Gallery of Secrets

Сезон в Лондоне всегда был временем волнений и надежд. Когда молодые леди впервые входили в бальные залы, их судьбы решались за считанные мгновения. Одним взглядом королевы, одним поклоном у величественного трона, одним танцем с подходящим кавалером. И в тот год среди множества девушек особое внимание было приковано к одной — к мисс Одетте Фэйрфакс. Ей исполнилось восемнадцать, и впервые за долгие годы имя её семьи вновь зазвучало в высшем обществе. Все знали, что Одетта была дочерью покойной леди Адель — женщины, которую когда-то любила сама королева Шарлотта. Когда-то, много лет назад, маленькая Одетта в белом траурном платьице стояла рядом с гробом родителей, а её величество склонилась к ней и, глядя в её ясные глаза, произнесла слова, которые потом повторяли в шёпоте все придворные: «Она — настоящая жемчужинка». И теперь, повзрослев, эта жемчужинка должна была блистать. С раннего утра в доме леди Данбери царило оживление. Служанки сновали туда-сюда, принося ткани, ленты, украшения. В центре же внимания — сама Одетта. Девушка сидела на резном стуле, а две горничные одновременно подбирали и поправляли складки её платья. Оно было ослепительно-белым, с золотой вышивкой, игравшей при свете свечей. Подол касался пола длинной волной, словно отражая величие, к которому она предназначалась. Волосы, тщательно уложенные в изящный высокий пучок, переливались мягким светом — на них легла тонкая тиара, будто специально созданная, чтобы подчеркнуть её юную грацию. — Дыши, дитя, — с привычной усмешкой произнесла леди Данбери, откидываясь на спинку кресла и рассматривая воспитанницу. — Ты выглядишь так, словно собралась не к королеве, а к плахе. Одетта рассмеялась, её звонкий смех разогнал напряжение в комнате. — Я вовсе не волнуюсь, тетушка Агата. Ну… разве что совсем чуть-чуть. — Чуть-чуть, — фыркнула леди Данбери, но уголки её губ дрогнули. Когда они сели в карету, Одетта, любуясь утренними улицами, решилась спросить: — А Саймон… он приедет? — Голос её прозвучал мягко, почти неуверенно. — Саймон задержался, — ответила леди Данбери, убирая складку на перчатке. — После смерти его отца ему пришлось остаться дольше. Он вернётся лишь завтра. Одетта вздохнула, но глаза её не потускнели. — Понимаю. Родителей терять тяжело. На этих словах леди Данбери хитро приподняла брови. — Ха! Дорогая, Саймон не потерял бы ни минуты сна, даже если бы его отец исчез с лица земли на десять лет раньше. Одетта прыснула в кулак, стараясь сдержать смех. — И смешно и грешно! — Грешно, но верно, — парировала та. Карета, стуча колёсами, наконец подъехала к Букингемскому дворцу. --- В специальной зале для подготовки царило волнение. Там, где сотни матерей поправляли шали и причёски дочерям, гул голосов стоял почти как на рынке. Пухлые белые шапочки — символ дебютанток — передавались из рук в руки. Одетта заметила леди Вайолет Бриджертон, которая в тот день сопровождала свою старшую дочь Дафну. Та, заметив Фэйрфакс, тепло улыбнулась и чуть наклонила голову. Но разговора завязать было невозможно — в комнате царила спешка. Леди Данбери взяла в руки белый хохолок и с торжественностью, словно возлагала корону, водрузила его на русые волосы Одетты. — Вот так, жемчужинка, — пробормотала она, и в её голосе впервые не звучало ни тени сарказма. Одетта, взглянув в зеркало, едва узнала себя. Ей показалось, что смотрит на кого-то другого — на девушку, готовую войти в историю. За высокой дверью уже звучали шаги глашатаев и голоса придворных. Вскоре, в окружении сотни взглядов, каждая из молодых леди должна была предстать перед её величеством королевой Шарлоттой. Сердце Одетты билось учащённо, но улыбка не сходила с лица. Она вспомнила, как в детстве боялась темноты и леди Данбери всегда говорила: «Темнота боится только того, кто светится». И сейчас, когда двери начали распахиваться, Одетта была уверена: свет её матери и её собственный свет — поведут её прямо к трону. Пока тетушка Агата, вовлеченно была в беседе с миссис Бриджертон, Одетта смотрела по сторонам, поправив платье наверно раз сто или тысячу. Комната, отведённая для подготовки, больше напоминала улей, чем покои дворца. Голоса молодых девушек сливались с восклицаниями их матерей и наставниц. Шуршание тканей, звяканье украшений и звонкий смех создавали какофонию, в которой терялся даже собственный пульс. Одетта, сделав шаг в сторону, чтобы поправить длинный подол, неожиданно столкнулась с кем-то. От резкого удара её почти качнуло, и она, обернувшись, замерла. Перед ней стояла девушка её возраста, пухленькая, но удивительно милая. Рыжие кудри обрамляли лицо, зелёные глаза смотрели испуганно, а щёки, словно наливные яблоки, пылали от жара и смущения. Но больше всего Одетту поразило другое — грудь девушки заметно вздымалась, дыхание было сбивчивым, словно каждый вдох давался с трудом. — Прошу прощения! — торопливо сказала Одетта, заметив, как та прижимает руки к талии. — С вами всё в порядке? Рыжеволосая попыталась улыбнуться, но корсет, туго затянутый до предела, мешал даже стоять прямо. — Всё… хорошо… — прошептала она, хотя по её глазам было видно обратное. Одетта нахмурилась, подалась ближе и тихо, чтобы никто не услышал, произнесла: — Ты же в обморок упадёшь от нехватки воздуха… Не дожидаясь разрешения, она осторожно подтянула ткань сзади и, нащупав шнуровку, слегка ослабила корсет. Девушка вздохнула с облегчением, будто впервые за последние минуты смогла вдохнуть полной грудью. — О-о… — только и смогла вымолвить рыжеволосая, широко распахнув глаза. — Так-то лучше, — мягко улыбнулась Одетта. Затем, заметив, как несколько прядей падают на лоб девушки, она аккуратно выпустила их вперёд. — У тебя такие красивые щёки и выразительные глаза. Не прячь их, тебе не нужно скрываться. Зелёные глаза округлились ещё больше. Девушка, привыкшая к насмешкам и равнодушию, не могла поверить, что кто-то говорит ей подобное. Её губы дрогнули, и, не находя слов, она просто сжала руку Одетты в лёгкой, но искренней благодарности. — Ты… очень красивая, — прошептала она, словно признавая то, что самой себе боялась сказать. Прежде чем Одетта успела ответить, рядом раздался резкий голос: — Пенелопа! — Леди Фезерингтон, в пышном зелёном платье, подлетела к дочери, как ястреб к добыче. — Идём. Пруденс! Филиппа! Быстро за мной! Пухленькая рыжеволосая — Пенелопа, как узнала Одетта — с сожалением отпустила её руку. И уже через мгновение её увели вместе с сёстрами, оставив Одетту в лёгком удивлении и тепле от неожиданного знакомства. Она сделала шаг назад, чтобы снова занять своё место в толпе девушек, но подол платья предательски запутался у ног. Споткнувшись, Одетта врезалась прямо в чью-то спину. От неожиданности впереди стоящая девушка едва не вскрикнула, а её белая пушистая шапочка съехала набок, придав облику комичный вид. — О, Боже! Простите! — Одетта торопливо принялась поправлять головной убор незнакомки. — Я такая неуклюжая! Десять раз простите! Девушка резко повернулась. Голубые глаза, в которых смешивались напряжение и раздражение, метнулись прямо в лицо Одетты. Она узнала её: Дафна Бриджертон, старшая дочь леди Вайолет. — Не нужно! — отстранив руки Одетты, поспешно сказала Дафна. Голос её дрожал — то ли от волнения, то ли от досады. — Просто стой на месте и не делай лишних движений. На мгновение в комнате стало тише — несколько девушек с любопытством оглянулись. Щёки Одетты залила краска. Она хотела что-то сказать в ответ, но, заметив, как сильно дрожат пальцы Дафны, сдержалась. "Она просто нервничает," — подумала Одетта, выпрямившись и вновь сложив руки на груди. Её улыбка была мягкой и сдержанной, даже если в душе кольнула обида. Ведь она знала: перед встречей с королевой любая девушка могла потерять самообладание. Шум вокруг всё нарастал. Всё ближе и ближе звучали шаги глашатаев. Скоро двери откроются, и каждая из них должна будет предстать перед величеством. Одетта, собравшись, медленно выдохнула. Она ещё не знала, что в этот день её ждёт не только первый взгляд королевы, но и первые нити, из которых соткутся её судьба и будущие дружбы. Зал для представления был настолько велик, что его своды терялись в сиянии люстр. Мраморные колонны отражали блеск свечей, и от этого каждая девушка, выходившая к трону, чувствовала себя не просто юной леди, а актрисой на сцене, где каждое движение — под прицелом десятков глаз. Первыми выступили сестры Фезерингтон в сопровождении своей матери. Леди Фезерингтон, как всегда, держала голову высоко, будто её дочери уже победили всех соперниц. Но судьба решила иначе. Пенелопа, хоть и нервничала, поклонилась с осторожной грацией. Филиппа прошла чуть неловко, но улыбка её была широкой и уверенной. А вот бедная Пруденс… Сделав несколько шагов вперёд, она вдруг качнулась. Зал затаил дыхание — и в следующее мгновение девушка с глухим стоном рухнула прямо перед королевой. Послышались приглушённые охи, кто-то испуганно вскрикнул. Но в дальнем углу трое Бриджертонов — Грегори, Бенедикт и Элоиза — не сдержали смеха. Их хихиканье эхом отразилось от стен. Старший же брат, Энтони, смерил их таким суровым взглядом, что смех тут же оборвался, будто его и не было. Королева Шарлотта, восседавшая на троне в своём великолепии, даже бровью не повела. Она лишь слегка постучала пальцами по подлокотнику, и фрейлины поспешили помочь Пруденс. --- После Фезерингтонов девушки выходили одна за другой. Но величество либо лениво махала рукой, либо закатывала глаза, либо вовсе отворачивалась, не удостаивая вниманием. Сотня юных леди прошла мимо неё, оставив после себя только шелест платьев и запах духов. И вот настал черёд Дафны Бриджертон. Дафна шла уверенно, но в её походке чувствовалось напряжение. Её тонкая талия и прямые плечи говорили об изяществе, но грудь вздымалась неровно — волнение выдавало каждое дыхание. Когда она приблизилась к трону и склонилась в реверансе, королева вдруг оживилась. Склонившись вперёд, Шарлотта взяла лицо девушки за подбородок и, прищурившись, улыбнулась. — Превосходно, — произнесла она, и зал оживился. Затем, к удивлению всех, величество слегка коснулась губами лба Дафны, словно благословляя её. Дафна отступила назад, щеки её горели от гордости и волнения. И вот наступила последняя очередь. — Леди Одетта Фэйрфакс, в сопровождении своей крестной матери, леди Агаты Данбери, — возгласил глашатай. Шаги Одетты эхом раздались в зале. Она шла неторопливо, но с той лёгкостью, которая отличала её от прочих. Её осанка была безупречна, а взгляд — прям и спокоен. Ни дрожи в руках, ни колебаний в походке. Белое платье с золотыми узорами мягко струилось за ней, а тонкая тиара мерцала в свете люстр. Она не смотрела на толпу, но краем глаза всё же заметила — Пенелопа Фезерингтон, стоявшая в стороне, улыбнулась ей с теплом. Леди Вайолет Бриджертон вытирала уголки глаз — возможно, воспоминания о её матери, Адель, снова ожили. А сама Дафна следила за каждым её шагом — с интересом и напряжением, ведь в лице Одетты она уже видела достойную соперницу. Достигнув трона, Одетта присела в реверансе, держа подолы платья с грацией, которой могла бы позавидовать любая. Голос в зале стих, как будто даже стены ждали реакции королевы. Шарлотта склонила голову, всматриваясь в лицо девушки. И, словно испытывая, медленно подняла её подбородок пальцами. На мгновение их взгляды встретились. — Хм, — протянула королева, чуть смягчившись, и неожиданно провела рукой по щеке Одетты. — Неплохо. Одетта, не отводя взгляда, лишь вежливо улыбнулась. — Но… — продолжила королева, поджав губы. — Не в этом году. Очень жаль. В зале раздался лёгкий вздох — то ли удивление, то ли разочарование. Некоторые дамы начали перешёптываться, ведь Одетта была едва ли не самой идеальной из представленных. Агата Данбери, стоявшая рядом, едва сдерживала смех — уж она-то знала нрав королевы. Для Шарлотты подчас не имели значения ни красота, ни манеры: её решения были полны прихотливости. Одетта же поклонилась вновь и, всё с той же мягкой улыбкой, отступила назад. Ни обиды, ни тени разочарования не отразилось на её лице. Лишь лёгкая искра в глазах — словно она уже знала: её судьба не решится одним словом королевы. И когда двери за ней закрылись, зал ещё долго гудел, обсуждая «жемчужинку» — леди Фэйрфакс, которой величество отказало. --- В доме Данбери царило настоящее волнение. Служанки, нянечка, даже старый дворецкий — все без конца ахали и причитали: — Наша леди Одетта была самой красивой! — вздыхала нянечка, поправляя складки на свежевыстиранных занавесках. — Как же королева могла пройти мимо? — Жемчуг в золоте! — вторила ей горничная. — Да что там другие девушки, рядом с вами, миледи, они выглядели просто… — девушка запнулась, заметив холодный взгляд своей хозяйки. Леди Агата Данбери неторопливо прохаживалась по гостиной, постукивая тростью по паркету. — Никто не смеет осуждать выбор её величества, — отчеканила она строго. — И не нам, простым смертным, обсуждать, кого королева отметила, а кого нет. Лучше займитесь работой: к вечеру у нас бал. И я не намерена встречать гостей с занавесками, пахнущими хлором, и полами, не натёртыми до блеска. Служанки тут же смолкли и поспешили разойтись. Одетта сидела в кресле у окна, слегка покачивая ногой, и улыбалась — уж слишком знакомым ей был этот тон «тетушки Агаты». В руках у неё была тонкая газета — всего две страницы, отпечатанные свежей типографской краской. — Тетушка Агата, — нарушила молчание девушка, — ты случайно не знаешь, кто такая эта леди Уистлдаун? Агата приподняла бровь. — А что же она написала такого, что вызвало твой интерес? Одетта, поправив разворот, вдохнула и начала читать вслух: — Сегодняшний смотр у королевы Шарлотты снова доказал: светская сцена Лондона полна как бриллиантов, так и простых стекляшек. Скажем прямо: семейство Бриджертон, чьи дети названы по алфавиту, выглядит не более чем курьёзом. Сие занятное обстоятельство, разумеется, не делает их менее уважаемыми, но вызывает улыбку. Что же до их драгоценной дочери Дафны… — Одетта замялась, чувствуя, как горло пересохло. — Дафна Бриджертон прекрасна, спору нет, но до звания бриллианта чистой воды, каковой её окрестили, она сегодня не дотянула. Если же она и вправду бриллиант, то леди Одетта Фэйрфакс — была жемчугом, несмотря на то что выбор королевы в свою сторону, так и не получила. Жемчуг чистой воды. А всем известно, что, сколь бы высока ни была цена бриллианта, истинную ценность для женщин и моряков во все времена имел именно жемчуг. — Последние строки отозвались в зале тягостной тишиной. Одетта опустила газету и, прикрыв рот рукой, тяжело вздохнула. Щёки её порозовели, а в груди появилось неприятное чувство — смесь смущения и вины. — Я… — пробормотала она, — я вовсе не хочу, чтобы из-за меня унижали Дафну. Она ведь… она такая достойная. Леди Данбери махнула рукой, сев в кресло напротив. — Перестань, дитя. Леди Уистлдаун пишет не более чем отражение людских сплетен. Сегодня толпа шепталась именно так, и завтра весь город будет пересказывать её слова. Это не твоя вина. — Но весь Лондон прочтёт! — с отчаянием проговорила Одетта. — И все будут смотреть на Дафну и… на меня. Агата вздохнула и подалась вперёд. — Запомни: важно не то, что пишут, а то, как ты сама держишься. А ты держишься, как истинная дочь Фэйрфаксов. Не успела Одетта ответить, как в коридоре раздался знакомый звук — тяжёлое топотание копыт, стук колёс по мостовой. И вот уже в доме зашуршали шаги слуг, двери распахнулись. Агата Данбери подняла глаза и впервые за весь день позволила себе лёгкую улыбку. — Он вернулся раньше, чем мы ждали, — сказала она. Одетта вскочила, сердце её радостно затрепетало. — Саймон! — воскликнула она и, не дожидаясь разрешения, бросилась в прихожую. Вскоре дверь распахнулась, и на пороге показался он — высокий, статный, в дорожном плаще, с усталым лицом, но со взглядом, в котором читалась сила и привычка к самообладанию. Саймон Бассет вернулся домой. Одетта, забыв обо всех светских манерах, подбежала к нему и обняла, словно маленькая сестра, наконец-то дождалась защитника. — Саймон! С возвращением! — Он, на миг замерев от неожиданности, всё же обнял её в ответ, и только уголки его губ дрогнули в усталой улыбке. — Ох, моя Одетта, я тоже рад тебя видеть, — тихо произнёс он. И Агата Данбери, стоявшая в дверях, подумала, что в этом доме вновь становится шумно и живо — ведь Одетта и Саймон вместе всегда умели превращать тишину в настоящую бурю. Сад Данбери утопал в мягком свете заходящего солнца, окрашивая аллеи в золотые оттенки. Леди Агата шла перед ними, выпрямив спину, с лёгкой улыбкой на лице, а Саймон Бассет и Одетта шли рядом, поддерживая разговор. — Радость для моих глаз видеть тебя снова, Саймон, — произнесла леди Данбери, будто бы напоминая себе и другим, что этот день особенный. — Примите мои соболезнования… о вашем отце. Саймон слегка склонил голову, держа Одетту одной рукой при себе, словно она была продолжением его самого. — Я весьма признателен вам, — сказал он, голос твёрдый, но тихий. — Ваши слова много значат. Леди Данбери лишь мягко махнула рукой, словно отгоняя тень прошлых тяжестей: — Ох, да ладно вам… я помню, как вы ненавидели его. Саймон невозмутимо покачал головой, но в уголках губ играла едва заметная улыбка. — Приятно снова видеть вас, леди Данбери. — Не часто такое услышу — улыбнулась и та и жестом приказала следовать за ней. Троица медленно пошла по саду, среди благоухающих роз и свежих ароматов весны. Трава была слегка влажной от утренней росы, а легкий ветер играл с подолами платьев Одетты. — Прошу прощения за беспорядок, — проговорила Агата, указывая на кучу подготавливаемых декораций и кучеров, которые носились с корзинами цветов и свечей. — Я устраиваю бал. Саймон слегка кивнул: — Мне сообщили о предстоящем мероприятии еще по дороге. Агата фыркнула тихо и усмехнулась, глядя на высокий силуэт герцога: — Удалось мне немного скрыть ваше возвращение в Лондон, но, боюсь, тайна долго не продержится. Как только мамочки юных дам узнают, что достойный герцог здесь, женские сердца будут сыпаться к вашим ногам как пыль в солнечном свете. Саймон поднял бровь, услышав смех леди Данбери, и глаза его слегка блеснули: — Полагаю, вы преувеличиваете. Мое возвращение недолгое. — А капитуляцию вы признаете? — твердо спросил Саймон, оставляя на лице привычную невозмутимость. — Нет, капитуляция невозможна, — с улыбкой ответила Агата, слегка приподнимая бровь. Одетта же не удержалась и взглянула на него с хитрой улыбкой: — Да ладно тебе, всего один бал, — сказала она. — Ты же теперь герцог, Саймон, баллы будут твоей необходимостью. Не сможешь постоянно убегать от них. Саймон слегка кивнул, и уголки его губ дрогнули, чуть смягчив строгий вид: — Задержусь, — тихо ответил он. — Буду рядом… хотя бы на этот вечер. Одетта улыбнулась и, едва заметно подталкивая его локтем, прошептала: — Ну вот, вижу, что не спрячешься от обязанностей. Но кто знает, может, они принесут тебе немало удовольствия… — Если бы я был уверен, что это так, — пробормотал он с едва заметной усмешкой, — я бы, возможно, радовался. Леди Агата слушала их разговор, удовлетворённо похлопывая себя по бокам тростью: — Вот так я и знала, что вам, детям, скучать не придётся. Сад полон интриг, и этот бал станет лишь началом. Одетта взглянула на уходящее солнце, вдохнула аромат роз и решила про себя: «С этим герцогом скучно не будет». И в тот миг, среди золотого света, между ней и Саймоном сложилась невидимая, но ощутимая связь — тихое понимание, что впереди их ждёт нечто большее, чем обычный вечерний бал. --- Вечер опустился на Лондон, и особняк леди Данбери наполнился блеском свечей, музыкой и смехом. Высокие залы сияли, отражая огни люстр в полированных зеркалах, и всё вокруг дышало роскошью. Юные леди, словно живые цветы, кружили по залу, а их матери, стоя чуть в стороне, ожестами и словами нахваливали достоинства своих дочерей, словно продавали драгоценности. Одетта вошла в зал под руку с Саймоном. Её платье было нежно-розовым, лёгким и струящимся, словно цветущий бутон, украшенный золотистой цепочкой на тонкой шее. Волосы уложены в аккуратный пучок, из которого кудрявая прядь всё же упрямо выбивалась, придавая ей живости. Улыбка не сходила с её лица, и вся она выглядела так, будто сияла изнутри. Она легко приветствовала знакомых, иногда останавливалась, чтобы обменяться любезностями, и даже пыталась познакомить Саймона с какой-то юной леди, на что тот лишь закатывал глаза и упрямо тянул её дальше, будто боялся потерять её в толпе. — Там моя подружка, — радостно воскликнула Одетта, заметив рыжую шевелюру Пенелопы. — Пойду к ней. И нет, — добавила она с лукавой улыбкой, заметив, как Саймон прищурился, — у неё нет братьев. Не дожидаясь ответа, Одетта скользнула сквозь толпу и подбежала к Пенелопе. Девушки обнялись, словно старые знакомые, хотя их дружба только начинала расцветать. — Ты чудо сегодня, Пенелопа, — шепнула Одетта, глядя на её сияющие зелёные глаза. — Скажи это маме, но и ты блестишь не хуже жемчуга, тебя ведь так теперь называют? — усмехнулась та, бросив взгляд на леди Фезерингтон, зорко следящую за дочерьми. — Да какой я жемчуг, жемчуги хотя бы на ровном месте не падают — ответила Одетта, от чего девушки рассмеялись. Они встали у стола с пирожными, прикрываясь веерами и шепчась, словно две заговорщицы. Их смех звенел легко, как колокольчики, когда они наблюдали, как незадачливые кавалеры один за другим подходят к Дафне Бриджертон — и один за другим получают холодный взгляд или резкий жест от её старшего брата Энтони. — Он, кажется, готов зарубить любого, кто посмотрит на сестру слишком долго, — хихикнула Одетта. — Энтони всегда такой, — подтвердила Пенелопа. Взгляд Одетты скользнул по залу и остановился на Колине, который танцевал с молодой леди в голубом платье. Рядом Пенелопа тихо вздохнула, и в её зелёных глазах мелькнула тень грусти. — Он тебе нравится? — мягко спросила Одетта. Пенелопа смутилась, щеки её порозовели, и она быстро отвернулась, будто боялась признаться даже себе. — Я и сама не знаю… — тихо произнесла она. — Он брат моей подруги Элоизы… всё так запутанно. Но ты должна познакомиться с Элоизой, — вдруг оживилась Пенелопа. — Вы обязательно подружитесь. Но продолжить разговор им не дали. Леди Фезерингтон, как буря, ворвалась к столу и, схватив дочь за руку, произнесла: — Пенелопа, тебя ждут на танец. И, не дав возразить, утащила дочь прочь. — А вот и ты, дитя, — раздался за спиной голос леди Данбери. Одетта обернулась и увидела свою крестную рядом с Дафной и тремя братьями Бриджертонами. Агата с торжествующим видом представила её компании. — Леди Одетта Фэйрфакс, моя крестница. Дафна сквозь зубы произнесла: — Мы уже знакомы. Её голос звучал чуть холодно, и Одетта поняла — Дафна тоже читала статью леди Уислдаун. Статью, где её саму возвысили, а Дафну принизили. Впрочем, вместо ответа она лишь улыбнулась, не желая портить вечер. — Ах, да полно вам! — засмеялась леди Данбери. — Молодым людям скучать сегодня не дозволено. И, не принимая возражений, она вложила руку Одетты в руку Энтони. — Танцуйте! — приказала она и, подхватив Дафну под локоть, утащила её в сторону. Музыка заиграла. Пары выстроились, и вот уже Энтони и Одетта кружились в танце. — Вы удивительно легки, — произнёс он, глядя прямо в глаза девушке. — Благодарю, милорд, — тихо ответила она, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее. Он склонялся ближе, произносил комплименты её осанке, манерам, умению вести себя в свете. И каждый раз его дыхание касалось её щеки, заставляя её кслегка отстранятся, не из за брезгливости а не привычия. Казалось, весь зал исчез, остались только они двое — сильная рука Энтони на её талии и их движения в такт музыке. И в этот миг Одетта поняла, что сегодняшний бал запомнится ей надолго. Музыка смолкла, и танец завершился. Одетта изящно поклонилась Энтони, поблагодарила его за честь и, чуть смущённо улыбнувшись, отошла в сторону. Её сердце ещё трепетало от близости старшего Бриджертона, но она была рада на миг ускользнуть из-под его пристального взгляда. Прогуливаясь по залу, она замечала, как многие джентльмены кивали ей, и, по воспитанности, она отвечала каждому лёгким поклоном головы. Но внутри чувствовала себя словно птица, оказавшаяся в центре охотничьего поля: слишком много внимания, слишком много взглядов. Остановившись у длинного стола, где бокалы с лимонадом сверкали в свете люстр, она потянулась за последним стаканом. Но в тот же миг другая рука коснулась стекла — крепкая, мужская. Их пальцы соприкоснулись. — О, прошу прощения, — прозвучал спокойный, чуть насмешливый голос. Одетта подняла глаза — и встретилась с тёплым, проницательным взглядом серо-голубых глаз. Перед ней стоял Бенедикт Бриджертон. Его улыбка была лёгкой, чуть игривой, и совершенно неофициальной — словно он вовсе не находился в зале, полном придирчивых взглядов. — Это вам, леди, — сказал он, мягко уступая ей бокал. Одетта чуть замялась. — Но… будет неправильно, если я возьму последнюю порцию для себя одной. — И, не обдумывая, пригубила лимонад, а затем протянула стакан Бенедикту. — Позвольте разделить. Бенедикт с удивлением взглянул на неё, а затем тихо рассмеялся и принял бокал, отпив маленький глоток. — Необычное предложение, — заметил он, возвращая стакан. — Обычно леди делятся только секретами, а не напитками. — Тогда я, должно быть, для вас, не обычная леди, — парировала Одетта с улыбкой. — Это уже заметно, — кивнул Бенедикт, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Ваш выход сегодня перед королевой был… хм, как бы сказать… блистательным. Одетта качнула головой. — Люди преувеличивают. Всё внимание должно было достаться Дафне. Она этого заслужила. — Ах, — Бенедикт приподнял бровь, — и всё же жемчуг сиял ничуть не меньше бриллианта. Его слова заставили её опустить глаза, спрятав лёгкий румянец. В этот миг зазвучала новая мелодия, и пары снова вышли на середину зала. Бенедикт протянул ей руку: — Разрешите пригласить вас на танец? — Разумеется, — ответила она и вложила руку в его ладонь. Танец начался. Но в отличие от танца с Энтони, строгого и выверенного, где каждое движение было почти как экзамен, рядом с Бенедиктом всё было иначе. Он легко шутил, рассказывал короткие забавные истории, и Одетта то и дело смеялась, порой даже забывая о том, что на них смотрит весь зал. — Признайтесь, вы ненавидите эти балы, — заметил он, поворачивая её в фигуре. — Иногда, — честно ответила она. — Но сейчас… нет. — Вот и я тоже. Обычно это вечера сплетен и пустых улыбок. Но в редкие моменты они могут преподносить приятные сюрпризы. — Его взгляд задержался на ней. Она почувствовала, как сердце пропустило удар. — Сюрпризы? — тихо повторила она. — Вроде неожиданного знакомства, — сказал он. Одетта отвела глаза, чтобы скрыть смущение, и быстро спросила: — Чем же вы увлекаетесь, Бенедикт? — Ах, вот мы и пришли к сути, — улыбнулся он. — Я рисую. Пейзажи, портреты, эскизы. Мечтаю когда-нибудь поступить в академию и учиться всерьёз. — Вы рисуете? — оживилась Одетта. — Как интересно… Я тоже рисую. — Вы? — его глаза засияли. — Так вот почему ваши руки такие изящные — они привыкли к кистям и карандашам. — О, — рассмеялась она. — Это лишь моё увлечение. Ничего серьёзного. — Неправда, — мягко возразил он. — В ваших глазах слишком ярко вспыхнуло пламя, когда вы об этом сказали. Вы не должны это скрывать. Она смутилась, но улыбнулась. — Возможно, когда-нибудь я покажу вам свои работы. — А я — свои, — серьёзно ответил Бенедикт. — Давайте дадим друг другу слово. Они остановились в конце фигуры, глядя друг другу в глаза. — Слово, — тихо сказала Одетта. — Слово, — эхом повторил он. Музыка стихла, танец завершился. Бенедикт не сразу отпустил её руки. И, чуть наклонившись, поочерёдно коснулся губами каждой из них. — Эти нежные руки созданы для того, чтобы творить красоту, — произнёс он с улыбкой. — Картины, достойные остаться в памяти. Одетта почувствовала, как щеки её заливает тёплый румянец. И в тот миг зал вокруг словно исчез — остались только они двое, связанные новым, тонким и удивительным обещанием. --- Когда гости начали покидать особняк леди Данбери, зал постепенно пустел, теряя свою былую оживлённость. Музыка стихла, ароматы цветов и вина смешивались с запахом свечного воска, а последние смехи и разговоры растворялись в прохладной ночи. Одетта, по просьбе тетушки, проводила семью Бриджертон до самых дверей. Леди Вайолет с теплотой поцеловала её в лоб, и в этом материнском жесте девушка почувствовала подлинную нежность. С Энтони и Колином она обменялась крепкими рукопожатиями — оба юноши пожелали ей спокойной ночи. Дафна же, словно сжав зубы, нехотя склонилась к Одетте, и под строгим взглядом матери девушки коснулись щёк друг друга лёгким, холодным поцелуем. Одетта не держала зла: если мисс Бриджертон видела в ней соперницу — пусть так. Но сердце Фэйрфакс оставалось открытым и мягким, как всегда. А затем настал момент прощания с Бенедиктом. Он задержался чуть дольше других, его пальцы нежно коснулись её ладони, и он почтительно поцеловал её руку. — Не забудьте, — напомнил он, его глаза искрились лёгкой улыбкой. — Мы дали друг другу слово. Я жду встречи с вашими картинами, Одетта. — Одетта почувствовала, как лёгкий жар коснулся её щёк. — И я с нетерпением жду ваших, Бенедикт, — ответила она чуть тише, чем следовало. Когда двери за семьёй закрылись, зал словно осиротел. --- Позднее ночью, когда дом погрузился в полумрак и лишь горничные тушили последние свечи, пустой зал ещё хранил отголоски прошедшего веселья. Там, где недавно кружились в танце десятки пар, теперь стояли лишь пара заброшенных стульев и одинокие бокалы с недопитым вином. В этой тишине раздавались голоса. — Они не давали мне прохода! — раздражённо бросил Саймон. Его бархатный голос был полон усталости. — И что поразительно — не дочери, а их матери. — Леди Данбери, опершись на трость, только ухмыльнулась. — О, не будь таким неблагодарным. Ты выглядел весьма достойно рядом с юной мисс Бриджертон. — Саймон закатил глаза и, отмахнувшись, отрезал: — Эта девушка далека от цивилизованной, дорогая леди Данбери. Совсем не в моём вкусе. — — Ну, — протянула Данбери, ухмыляясь, — посмотрим, сколько ещё ты сможешь это твердить. --- Тем временем, наверху, в своей комнате, Одетта сидела на кровати. Полоска лунного света падала на её открытый томик романа, но слова перестали складываться в строки — мысли уносили её далеко от книги. Она снова и снова возвращалась к одному вопросу: почему Дафна так враждебна? Что она сделала? Если всему виной сплетни леди Уислдаун — разве можно винить её? Одетта не писала этих слов, и уж тем более не желала быть причиной пересудов. Ей казалось несправедливым, что именно с этой девушки начался её первый опыт светского соперничества. Странно… — думала она, глядя на отблески луны на стекле. Ведь все, кто знал её мать, были уверены: дочери Вайолет Леджер и Адель Бингли непременно станут подругами, как когда-то были их матери — неразлучные, весёлые, полные тайн и смеха. Адель, Вайолет, Агата Андерсон и сама принцесса Шарлотта — четверо женщин, которых в своё время называли "королевами сезона". Даже её отец, Джозеф Фэйрфакс, был почти братом для Эдмунда Бриджертона. Но у их детей, похоже, звёзды сложились иначе. И всё же это было не тем, что тревожило её сердце сильнее всего. Перед её мысленным взором вставала улыбка Бенедикта. Его живые глаза, полный искреннего любопытства взгляд. Он был так прост в общении, так естественен в танце — ни намёка на строгую оценку, которой смотрел Энтони. С Бенедиктом было легко смеяться, легко дышать. Художник… — думала она, обнимая книгу, словно подушку. Он говорил о своём желании поступить в академию так страстно, словно это была цель всей его жизни. И вдруг её осенило. Если он действительно попадёт в эти круги… если он будет среди художников, коллекционеров, знатоков… возможно, он сможет помочь ей. Ведь где-то там скрывалась та самая картина, тайна которой была связана с её родителями и их трагической гибелью. Может быть, именно в руках Бенедикта окажется ключ к разгадке. Сердце Одетты забилось быстрее. Она подошла к окну, отодвинула занавеску и посмотрела в сад. Луна щедро серебрила газон, а ветви старых деревьев качались в ночном воздухе, словно шептали ей: всё только начинается. Она сжала пальцы — нежные руки, которые сегодня Бенедикт назвал созданными для кистей и пейзажей. И впервые за долгое время в её душе зародилось чувство, похожее не только на надежду, но и на сладкое предвкушение. --- Солнечные лучи едва коснулись стёкол высоких окон, когда в комнате Одетты зазвенел привычный утренний ритуал. Няня ловко вела гребнем по русым волосам девушки, а сама хозяйка сидела прямо, держа в руках свежее издание, пахнущее чернилами. На первой странице, разумеется, — леди Уистлдаун. Одетта скользнула глазами по строкам, и её брови удивлённо приподнялись: «Походу бриллиант требует многого, но как бриллиант будет сверкать, если темная тень брата стоит рядом? Ведь сегодня все кавалеры, один за другим с подарками и предложениями руки сердца, сыплются к дому Фезерингтонов — и никому иному, как Марине Томпсон, нежели трём милым дочерям самой леди Фезерингтон. Неужто её величество сделала то, что ненавидит делать… ошиблась в своём выборе? Сумеет ли мисс Бриджертон завоевать сердца джентльменов, или юная мисс Томпсон уведёт всю славу себе?» Губы Одетты дрогнули. Ей так хотелось рассмеяться — воображение живо нарисовало надменное лицо Дафны, когда она услышит, что её сияние затмили. Но в следующую же секунду здравый смысл напомнил: «А что насчёт тебя, милая Одетта? Ведь к Бриджертон хотя бы два или три поклонника пришли, а к тебе… ни одного.» И смех так и застрял где-то в груди. Она тихо сложила газету, положив её на стол, и только теперь заметила, что няня, закончив прическу, уже покинула комнату. Одетта осталась одна, и в тишине её собственные мысли прозвучали громче любых газетных строк. Нет, огорчение не захватило её сердце полностью. Она знала: её путь — не состязание за внимание первых встречных кавалеров. В отличие от Дафны, она не жила мечтой о блестящей выгодной партии. Её цель была иной, куда более серьёзной. Она медленно поднялась, подошла к окну и посмотрела на оживлённый двор: там слуги нагружали экипажи, повара носились с корзинами, а садовники обрезали кусты роз. Всё это было прекрасно, но мысли её витали далеко отсюда. Картина… Именно туда, в мир красок и холстов, уходили её мысли. Если Бенедикт действительно говорил искренне, если он сможет однажды войти в академию, значит — у него будут знакомства. Галереи, коллекционеры, покровители… возможно, кто-то из них видел или слышал о той самой картине. Одетта провела пальцами по подоконнику, будто рисуя в воображении очертания полотна. Её родители умерли за какую-то тайну, скрытую в мазках кисти. И если судьба привела её на бал, к Бенедикту, значит, это было не случайно. Газета с насмешками о Дафне и Марине теперь казалась ей не более чем лёгкой забавой, мишурой, что отвлекает других девушек от главного. У неё же было собственное предназначение. Собрав волосы в ленту, она решительно захлопнула книгу, оставленную на прикроватной тумбе, и взяла перо. В блокноте быстро появились строки — план, пусть пока сумбурный, но всё же план: найти картину. Сначала — довериться Бенедикту. Потом — искать связи. А затем — выяснить правду. Сердце её билось быстрее, чем обычно. И впервые утро после бала было не пустым ожиданием визитов кавалеров, а шагом на собственном пути. Внизу в это время слышался шум — леди Данбери уже отдавала указания слугам насчёт нового приёма. Но Одетта лишь улыбнулась. --- Улицы Лондона шумели экипажами и стуком копыт. Одетта, поправив перчатки, решительно направлялась в сторону дома Бриджертонов, для разговора с Бенедиктом. Тётушка Агата уверяла, что особняк семьи находится всего в нескольких кварталах, но городская суета и похожие фасады особняков вносили сумятицу. Она прикусила губу, обернулась на перекрёстке и… в тот же миг врезалась в чью-то фигуру. — Ах! — выдохнула Одетта, отступая назад. Перед ней стояла молодая леди в голубом платье, с коротко остриженными тёмными волосами — редкая дерзость для здешних дам. — Простите, я не хотела… — начала Одетта, но девушка перебила её, прищурив глаза. — Я тебя помню, — произнесла она с усмешкой. — Ты ведь с леди Данбери. Как там тебя ещё называли в газете Уистлдаун? Жемчуг… Одетта едва не закатила глаза. Сколько же можно? Разве её имя настолько сложно? Все вокруг твердили «Жемчуг, Жемчуг», будто это и есть её настоящее имя. — Одетта Фэйрфакс, если быть точной, — спокойно уточнила она, но собеседница лишь приподняла бровь. И тут из приоткрытого окна раздался голос, до боли знакомый: — Элоиза! Одетта! Что вы там стоите? Идите лучше сюда, у нас тут атмосфера — обхохочешься! — это была Пенелопа, и, закончив фразу, она тут же захлопнула ставни. — Так ты Одетта, — протянула незнакомка, и уголки её губ изогнулись в улыбке. — Ладно. Я Элоиза Бриджертон, хотя ты и сама это уже поняла. Пойдём? Одетта, слегка растерянная, кивнула и пошла рядом. Сначала молчание, неловкое и пустое. Чтобы разрядить его, она зачем-то выпалила: — У вас очень красивое платье. И тут же мысленно дала себе подзатыльник. Правда, Одетта? Платье? Это всё, что ты можешь придумать? Но, к её удивлению, Элоиза громко рассмеялась. — Если бы моя воля, я бы одевалась хуже, чем мои братья, — фыркнула она. — Чтобы все раз и навсегда перестали ожидать от меня изысканности. Одетта улыбнулась: в этой дерзкой, немного бунтарской манере чувствовалось что-то очень настоящее. Дверь распахнулась, и на пороге появилась сияющая Пенелопа. — Вот вы где! — воскликнула она и потянула обеих внутрь. Стоило им переступить порог, Одетта поняла: леди Уислдаун не врала ни словом. Гостиная Фезерингтонов утопала в коробках и свёртках, все столы были заставлены подарками, словно лавка накануне праздника. На руках у Пенелопы сидел крошечный йоркширский терьер с розовым бантом — несомненно, один из последних «трофеев поклонников». Но больше всего взгляд приковала сцена в центре. Марину Томпсон — кузину Фезерингтонов — окружала толпа кавалеров. Их было не меньше пяти, каждый старался перекричать другого, предлагал то цветы, то безделушки, то сладости. А рядом с ней, улыбаясь и явно довольный своим положением, сидел Колин Бриджертон. Одетта заметила, как напротив, на диване, скучающе поникли Пруденс и Филиппа, у которых глаза буквально слипались от усталости. Но леди Портиа Фезерингтон, их мать, была совсем другой: её лицо налилось раздражением, губы сжались в тонкую линию. Всё внимание, вся слава доставались не её дочерям, а приезжей кузине. — Видишь? — прошептала Элоиза, наклоняясь к Одетте. — Вот и ответ на утреннюю газету. Одетта прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть невольную улыбку. Сцена и вправду напоминала комедию. Пенелопа же, словно ничего не замечая, с сияющими глазами повела гостей к креслам, где было немного спокойнее. Одетта присела, и терьер с бантиком тут же перепрыгнул к ней на колени. Она невольно рассмеялась, гладя мягкую шерсть. И в этот миг почувствовала на себе взгляд Колина: он мельком посмотрел в её сторону, но тут же снова вернулся к Марине, и его улыбка стала шире. Одетта опустила глаза к щенку, стараясь не думать о том, что эта история вскоре ещё сильнее разожжёт пересуды в газетах. А в углу, под наблюдением матери, Пруденс тихо зевнула так, что даже люстра дрогнула. Одетта и Пенелопа устроились сбоку, рядом с Элоизой. Их место было как раз напротив группы молодых людей, пришедших в надежде заполучить руку и сердце «бриллианта». Один из джентльменов, слишком худощавый и с чрезмерно пылким выражением лица, вдруг решительно опустился на колено. В его руках оказался листок бумаги, и, прокашлявшись, он начал читать стихи: — «О, Марина, вы свет мой небесный, Взгляд ваш сияет, как утро чудесный, и пусть небеса меня поразят. Без вашей любви, да буду я распят…» Он тянул каждое слово с такой театральной драмой, что у Пенелопы начали дрожать плечи. Ей пришлось резко отвернуться к окну, прикрывая рот рукой, иначе мать заметила бы её неконтролируемый смех. Одетта же, сидя прямо, с трудом сдерживалась — глаза у неё наполнились слезами от того, что она прилагала все усилия не прыснуть в голос. Элоиза же смотрела на беднягу с тем выражением лица, каким обычно оценивают странные картины на ярмарках — прищурившись, с наклоном головы и без единого намёка на впечатление. Когда последняя рифма стихотворения канула в воздух, в комнате повисла неловкая тишина. Первой захлопала леди Фезерингтон, её ладони зазвучали так громко, что остальные дамы и гости, не желая смутить хозяйку, поспешили последовать её примеру. — Великолепно! — воскликнула она с преувеличенной радостью. — Благодарим за визит, милорды. Ах, и, пожалуйста, не забудьте попрощаться с моими дорогими Пруденс, Филиппой, и конечно же, Пенелопой. С этими словами она буквально вытолкала молодых людей за дверь. Колин, проходя мимо, задержался лишь на секунду. С хитрой улыбкой он наклонился к Пенелопе и шепнул: — Если хочешь, я завтра тоже напишу тебе оды. Но предупреждаю, рифмы у меня хуже. Пенелопа покраснела и поспешно отвела взгляд, а Колин, усмехнувшись, последовал за остальными. Позднее, в комнате, где три подруги собрались, воцарилась атмосфера куда более лёгкая. Одетта сидела на краю кровати, покачивая ногой. Элоиза устроилась в кресле, вытянувшись почти как мальчишка, а Пенелопа заняла стул у окна, всё ещё слегка улыбаясь воспоминанию о сцене. — Я думала, — начала Элоиза, — что сегодня скучно не будет. Но даже я не ожидала стихов. Скажите на милость, это он сам сочинил или воровал у какого-нибудь бедного поэта? — Если воровал, — хихикнула Пенелопа, — то поэт теперь точно желает ему смерти. Одетта улыбнулась, но в её глазах мелькнула задумчивость. Она взяла в руки свежую газету леди Уистлдаун, что лежала рядом. — Интересно, — сказала она, — сколько ещё подобных сцен появится в её статьях. Но, если честно, я не уверена, что её перо принадлежит молодой женщине. Может, это какая-то старая дама, которой больше нечем заняться, кроме как собирать слухи? — Старая или молодая — разницы нет, — пожала плечами Пенелопа. — Факт остаётся фактом: статьи уже написаны. И изменить их никто не сможет. Элоиза нахмурилась, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Зато эти статьи мучают Дафну. Энтони и так давит на неё, а тут ещё и все эти слухи о её «недостойности»… — она резко вздохнула. — Иногда мне хочется найти эту самую Уистлдаун и поговорить с ней лицом к лицу. — Боюсь, — мягко заметила Одетта, — разговор этот был бы коротким. Все трое тихо рассмеялись. Но вскоре разговор повернул совсем в иную сторону. Элоиза, слегка наклонив голову, с любопытством посмотрела на Одетту: — Я всё думаю… Мне рассказывали, что родители твои умерли, но… — она замялась, подбирая слова. — Прости моё любопытство, но я не знаю, как это случилось. Пенелопа сразу перестала улыбаться и тоже посмотрела на Одетту. Одетта чуть напряглась, но затем, после короткой паузы, кивнула. Её взгляд затуманился воспоминанием. — Это было ночью, — начала она тихо. — Мама… она знала, что что-то случится. Она заперла меня в шкафу, но оставила щёлку, и я всё видела… Сквозь замочную скважину. Выстрел. Кровь. Крики. — Голос её дрогнул, но она продолжала. — Я видела, как отец упал в луже крови, и как мама пыталась прикрыть его собой… А потом — и в нее выстрельнули и тишина. Только я осталась. В комнате воцарилось тяжёлое молчание. Ни одна из девушек не нашла слов. Элоиза и Пенелопа лишь переглянулись, а потом подошли ближе. Они не стали обнимать Одетту. Вместо этого просто сели рядом — Элоиза по одну сторону, Пенелопа по другую — и обе взяли её за руки. Для Одетты это было больше, чем объятие. Тепло их ладоней стало её тихим утешением, тем немым обещанием, что теперь она не одна. Так и зародилась их дружба — в простом молчании, в лёгком прикосновении рук. --- Дом Бриджертонов всегда производил на гостей впечатление. Высокие окна, наполненные светом, строгая, но тёплая мебель, свежие цветы в вазах — всё говорило о вкусе хозяйки, миссис Бриджертон. Для Одетты это было новое ощущение: уютная оживлённость большого семейства. Вместе с Элоизой она вошла в холл, и первым, что заметила, был пристальный прищур Дафны. Девушка стояла на лестнице, словно статуя из белого мрамора, и смотрела на Одетту так, будто в её присутствии крылась какая-то угроза. Одетта выдержала взгляд и решила не придавать значения. Она гордо выпрямилась и прошла дальше, будто ничего не заметила. К счастью, миссис Бриджертон спустилась навстречу. Лицо её озарилось радостью, и голос прозвучал так тепло, что у Одетты на сердце стало легче: — Одетта, милая, как я рада видеть тебя в нашем доме! — она улыбнулась ещё шире. — И, наконец, хоть одна из моих дочерей подружилась с тобой. — Спасибо, мадам, — мягко ответила Одетта, опустив голову. Дафна, скривив губы, собиралась что-то сказать, но Вайолет уже подхватила её под руку: — Иди-ка, дитя моё. Тебя ждёт гость. Кажется, один из самых настойчивых кавалеров. — И, не давая дочери возможности возразить, увела её в сторону. Элоиза повернулась к Одетте и заговорщицки шепнула: — Бенедикт наверху, в своей комнате. Подожди здесь, я его позову. — Хорошо, — кивнула Одетта. Как только Элоиза скрылась за лестницей, тишину нарушило тихое хихиканье. Одетта нахмурилась и заметила две макушки, торчащие из-за угла. Она усмехнулась и, наклонившись вперёд, сказала громче: — У меня с собой конфеты с крем-брюле. Но, если вы не выйдете, придётся съесть их одной. Мгновенно из-за угла выскочили двое младших — мальчик и девочка. — Меня, Грегори зовут, — с гордостью произнёс мальчик, выпятив грудь. — А я — Гиацинта, — добавила девочка, но её глаза были устремлены на небольшой кулёчек в руках Одетты. — Я знаю. Но все равно, очень приятно, — улыбнулась она. — Полагаю, вам стоит разделить добычу по справедливости. — Справедливость, — повторил Грегори, — это когда я беру больше. — Совсем нет! — возмутилась Гиацинта, — это когда я беру больше. Они начали спорить так оживлённо, что Одетта рассмеялась и развернула бумажный кулёк. — Тогда так: по одной конфете каждому. — А остальное? — сразу спросил Грегори. — Остальное останется у меня, — хитро ответила Одетта. Но её план тут же провалился: дети с невероятной ловкостью выхватили конфеты, и прежде чем она успела опомниться, кулёк опустел. — Непростительно, — сделала она вид, что обижена. — У меня украли сокровища. — Мы ничего не крали, — заявила Гиацинта, — ты сама отдала! — Согласен, — добавил Грегори, — мы просто помогли. С этими словами они взяли её под руки и почти силой потянули в гостиную. В комнате у окна сидела Франческа. Увидев Одетту, она смутилась, сразу опустила глаза и углубилась в книгу, будто её вовсе не интересовало происходящее. — Франческа, — сказал Грегори с оттенком ехидства, — это мисс Одетта Фэйрфакс, но ты ее наверно помнишь. Одетта не стала навязываться. Она просто подошла ближе и положила рядом с книгой две последние конфеты. — Они, конечно, уже растаяли, но, думаю, сладость осталась, — сказала она тихо. Франческа удивлённо посмотрела на неё и нерешительно улыбнулась. — Спасибо. Гиацинта тут же прижалась к руке Одетты, будто пытаясь выдохнуть носом — вдруг там остались ещё сладости. — Ты волшебница? — вдруг спросила она. — Почему ты так думаешь? — рассмеялась Одетта. — Потому что конфеты у тебя из ниоткуда появляются. И ещё потому, что Грэгори сказал, будто ты смеёшься тише всех. — Это не волшебство, — с улыбкой ответила Одетта. — Это секрет. — О, я люблю секреты! — воскликнула Гиацинта. Разговор потёк легко и непринуждённо. Они обсуждали конфеты, книги, даже какие-то шалости, о которых с гордостью рассказывал Грегори. Франческа слушала молча, но глаза её время от времени поднимались от книги, и в них мелькало тепло. Одетта чувствовала, как в этом доме постепенно растворяется её осторожность. Атмосфера была живой, шумной, но при этом удивительно уютной. Именно в этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл Бенедикт. Он остановился на пороге, руки в карманах, на губах играла ухмылка. — Ну что ж, — произнёс он, окинув взглядом сестёр, брата, а потом задержав его на Одетте. — Кажется, я упустил самое интересное. Или мне только показалось, что вас всех подкупили сладостями? Одетта подняла глаза и встретила его взгляд. В ней снова мелькнуло лёгкое волнение, то самое, что всегда появлялось при его присутствии. И впервые ей показалось, что этот дом может стать для неё чем-то большим, чем просто гостеприимной обителью. — У вас очень милые брат и сестра, — заметила Одетта, когда они вместе с Бенедиктом поднялись по лестнице и направлялись к его комнате. Бенедикт рассмеялся низким, звонким смехом, покачав головой: — Милые? Грегори и Гиацинта? Ах, Одетта, вы, должно быть, обладаете удивительным терпением. Я бы скорее сказал — несносные. Но, признаюсь честно, я всё равно не променял бы их ни на кого. — Это чувствуется, — мягко ответила Одетта. — У вас особый дом. Он живой. Бенедикт открыл перед ней дверь своей комнаты. Она была просторной, везде царил творческий беспорядок: полотна, краски, листы бумаги, книги, несколько незаконченых набросков, сложенных в стопку. — Добро пожаловать в мой хаос, — с иронией сказал он, отодвигая стул, чтобы она могла присесть. — Не пугайтесь, это нечто среднее между мастерской и складом моих безумных идей. Одетта с любопытством огляделась, пальцами едва коснувшись уголка одного из холстов. — Это потрясающе. — Её глаза заблестели. — Столько света… и все эти линии, они словно дышат. — Рад, что вы так думаете, — Бенедикт чуть смутился, но быстро скрыл неловкость шуткой. — Хотя иногда мне кажется, что мои картины больше смеются надо мной, чем я над ними. Он достал несколько листов и протянул ей. На них были портреты и наброски, иногда небрежные, но живые. — У вас рука уверенная, — сказала Одетта, — и видно… — она подняла взгляд на него, — что это ваша настоящая страсть. — Возможно, — кивнул он. — Я мечтаю поступить в Академию. Там, где живопись не просто досуг, а жизнь. — А вы смелый, — прошептала Одетта. — Многие бы побоялись. Бенедикт слегка улыбнулся, а затем, будто неожиданно для самого себя, протянул ей руку и, как на балу, закружил её среди разбросанных холстов. — В таком случае, — сказал он, удерживая её за талию и руку, — я обязан вас нарисовать. — Что? — удивлённо рассмеялась Одетта, пытаясь отстраниться. — Из меня получится самая нелепая муза! — Напротив, — возразил он серьёзно. — У вас… удивительные глаза. В них будто целый мир. Художник не может устоять. Она смутилась, и, чтобы скрыть лёгкое волнение, перевела разговор на рисунки. Подошла к стопке и наугад вытянула лист. На бумаге был изображён… странный, угловатый лобстер, местами больше похожий на рака. Одетта не выдержала и рассмеялась — смех был лёгким, звонким, таким, что комната сразу засияла. — Простите, — выдохнула она. — Но это… это чудо. Бенедикт покраснел, но тоже рассмеялся: — Ах, нашли моё сокровище! Это моя первая работа. Я назвал её «Кадриль Лобстера». — Но ведь «Кадриль Лобстера» — это танец, — удивилась она. — И танец тоже! — воскликнул он. — Позвольте продемонстрировать. Не дождавшись её согласия, Бенедикт снова взял её за руки и закружил по комнате, так, что под ногами тихо скрипнул пол. Она сначала пыталась возразить, но через секунду смех вырвался сам собой. Все тревоги — про Дафну, про Леди Уистлдаун, про её тайные поиски — растворились. Был только смех и этот безумный танец, в котором они кружились, забыв обо всём. Когда они остановились, дыхание сбившееся, Бенедикт чуть склонился к её руке. Его губы едва коснулись кожи, но взгляд задержался на её глазах дольше, чем позволял этикет. — Я непременно нарисую вас, — произнёс он тихо. — В этом нет сомнений. Одетта почувствовала, как сердце забилось быстрее, но всё же нашла в себе силы улыбнуться: — Тогда в следующий раз вы будете моим гостем. И я покажу вам свои рисунки. — Договорились, — ответил он с таким видом, будто заключил важнейший союз в своей жизни. Одетта уходила из комнаты с ощущением лёгкости, словно с неё сняли невидимую тяжесть. И впервые за долгое время её мысли о прошлом — о тайной картине, о трагедии родителей — не давили на сердце, а отступали в тень, уступая место чему-то новому. Чему-то, что рождалось в смехе и танце. --- Одетта стояла у зеркала, поправляя изумрудную ленту на талии своего платья. Атлас мягко переливался в свете свечей, а лёгкий жемчужный ожерелье подчеркивало нежную линию её шеи. Сегодняшний вечер обещал быть особенным — не только опера, куда приглашала их сама королева Шарлотта, но и сама возможность увидеть весь свет Лондона в его привычной театральной пышности. Сзади раздался сухой смешок. — Ах, моя дорогая, — леди Данбери щёлкнула тростью по полу, в другой руке держа свежую газету. — Леди Уистлдаун сегодня превзошла саму себя. Одетта обернулась и увидела, как тетушка разглядывает свежие строки: > "Герцог Гастингс, безусловно, является завидной партией нынешнего сезона. Однако, дорогие барышни, приготовьтесь к разбитым сердцам — похоже, этот молодой человек вовсе не намерен связывать себя узами брака." — Тетушка! — не удержалась Одетта, прижав ладонь к губам. — А может, это ты и есть сама леди Уистлдаун? Леди Данбери сначала округлила глаза, а потом громко рассмеялась. — Поверь мне, дитя, если бы я хотела сказать подобное, я бы сказала это в лицо герцогу, да ещё и добавила бы столько, что он неделю не оправился бы. Мне вовсе незачем прятаться за анонимными строчками. Одетта улыбнулась и склонила голову: — Справедливо. Ты и так достаточно опасна без всяких псевдонимов. --- Через час они уже выходили из кареты у входа в театр. Мраморный фасад сиял в свете факелов, гости в роскошных нарядах текли нескончаемым потоком внутрь. Одетта взяла тётушку под руку, чувствуя лёгкое волнение. В фойе было людно и шумно. Музыка оркестра ещё не начинала звучать, но отголоски скрипок слышались из ямы. И именно в этот момент дверь распахнулась, и вслед за ними внутрь вошли леди Вайолет Бриджертон и её старшая дочь Дафна. Глаза Дафны тут же встретились с глазами Одетты. В её взгляде промелькнуло нечто — смесь удивления и раздражённого соперничества. Словно немой укор: «Прекрасно. И ты здесь.» Дафна поспешно схватила мать под руку и почти потащила её вперёд, к ложам, но прежде чем они успели скрыться, раздался твёрдый голос: — Леди Вайолет! — позвала леди Данбери, громко и отчётливо, чтобы её услышали все. — Какая удача встретить вас здесь! Одетта внутренне сдержала вздох: уж слишком ей наскучила эта детская обида Дафны, раздутая из-за слов неведомой сплетницы. Но отступать было невозможно. — Леди Данбери, Одетта, дорогая —Вайолет с любезной улыбкой подойдя к ним, слегка склонив голову. — Добрый вечер миледи — Улыбнулась Одетта, спасибо миссис Бриджертон была безумно солнечной женщиной, оставаясь сильной даже после смерти мужа, воспитывая восьмерых детей. — Здравствуй, Дафна — сказала Одетта уже не улыбаясь так искренне. — Здравствуй, Одетта —ответила Дафна сделав кивок, её губы изогнулись в напряжённой улыбке, но глаза оставались колкими. И тут королева Шарлотта, стоявшая чуть поодаль, с прищуром наблюдала за сценой. Она медленно обернулась, взгляд её скользнул по Дафне, потом по Одетте, и остановился на леди Данбери. — Ваше величество, — Вайолет почтительно склонилась, слегка подтолкнув вперёд дочь. — Должна напомнить вам о моей Дафне. Ведь именно её вы удостоили великой чести — выбрали идеалом нынешнего сезона. Королева, восседавшая на бархатном кресле у входа в ложу, едва заметно кивнула. — Я помню, — произнесла она холодным тоном, в котором не чувствовалось прежнего восторга. Её губы дрогнули. — И очень надеюсь, что мой выбор не оказался ошибочным. Вайолет мгновенно побледнела, словно ледяной ветер пронёсся по залу. Дафна опустила глаза, и напряжённая улыбка исчезла с её лица. Одетта ощутила странное чувство — смесь сожаления и лёгкого торжества. Она не желала Дафне зла, но её раздражала эта чрезмерная детскость, и теперь, похоже, королева сама дала понять, что ожидания к молодой мисс Бриджертон были выше, чем простое жеманное соперничество. Леди Данбери тихо хмыкнула, с удовольствием поджав губы. — Ну что ж, прошу принять мое приглашение, и пройти в мою ложу— сказала она Бриджертонам, — опера обещает быть увлекательной, но, боюсь, представление мы уже получили. Одетта только усмехнулась, изящно кивнув, и повела взгляд к сцене, где за кулисами готовился хор. Ложа театра утопала в мягком свете люстр. Шелест платьев, тихие перешёптывания и запах дорогих духов сливались в общий фон, пока занавес ещё скрывал сцену. В первом ряду, бок о бок, сидели Дафна и Одетта. Между ними пролегла невидимая стена. Они обе держали спины прямыми, подбородки — чуть приподнятыми, будто каждая пыталась показать, что опера для неё куда важнее присутствия соперницы рядом. Дафна сидела так сосредоточенно, что, возможно, и правда была поглощена предстоящим спектаклем. Её голубые глаза блестели в ожидании. Одетта же, взяв в руки изящный оперный бинокль, делала вид, что внимательно рассматривает декорации сцены, но на самом деле скользила взглядом по залу. И вдруг — знакомый профиль. Энтони Бриджертон. Его суровое выражение лица смягчилось в свете свечей. Он явно скучал, опершись локтем о край ложи и не проявляя ни малейшего интереса к публике. Если здесь Энтони… может, и Бенедикт пришёл? — с лёгким трепетом подумала Одетта и тут же начала искать его глазами. Но увы. Зал был полон, лица мелькали то тут, то там, но второго Бриджертона нигде не было видно. Одетта чуть скривила губы — лёгкое разочарование обожгло, и она поспешила спрятать его за маской скучающей любезности. Сзади, во втором ряду ложи, тихо беседовали леди Данбери и леди Бриджертон. Одетта, не желая того, уловила отрывки их разговора. — Эти бесконечные сплетни в газете… — возмущалась Вайолет приглушённым голосом. — Леди Уистлдаун совершенно вышла из-под контроля. Она смеет обсуждать мою дочь, наш дом… это возмутительно! Леди Данбери только усмехнулась. — Поверь, дорогая, чем больше ты злишся, тем больше поводов ей писать. Вайолет вздохнула, но не унималась: — И что хуже всего… Дафна и Одетта. Что за холод и соперничество между ними? Да и повода ведь нет, они просто капризничают. Они не дружат, как когда-то дружили я, ты и Адель. — В её голосе прозвучала тень боли. — Бог свидетель, как я скучаю по нашей покойной подруге. Она была необыкновенной женщиной. Одетта невольно напряглась. Имя матери всегда отзывалось в её сердце острой нотой. Но прежде чем она смогла уловить ещё слова, голос Вайолет смягчился: — По крайней мере, Элоиза нашла подругу в этой милой девочке. Это радует меня. На этом Одетта перестала слушать. Она отвернулась и уставилась в сторону сцены, где оркестранты настраивали инструменты. Музыка казалась далёкой, томной. Вскоре началось представление, но сцена не захватила её внимание. Декорации были красивы, певцы талантливы — а сердце Одетты безжалостно тянулось к скуке. Песня тянулась, героиня оперы заламывала руки, хор вторил ей. Одетта чувствовала, как веки становятся тяжелее и тяжелее. Казалось, если она хоть на миг моргнёт дольше обычного — то заснёт прямо здесь, на виду у всей публики. Она очнулась только тогда, когда зал взорвался аплодисментами. Публика встала, рукоплескала певцам, а Одетта торопливо захлопала ладонями, стараясь скрыть, что пропустила весь финал. --- На обратном пути в карете леди Данбери тихо насвистывала мелодию из оперы, стуча тростью по полу в такт музыке. В её глазах плясали искорки задора. — Завтра, — вдруг произнесла она, — я отправлю Саймона на ужин к Бриджертонам. И ты, моя хорошая, сопроводишь его. Одетта, уже почти погружённая в свои мысли, подняла брови. — С чего это? — удивлённо спросила она. — Саймон? Ужинать у Бриджертонов? Так спонтанно? Ладно я то, а он что? Леди Данбери хмыкнула. — А что такого? Я думаю, дорогая, что два холодных сердца скоро начнут гореть одно для другого. Одетта моргнула, а потом невольно фыркнула. — Серьёзно? Саймон и Дафна? — Она покачала головой. — Ну что ж… удачи им обоим с их характерами. Пусть попробуют хотя бы до свадьбы не разойтись. Она отвернулась к окну, и в темноте улиц её глаза вдруг блеснули смешком. Но смех быстро сменился тенью, как мысль прилетела в голову. «Вот другое дело, если бы это были я и Бенедикт…» Мысль вспыхнула и тут же уколола её. Одетта резко поругала себя мысленно. «Глупости. Он просто вежлив. Может быть, чуть флиртовал — как и я. Но это ещё не значит, что между нами что-то есть. Да и сейчас не время думать о подобных вещах. Не до любви. Есть дела поважнее — правда, которую я должна отыскать.» Она сжала руки на коленях, глубоко вздохнула и опустила взгляд. Колёса кареты гулко стучали по мостовой, а в голове звенела мысль: никаких чувств, только цель. --- Дом Бриджертонов, как всегда, гудел жизнью. Большой стол был накрыт на множество персон: серебро сверкало в свете свечей, фарфор тонко звенел, когда слуги расставляли блюда. Одетта вошла вместе с Саймоном. Она вежливо поклонилась, и все взгляды на миг задержались на ней. Саймона усадили между Дафной и Одеттой — жест, сделанный с явным умыслом, — а сама Одетта оказалась напротив Бенедикта. Сначала за столом царила вежливая беседа: о музыке, о предстоящем бале. Но вскоре разговор неизбежно перетёк к свежей сплетне дня. — Леди Уистлдаун, — вздохнула Вайолет, откладывая бокал. — Она пишет о каждом шаге, словно имеет глаза и уши повсюду. Грегори и Франческа, тут же заговорили хором, почти перебивая друг друга, что подозревают соседку или гувернантку. Энтони отмахнулся. — Гувернантка? Сомневаюсь. Слишком тонкий язык, слишком колкие замечания. — Он нахмурился. — Я бы скорее поставил на кого-то из старших дам. — Например? — лениво протянул Колин. — Леди Данбери, — неожиданно вставил Бенедикт. Саймон едва не поперхнулся вином. Дафна усмехнулась, положив вилку в рот. — Поверьте, бы она захотела писать о нас, — произнесла она спокойно, — она бы подписалась своим именем. Смех пробежал по столу. — А может, это леди Фезерингтон? — вмешалась Гиацинта. — Её дочери не пользуются успехом, но слухи могли бы обеспечить им хоть какое-то внимание. Все переглянулись. В этом была доля правды. — А может это вообще он, с чего вы взяли что это женщина? — Усмехнулся Бенедикт, отпив вина. — Ой, а по твоему только мужчины на такое способны? — фыркнула Элоиза, смотря на брата. — Или же, — тихо вставила Одетта, — леди Уистлдаун вовсе не имеет личных причин. Возможно, ей просто нравится внимание. Элоиза резко подняла голову, и в глазах её вспыхнуло озорство. Она схватила салфетку и швырнула прямо в Одетту. — А может, это ты и есть леди Уистлдаун? Одетта рассмеялась и не спеша убрала салфетку с колен. — О, как ты догадалась, Элоиза? — ответила она с наигранной серьёзностью. — Боюсь, в следующей статье я непременно опишу твои манеры за столом. Взрыв смеха пронёсся по всей длине стола. Даже Энтони и Саймон, обычно строгие, позволили себе улыбку. — Саймон, вам наверно неприятен этот шум за столом? — тихо почти извиняюще сказала миссис Бриджертон. Герцог лишь покачал головой, как бы заверяя что все хорошо — Напротив, атмосфера мне приятна. Люблю когда родные так близки. — Чем его слова вызвали, легкий вздох от леди Вайолет и закатывание глаз от Дафны. Когда смех улёгся, каждый вернулся к своим разговорам. Дафна и Саймон — к обмену колкостями. Их диалог звучал так напряжённо, что от них словно исходили искры. А напротив, за тем же столом, совсем другие искры вспыхнули между Бенедиктом и Одеттой. Он наклонился через тарелку, чтобы его слова могли услышать только она. — Признайтесь, вы прекрасно подошли бы на роль леди Уистлдаун. Слишком уж умело вы уклонились от прямого ответа. Одетта бросила на него лукавый взгляд. — И вы считаете меня способной опорочить всех лондонских дебютанток? — Я считаю вас способной на куда большее, — парировал он, и уголки его губ изогнулись в хитрой улыбке. Она фыркнула, отмахнувшись. — Если я когда и начну писать, то разве что о ваших картинах. Бенедикт, не теряя самообладания, подался ближе. — Тогда вам придётся посещать мою мастерскую чаще. Ведь для вдохновения нужно видеть художника за работой. — Сомневаюсь, что вдохновением могут служить наброски омара, танцующего кадриль, — с улыбкой ответила она. Он театрально приложил руку к сердцу. — Ах, вы разбиваете мне душу! Мой «Лобстер» — величайшее достижение юности. Одетта покачала головой, едва сдерживая смех. — Если это величайшее, то я боюсь увидеть остальное. — Значит, вам придётся прийти и убедиться самой, — спокойно подытожил Бенедикт, глядя прямо ей в глаза. В этот миг их взгляды встретились, и на несколько секунд шум разговора за столом перестал существовать. Был только он и она. Одетта первой отвела глаза, делая вид, что поправляет вилку. Сердце билось чуть быстрее. Тем временем в другой части стола Саймон и Дафна спорили о браке и обязанностях. Их реплики были натянуты, язвительны, но в каждом слове чувствовалось напряжение, от которого трещал воздух. Вайолет, заметив это, с лёгкой тревогой посмотрела на леди Данбери. Но та лишь улыбнулась: всё шло именно так, как она задумала. А Бенедикт, напротив, продолжал негромко дразнить Одетту — и всякий раз она отмахивалась, но в её глазах плясали весёлые искорки. Никто за столом не заметил, что у них двоих тоже начиналась своя игра — не столь явная, как у Дафны и Саймона, но куда более опасная. Ужин у Бриджертонов шел своим чередом: серебро звенело, вино переливалось в бокалах, разговоры то вспыхивали, то гасли. Но напряжение в воздухе становилось всё ощутимее, словно скрип струны, натянутой до предела. Дафна сидела чуть ближе к Саймону, чем ей хотелось бы, и всячески старалась подчеркнуть своё безразличие. Сначала — холодными взглядами, затем — ледяным молчанием. Но терпение её, как оказалось, имело предел. — Удивительно, — сказала она громко, так, чтобы слышали все, — что вы, милорд, столь высоко цените себя, но при этом не цените внимание, которым вас осыпают. Возможно, это и объясняет, почему все эти бедные женщины видят в вас загадку, а я — лишь высокомерного, придирчивого и заносчивого человека. Тишина за столом застыла, как ледяной покров. Даже ложка, выскользнувшая из рук Грегори, упала почти неслышно. Саймон приподнял брови. На его губах играла усмешка — холодная, но острая, как клинок. — Любопытно. Но не спешите забывать, мисс Бриджертон, что и о вас леди Уистлдаун писала. Мне искренне жаль, что вы столь быстро утратили популярность и оказались затмённой — в считанные минуты — обыкновенной простолюдинкой. А уж тем более... моей собственной сестрой. Слова ударили сильнее, чем ожидалось. Дафна отпрянула, как будто её окатили ледяной водой. Одетта, сидевшая рядом, почувствовала, как воздух застыл в горле. Она перевела взгляд с одного на другого: глаза Дафны горели, губы дрожали от сдерживаемых слов; у Саймона же — лицо было спокойным, но в каждом жесте читалось упрямство. Элоиза, сидевшая чуть поодаль, едва сдерживала смех. Щёки её порозовели, глаза блестели от искры веселья, но едва она заметила строгий взгляд матери — тут же уткнулась в тарелку, старательно ковыряя кусочек мяса. Дафна так и не нашла ответа. Она лишь бросила на Одетту взгляд, полный холодной злости — словно во всём виновата именно она. Одетта чуть напряглась, но ответила тем же самым оружием: безупречно спокойным выражением лица. Она только мягко улыбнулась и вновь посмотрела на свою тарелку, как будто ничто не могло её поколебать. Мгновение длилось вечность. И тут голос Энтони прорезал тишину, словно звон колокола: — Как же я рад, что мой старый друг, герцог Гастингс, всё-таки почтил нас визитом. — Он нарочно сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — В такие времена, как ныне, хорошая компания особенно ценна. Напряжение спало. Разговоры вновь ожили — но уже осторожно, словно каждый боялся сделать лишний шаг. — Ах, да, — с улыбкой вмешалась Вайолет, подавая знак слуге. — Я настаиваю, чтобы и вы, Одетта, и вы, Саймон, остались у нас на ужин до конца. Сегодня подадут крыжовниковый пирог по особому рецепту. Одетта невольно улыбнулась. — Тогда у меня нет выбора, миледи. Ради крыжовникового пирога я готова потерпеть любые споры. Бенедикт, сидевший напротив, хмыкнул. — Любые споры, кроме моих. Она метнула в него быстрый взгляд, полный иронии. — О, ваши споры я переношу легче всего Бенедикт. Он приподнял бокал, будто приветствуя её остроумие, и их взгляды встретились поверх стола. И в то время как Дафна и Саймон сидели, погружённые в холодное молчание, Одетта и Бенедикт будто вели свою собственную игру, куда более лёгкую, но не менее опасную. Скоро на стол действительно подали пирог. И хотя разговоры вновь потекли привычным руслом — о балах, о музыке, о новых нарядах, — Одетта чувствовала, что за этим ужином произошло нечто большее. Маски начали спадать. И если вражда Дафны и Саймона была очевидна, то её с Бенедиктом — это была искра, которую пока замечали не все. Но она уже горела. --- Одетта сидела перед зеркалом, терпеливо позволяя служанкам закреплять на её плечах тончайшие кружевные рукава нового платья. Нежный голубой атлас мягко струился вниз, оттеняя её глаза. Она держала в руках свежий номер газеты, которую весь Лондон жадно читал по утрам. На первой странице — снова она. Леди Уистлдаун и снова о Дафне. «Ничто не делает наши жизни ярче, чем скандал. И вот скандал Бриллианта цветет. Как же юная дева остановит этот поток — или же будет тонуть в нём?» Одетта едва заметно улыбнулась, но в её взгляде была тревога. Она осторожно сложила газету, припрятав её на туалетном столике, пока служанка закрепляла на её запястье браслет с сапфирами. — Вечером будет шумно, — пробормотала она сама себе, — и лучше бы мне держать язык за зубами. Она понимала: если кто-то узнает, что у неё есть собственные догадки касательно картины и гибели родителей, то завтра все стены Лондона будут увешаны новыми листами Уистлдаун, а её имя — перемыто в каждой гостиной. --- Вечером, сопровождая Саймона, она чувствовала привычный груз взглядов. Каждая мать прижимала к нему свою дочь — жемчужину семьи, а сама держалась с достоинством и лёгкой холодностью. Но вскоре слова одной из женщин прорезали шум бала, как нож. — О, милорд, вы так похожи на своего покойного отца, — произнесла она с самодовольной улыбкой, подталкивая вперёд свою дочь. Саймон словно окаменел. Его плечи напряглись, а в глазах мелькнула тень, которую Одетта знала — тяжесть давней, почти невыносимой боли. И прежде чем разум успел остановить её, губы Одетты выдали слова: — Я бы не стала чесать языком перед герцогом, торгуясь дочерью. Тишина ударила по залу сильнее грома. Женщина и её дочь застыли, словно статуи, а потом поспешно отступили назад, бормоча извинения. Одетта замерла. Её сердце бешено колотилось, словно птица в клетке. Она сама не ожидала, что скажет это. Но инстинкт, желание защитить Саймона, оказалось сильнее рассудка. Она подняла на него глаза. И в них — сожаление, смешанное с печалью. Я не хотела… Но он не дал ей договорить. Саймон, молча, с неожиданной мягкостью, коснулся её подбородка и поцеловал в лоб. Жест был братским, полным благодарности. Но Одетта ощутила, как дрогнуло её сердце — не от любви, а от того, что впервые он позволил ей заглянуть в глубину его уязвимости. Зал наполнился звуками, приглашая гостей к танцполу. Свет внезапно погас, и на мгновение всё утонуло в темноте. Женские возгласы, смех, лёгкая тревога. А затем — вспышки света. Сотни маленьких огней зажглись вокруг, словно звёзды сошли с неба и украсили балкон и арки зала. Люстры сияли, каждая лампочка сверкала, будто чародей дотронулся до них волшебной палочкой. Одетта, забывшись, улыбнулась. Она подняла голову, словно маленькая девочка, ловя глазами эти огни. Атмосфера была настолько прекрасна, что даже её тревоги растаяли в сиянии. И тогда, обернувшись, она встретилась взглядом с ним. Бенедикт стоял в нескольких шагах. Его губы тронула едва заметная улыбка, взгляд был внимательным, глубоким. Он будто наблюдал не за огнями, а за тем, как сияют её глаза. И в этот миг между ними возникло нечто неуловимое. Не слова, не жесты — лишь искра. Лёгкое прикосновение невидимой нити, которая связывала их, хоть оба упрямо старались этого не замечать. Одетта резко отвела взгляд, заставив себя вернуться к реальности. Но улыбка на её лице всё же осталась. Зал ожил, заиграли первые аккорды вальса. И среди шума, музыки и блеска огней, Одетта не могла отделаться от мысли: возможно, именно этот вечер изменит куда больше, чем ей хотелось бы. Бал кипел весельем, словно море, полное блестящих волн. Музыка звучала из оркестровой ложи, смех и разговоры переплетались с шелестом шёлковых платьев. Одетта скользила по залу, сопровождая Саймона, но, едва заметив сияющую Пенелопу, тут же поспешила к подруге. Пенелопа стояла у колонны, щеки её розовели, а глаза сверкали, словно звёзды. — Ах, Пенелопа, — заговорила Одетта с улыбкой, — ты выглядишь сегодня восхитительно. Этот розовый оттенок… он делает тебя похожей на весенний бутон. Пенелопа вспыхнула, смущённо отмахиваясь: — Брось, Одетта. Я выбрала это платье только потому, что матушка не смогла прийти. Она бы никогда не позволила мне его надеть. Обе девушки прыснули в смех, словно старые подруги, делящиеся тайной. В этот момент к ним подошли двое мужчин — Бенедикт, уверенный и с лукавой улыбкой, и Колин, красный и заметно смущённый. — Какое удачное совпадение, — произнёс Бенедикт, обращаясь к Одетте, и протянул ей руку. — Разрешите пригласить вас на танец. Одетта чуть приподняла брови, готовая ответить, но в тот же миг заметила, как Пенелопа бросила взгляд на Колина, который, переминаясь с ноги на ногу, явно не находил себе места. Юную Фезерингтон это явно чуть подбесило, от чего она взяла Одетту под руку. — Ах, но я не могу оставить Пенелопу одну, — сказала она мягко, обращаясь к Бенедикту. — С большим удовольствием потанцевала бы, но дружба превыше всего. — Дружба? — Бенедикт ухмыльнулся и, прежде чем Одетта успела возразить, буквально впихнул Пенелопе под руку Колина. — Тогда пусть дружба займёт время дружбы. А вы — займитесь танцем. Колин в смятении пробормотал что-то невнятное, Пенелопа засияла ещё ярче, а Бенедикт без лишних слов увёл Одетту в центр зала. Она хотела улыбнуться, но её глаза вдруг наткнулись на другое зрелище: Дафна, под руку с Саймоном, выходила на танцпол. Две фигуры, такие разные и такие гордые, соединились в танце, словно против своей воли. По краям зала стояли леди Данбери и леди Вайолет — обе со счастливыми, довольными улыбками. А вот Энтони… его взгляд мог бы убить, если бы это было возможно. Одетта отвлеклась, и в этот миг Бенедикт, слегка наклонившись, тихо произнёс: — Миледи, я хочу, чтобы ваше внимание было здесь. На мне. Он коснулся её подбородка кончиками пальцев, заставляя посмотреть прямо в его глаза. Улыбка, что играла на его губах, была одновременно вызывающей и тёплой. Оркестр заиграл первые ноты. Вальс начался. Их шаги были лёгкими, движения — точными. Но слова, словно невидимые шпаги, скрещивались в каждом обмене реплик. — Вы явно слишком самоуверенны, если думаете, что сможете удержать моё внимание, — сказала Одетта, стараясь говорить холодно, но уголки её губ дрожали. — А вы, похоже, слишком легко отвлекаетесь, — парировал Бенедикт, ведя её в плавном круге. — Или, может быть, боитесь признать, что вам интересно танцевать со мной? Она фыркнула, будто это было самое нелепое предположение на свете. — Интересно? Вряд ли. Скорее… терпимо. — Терпимо, — повторил он, с преувеличенным возмущением. — А я-то надеялся на «восхитительно». — Восхитительно — это уже слишком сильное слово. Я бы оставила его для вашей сестры, когда она удачно выйдет замуж. Его глаза весело блеснули. — Ах, значит, вы уже думаете о свадьбах. Это должно быть судьба: мы говорим о браках именно во время танца. — Вы слишком любите выводить меня из равновесия. — А вы слишком боитесь признаться, что вам это нравится. Она не ответила. Лишь посмотрела на него долгим взглядом, в котором играла смесь раздражения и скрытого веселья. Музыка взлетала всё выше, их шаги становились стремительнее. И в каждом повороте, в каждом касании руки, напряжение между ними нарастало, как электричество перед грозой. Наконец оркестр смолк. Танец завершился. Бенедикт, следуя правилам этикета, склонился, чтобы поцеловать её руку. Но Одетта неожиданно опередила его. Она встала на цыпочки, положила ладони на его лицо и легко, но решительно поцеловала его в щёку. Её губы задержались чуть дольше, чем позволяла бы дружеская любезность. Зал вокруг шумел, смеялся, гремела музыка следующего танца, но для Бенедикта это мгновение тянулось вечностью. Он замер, словно поражённый её дерзостью, а затем медленно выдохнул, позволяя себе улыбнуться — настоящей, тёплой, без намёка на иронию. И когда Одетта отступила, их взгляды встретились вновь. На этот раз в её глазах уже не было холодности. Лишь огонёк — тихий, но яркий. Они оба знали: спор между ними только начинается. Но с каждой новой репликой, с каждым новым танцем эта игра будет становиться опаснее.