, укутанная в тёмную ткань. Лицо его Одетта так и не разглядела — тень падала на черты, словно сама ночь хранила его тайну. Он ушёл. Стук его сапог стихал, потом — грохот двери, отдалённые шаги, и лишь пустота осталась. Дверца шкафа тихо приоткрылась. Девочка вышла, босые ноги скользнули по холодному полу. Она остановилась в нескольких шагах от родителей, смотрела на них в неверии. Казалось, если протянуть руку — они оживут. Если позвать — ответят. Но губы Одетты не могли издать ни звука. Она стояла и плакала, не смея коснуться их, будто прикосновение закрепит ужасную правду. Сколько прошло времени — минуты или вечность — она не знала. Тишину пронзил стук копыт, голоса, быстрые шаги. Дверь в комнату распахнулась, и внутрь вошёл мужчина с факелом. Он увидел девочку и замер на мгновение. Потом, не сказав ни слова, снял с кровати одеяло, осторожно завернул в него Одетту. Она была лёгкой, как перо. Слишком лёгкой. — Тише, дитя, тише… — пробормотал он, прижимая её к груди, словно хотел отгородить от ужаса. Одетта не сопротивлялась. Она всё ещё видела перед глазами мамины волосы, падающие на лицо отца, и слышала в ушах второй выстрел. Мужчина вынес её из дома, в ночную прохладу. Карета ждала у ворот. Одетту положили на мягкое сиденье, и она, не сдержавшись, уткнулась в одеяло. Слёзы лились, но постепенно веки стали тяжёлыми. Всё ещё в слезах, всё ещё с комком боли в груди, она заснула — и сон не принёс облегчения. А ночь, наполненная кровью и тайнами, закрыла за собой двери. --- Особняк Данбери в ту ночь был непривычно оживлён. В гостиной, под хрустальной люстрой, за столом сидели, еще совсем молодой двадцати-трех летний герцог, Саймон Бассет и его опекунша Агата. Гонец, запыхавшийся от быстрой езды, низко поклонился, прежде чем произнести страшные слова. — Лорд и леди Фэйрфакс… убиты, милорд, миледи. Воздух будто сгустился. Саймон резко отодвинул кресло, вскинувшись на ноги, и воскликнул: — Что за безумие! Фэйрфаксы — люди чести, уважаемые в городе! Кто мог поднять на них руку?! Гонец замялся, теребя в руках шляпу. — Слуги говорят, в дом вошёл незнакомец. Господин Джозеф пытался его остановить… и… — он замолчал, не решаясь продолжить. — Леди Адель погибла, защищая супруга. Их убили прямо на глазах ребёнка. Слово ребёнок пронзило воздух, но Агата Данбери не дрогнула. Её лицо оставалось холодным, словно маска из мрамора. Лишь глаза выдали боль, сверкающую в глубине — боль, которую она скрывала лучше, чем кто-либо. Адель… В памяти вспыхнул смех юности: три девушки, смеющиеся в садах Бэкингемского дворца, их руки переплетены, сердца полны мечтаний. Агата, Вайолет, Адель. И рядом — королева Шарлотта, ещё совсем юная, ещё не осознавшая своего могущества. Теперь же одна из них мертва. Агата знала: Вайолет, мягкая и чувствительная, наверняка рыдает навзрыд, когда узнала новость. Но она, Агата, не позволит себе слабости. Её слёзы были бы оскорблением памяти подруги. Тем временем Саймон расхаживал по комнате, хмуря брови: — А что же с их имением? Галерея, земли, состояние… Всё это теперь ничьё? У Джозефа ведь не было ни братьев, ни кузенов, ни племянников, чтобы мужская линия унаследовала… Гонец кашлянул, словно готовясь сообщить нечто важное. — Наследник есть. Точнее — наследница. Их дочь. — Девочка?! — возмутился Саймон. — Да ведь ей не может быть и пятнадцати! Как дитя может распоряжаться таким состоянием? — Девочке двенадцать, мой герцог, — уточнил гонец. — И да, пока она не достигнет совершеннолетия и не выйдет замуж, никто не вправе отнять у неё титул. Она последняя из Фэйрфаксов. Двери распахнулись. В комнату ввели молчаливую фигуру. Одетта Фэйрфакс стояла бледная, будто выточенная из воска. Её глаза, огромные и полные слёз, были сухи теперь — как будто все слёзы она выплакала раньше. Девочка держалась прямо, но её плечи подрагивали, выдавая внутреннюю дрожь. Агата поднялась из кресла. Она шла к крестнице медленно, величественно, но в её движениях сквозила мягкость. Подойдя вплотную, она опустилась на колено, чтобы быть на уровне её глаз. Осторожно ладонью она взяла Одетту за щёку, всматриваясь в её лицо. — Последний раз я видела тебя, когда держала на руках на крещении, дитя, — тихо сказала Агата. — Тогда твоя мать смеялась и говорила, что ты принесёшь свет в этот дом. Одетта смотрела в глаза леди Данбери, и в её взгляде был немой крик: Почему? Почему их больше нет? Но слов она не находила. Мужской спор в стороне усиливался. Саймон, нетерпеливый, возвысил голос: — Это невозможно! Девочка слишком мала, она даже слова сказать не может! Вы видите, что она в шоке. Какой толк в наследнице, которая не в состоянии подписать документ? Должен быть совет, управляющий или другой хранитель имения! Гонец, стараясь не задеть гордость герцога, возразил: — Состояние Фэйрфаксов — колоссальное. Галерея, земли, особняк в Лондоне и за городом. Девочка — их единственная кровь. Никто не имеет права оспорить её наследие. — Но это абсурд! — Саймон хлопнул ладонью по столу. — Ей всего двенадцать! И тут в голос вмешалась Агата. Она поднялась, её тёмная фигура нависла над мужчинами, и в голосе не дрогнуло ни одной ноты: — Хватит. Тишина повисла в комнате. — Она — Фэйрфакс, — продолжила Агата, её глаза сверкнули. — И пока эта девочка не станет взрослой женщиной и не решит свою судьбу, она будет под моей защитой. Я её крестная мать. Я — её опекун. Гонец поклонился в знак согласия. Саймон хотел что то сказать, но взгляд Агаты — стальной и решительный — заставил его замолчать. Агата обняла Одетту за плечи, притянула к себе. Девочка впервые за ночь позволила себе расслабиться и уткнулась лбом в её плечо. И в тот миг Агата Данбери, холодная, властная, непоколебимая, позволила себе одну-единственную слезу, скатившуюся по щеке. Но её голос был всё так же твёрд: — С этого дня, Одетта Фэйрфакс, ты не одна. --- Семь месяцев прошло с той роковой ночи, что навсегда разделила жизнь Одетты Фэйрфакс на «до» и «после». Семь месяцев, в течение которых стены поместья Данбери стали её новым домом, а сама леди Агата — матерью, строгой и справедливой, но втайне готовой обнять девочку в любой момент, когда та нуждалась в тепле. Одетта росла в доме, где дисциплина и забота переплетались в удивительном балансе. Её дни были расписаны почти по минутам: утро начиналось с уроков французского и латыни, за ним следовала музыка — фортепиано и скрипка, затем танцы, рукоделие и этикет. Леди Данбери следила, чтобы воспитание крестницы ничем не уступало самому лучшему, что могла предложить английская аристократия. Но, несмотря на строгость, в доме звучал смех. И причиной его чаще всего становилась сама Одетта. Саймон Бассет, мальчик старше её всего на несколько лет, поначалу держался холодно. Он уже тогда умел строить стены вокруг себя, словно защищая сердце от ударов. Но рядом с этой светлоглазой девочкой, которая приходила к нему в грозовые ночи и, дрожа, пряталась под его одеяло, Саймон растаял. Он стал для неё братом, защитником, и втайне гордился, когда слышал, что люди в поместье называют их «неразлучными». Одетта же со свойственной ей лёгкостью могла смягчить даже самые напряжённые минуты. Однажды, ранним летом, разгорелся спор между Саймоном и садовниками. Те по ошибке высадили кусты белых роз вместо красных, а именно красные были нужны для букета, предназначенного для королевы. Голос Саймона звучал резко и уверенно — он, даже в юности, привык отдавать приказы. Слуги смущённо переглядывались, предчувствуя бурю. — Но ведь их можно просто покрасить! — вдруг звонко произнесла Одетта, стоявшая в стороне. Слуги едва сдержали смех, а Саймон обернулся и изогнул бровь, в упор глядя на сестрёнку. — Покрасить? — переспросил он с иронией. — Ты думаешь, Её Величество станет вдыхать запах роз, перемешанный с краской? Но то, что казалось шуткой, оказалось упрямым решением. В тот же день, пока взрослые были заняты делами, Одетта достала банку красной краски, кисть и отправилась к кустам. Она с серьёзностью, достойной королевского художника, принялась «исправлять» ошибку садовников. Каждый бутон был щедро покрыт алым блеском — вместе с листьями, ветками и даже землёй вокруг. Маленькие кружевные рукава её платья, а затем и вся юбка, тоже приобрели новый оттенок. И не только платье — часть паркетной дорожки и клумба с фиалками оказались расписаны в неведомую красочно-багровую смесь. Когда Саймон вернулся в сад, он застал сестру с кистью в руках. На лице девочки сияла гордость, будто она совершила подвиг. — Вуаля! — радостно сказала она, поднимая испачканные в краске пальчики. — Теперь они красные. Совсем как ты хотел. Саймон не знал, что сказать. В нём боролись смех, раздражение и странная, непривычная нежность. — Ты... — он тяжело выдохнул и прикрыл глаза ладонью. — Ты просто невыносима. Но в ту же секунду уголки его губ дрогнули. И через мгновение он уже смеялся — искренне, громко, так, как не смеялся целую вечность. Слуги, наблюдавшие за сценой, шептались за спинами, не скрывая улыбок. А леди Данбери, выйдя на террасу и увидев всю картину воочию, лишь покачала головой. В её глазах сверкнуло что-то похожее на тепло, хотя голос её был по-прежнему строг: — Одетта Фэйрфакс, ты — катастрофа в кружевном платье. Но уже в тот момент, когда она разворачивалась, чтобы уйти, Агата позволила себе едва заметную улыбку. Дом Данбери ожил — с новой маленькой хозяйкой, которая умела заставить смеяться даже самых упрямых и закрытых людей. И хотя в сердце Одетты жила боль о той страшной ночи, её детская светлость и жизнерадостность не позволяли этой боли поглотить её целиком. В один из летних дней к ним пожаловали важные гости. Саймон, уже привыкший к светским обязанностям, сидел рядом с приёмной матерью и пытался казаться вежливым и сосредоточенным. Всё бы шло идеально, если бы не Одетта. Девочка, одетая в светлое платьице с лентами, ворвалась в гостиную как маленький вихрь. И едва она поклонилась гостям, как тут же засыпала их десятком вопросов: — А правда ли, что вы бывали в Париже? А как там пахнет — круассанами? — выпалила она, заглядывая в лицо почтенной даме. — А ваш сын действительно учился в Кембридже? А он умный? А какие у него волосы? Гости улыбались, но с каждой секундой их улыбки становились всё более натянутыми. Саймон чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Взгляд его метнулся к слугам — те делали вид, что очень заняты подачей чая, но плечи их подозрительно подрагивали от сдерживаемого смеха. — Одетта, — процедил сквозь зубы Саймон, наклоняясь к сестре. — Ты мешаешь. — Я? — девочка округлила глаза. — Я просто интересуюсь! В отчаянии Саймон схватил с подноса миску с зерном, которую одна из служанок собиралась унести на кухню, и сунул её сестре в руки. — Иди в задний сад. Покорми кур. — Но у нас нет кур, — искренне удивилась Одетта. Саймон лишь поджал губы и буквально вытолкнул её за дверь: — Ну так сделай вид, что они есть. И с грохотом захлопнул дверь. Одетта возмущённо топнула ножкой, но спорить не стала. Выйдя в сад, она драматично зачерпнула горсть зерна и бросила его в воздух, словно разбрасывала золотые монеты. Половина попала на дорожку, часть — в цветы, а горсть и вовсе полетела на балкон второго этажа. И словно по волшебству, весь Лондон будто услышал её призыв: через считанные минуты на зерно слетелись десятки голубей. Они хлопали крыльями, ворошили клумбы, забивались в каждый уголок сада. Балкон Саймона же превратился в настоящее поле битвы — перья летели во все стороны, будто там взорвались подушки. Сама Одетта сверкала она смеялась, кружилась, бегала и танцевала пока голуби летали и клевали вокруг нее. Вечером няне пришлось чуть ли не вычёсывать перья из волос и платьев Одетты, а садовник весь вечер отгонял наглых птиц, проклиная тот миг, когда зерно оказалось в детских руках. Но, казалось, урока из этого она не извлекла. Через неделю произошла новая история. В дом пришли подруги леди Данбери, и вечер грозил быть бесконечно скучным для девочки. Женщины обсуждали последние новости, шляпки и слухи, а Одетта ёрзала на месте. Ей казалось, что воздух в комнате становится гуще, а слова — тяжелее. И тогда она решила сбежать. Втихаря прокравшись в комнату Саймона, Одетта стащила с вешалки его старый камзол, слишком длинные штаны и даже шляпу. Натянув всё это на себя, она посмотрела в зеркало и едва не прыснула от смеха: перед ней стоял какой-то нелепый «маленький джентльмен». — Вернусь к ужину, — пробормотала она, словно давая самой себе обещание, и выбежала во двор. На улице судьба словно решила испытать её. Первым, кого она встретила, был лорд Эдмунд Бриджертон. Он шёл по улице в сопровождении своих сыновей — высокого и серьёзного Энтони, задумчивого Бенедикта и ещё мальчишки Колина, которому едва минуло четырнадцать. Одетта мгновенно узнала его: на похоронах родителей он стоял в стороне, сдержанный и мрачный, и тогда ей казалось, что этот человек знает слишком много о смерти. Именно в тот момент она споткнулась — шляпа съехала ей на глаза, а слишком длинные штаны подломились под ногами. Она едва не растянулась на мостовой прямо перед семейством Бриджертонов. — Осторожнее, юноша, — с улыбкой сказал Бенедикт, протягивая руку «маленькому джентльмену». Одетта вспыхнула. Она понимала: ещё миг — и её раскроют. Энтони, однако, прищурился, разглядывая странного ребёнка в плохо сидящей одежде. — А ты чьё чадо? — спросил он с оттенком подозрения. Сердце девочки бешено колотилось. Она попыталась изобразить низкий голос: — Я... я из... а я сама по себе. Колин прыснул от смеха, но Энтони не улыбнулся. В его глазах мелькнула тень узнавания. — Сама по себе, значит? — произнёс он медленно. — Интересно. И тут сильный порыв ветра сорвал шляпу с её головы. Светлые волосы Одетты разметались по плечам, а глаза расширились от страха. Молчание повисло на мгновение. — Ну что ж, — вдруг сказал Эдмунд Бриджертон, и его голос был строг но мягок. — Похоже, мы познакомились с леди Фэйрфакс. Одетта, узнанная, запаниковала. Она хотела уже развернуться и сбежать. Но сильная рука лорда легла ей на локоть, останавливая. — Почему вы, маленькая леди, — голос его был строг, но не жёсткий, — вырядились как мальчик? Девочка застыла. Её взгляд метался по лицам — на мгновение встретился с внимательными глазами Энтони, потом — с мягкой улыбкой Бенедикта, затем с детской любопытностью Колина. Её дыхание сбилось, губы дрожали. Наконец, с трудом подбирая слова, она сказала: — Гораздо безопасней… ходить по улицам мальчиком… чем девочкой, милорд. Эдмунд чуть приподнял брови. И вдруг улыбнулся — тепло, по-отечески. — Умно, — произнёс он, отпуская её руку. — И всё же… возвращайтесь домой. Леди Данбери не потерпит вашей беготни среди ночи. Он легко, но с мягкой строгостью подтолкнул её вперёд. Одетта, прижимая к груди сжатые кулачки, ещё мгновение задержалась. Бросила быстрый взгляд — на высокую фигуру Энтони, на задумчивое лицо Бенедикта, который смотрел на неё так, словно хотел разгадать её тайну, и на мальчишеский интерес в глазах Колина. Щёки её пылали. И вдруг — рывок, лёгкий стук сапожек по камням, и она исчезла в темноте. — Странное дитя, — пробормотал Энтони, качнув фонарём. — Не такое уж странное, — задумчиво заметил Бенедикт, глядя в ту сторону, где скрылась её фигурка. Эдмунд лишь вздохнул, поправив рукава. — Жизнь рано научила её прятать свою душу. Но в ней больше силы, чем кажется. И с этими словами он повёл сыновей обратно, а в воздухе, словно след от пронесшегося ветра, всё ещё витал тихий запах ночных цветов и ощущение тайны, оставленной девочкой в мальчишеской одежде. Вечер близился к концу, и гости медленно расходились из гостиной леди Данбери. Одетта, уже успевшая переодеться в своё платьице и наспех пригладить волосы, стояла возле дверей, вежливо кланяясь каждому уходящему — так, как её учила крестная мать. Вайолет Бриджертон, стройная, но уже изрядно утомлённая беременностью, остановилась рядом с девочкой. Она ласково взяла её за плечи, наклонилась и поцеловала в обе щёки. — Милая, — мягко сказала она, — тебе непременно стоит наведаться к нам в гости. У меня три дочери, все почти твои ровесницы. Дафна — твоя ровесница, умна и серьёзна. Элоиза младше на год, но бойкая и любопытная. А Франческа ещё меньше, но ты увидишь — она настоящее сокровище. Они будут рады тебе, они очень дружелюбные. В её словах не было пустой светской вежливости — Вайолет смотрела на девочку с искренней теплотой, словно уже сейчас приняла её в своё большое, шумное семейство. Одетта смущённо улыбнулась и кивнула, едва слышно прошептав: — Спасибо, миледи. Вайолет с лёгкой усталой улыбкой удалилась, опираясь на руку мужа, а за ней и остальные гости. --- Спустя несколько недель леди Данбери решила, что пора наведаться в особняк Фэйрфаксов. Нужно было забрать вещи, бумаги и прочее имущество Одетты, прежде чем доверенные люди окончательно закроют дом. — Ты можешь остаться здесь, — сказала Агата, уже усаживаясь в карету. Но Одетта упрямо покачала головой: — Нет. Я должна вернуться. Я... я больше не боюсь. И, сжав маленькие кулачки, забралась следом. Дорога до поместья показалась ей слишком короткой. Она всё время думала о том, как справится, когда окажется внутри. И когда двери распахнулись, сердце девочки забилось сильнее. Внутри пахло пылью и чем-то застоявшимся. Стены казались холоднее, чем раньше. Слуги, оставленные для охраны дома, проводили их внутрь. Леди Данбери занялась разговорами и пересчётом имущества, а Одетта осторожно отступила в сторону. И ноги сами привели её в галерею. Когда-то она приходила сюда с отцом. Они садились перед картинами, и он рассказывал ей истории — вымышленные и настоящие. Для маленькой девочки это были вечера волшебства. Теперь галерея встретила её тишиной. Одетта медленно шла вдоль полотен, останавливаясь то перед портретом матери, то перед морским пейзажем, который она всегда любила. И вдруг взгляд её наткнулся на пустое место на стене. Ровный прямоугольник, чуть светлее остальной поверхности. Она замерла. Тогда, семь месяцев назад, она видела, как убийца выносил картину. И именно здесь она висела. В памяти всплыл тот образ — женщина, красивая и загадочная, с чуть приподнятым подбородком и глазами, полными тайн. Одетта знала каждую деталь картины, хотя её отец всегда избегал разговоров о ней. — Кто она? — прошептала девочка. В детстве ей казалось, что это просто давняя знакомая отца. Но теперь... теперь всё было иначе. Почему картина стоила двух жизней? Почему отец так упрямо уходил от ответа? Она сжала подол платья, ощущая, как страх и любопытство борются в груди. — Одетта! — раздался голос леди Данбери. Девочка вздрогнула и поспешила к выходу. Но уходя, ещё раз обернулась на пустое место. Карета мягко покачивалась на колёсах, когда они возвращались в Лондон. Агата что-то говорила о счетах и делах, но Одетта смотрела в окно. Дом остался позади. Она знала: вернётся туда нескоро. Но в сердце, под самой тонкой оболочкой детской боли, уже крепло обещание. Когда-нибудь она узнает правду. Когда-нибудь выяснит, кто была та женщина на картине. И почему ради неё погибли её отец и мать.