сюрприз

Гриша не любил свои дни рождения настолько, что не мог даже «празднуя» выпить один бокал вина, не говоря уже о пышных празднований, напрасно помеченных дней календаря патетикой особенности. Отличностью от предыдущей, заключённой в часть чего-то большего, вереницы единиц времени. Не то чтобы это было последствием мифического груза детских травм, посвященных недостатку внимания родителей, подарков и шумных развлечений, – необходимости Смирницкий не находил в праздновании. Бессмысленными пиздостраданиями Гриша страдал куда меньше среднестатистического осознанного пользователя интернета его возраста. А то, что и поисков проблем, как таковых, не было, даже облегчало в некоторой мере жизнь. Конечно, шибко снизить уровень запары все равно бы не получилось. Всё в существовании находило равновесие. Равновесом Гриши был Глеб, который ни в коей мере не разделял настолько пессимистичный подход к цепляющей концепции "нетакуси" среди годового запаса тоски. Не Викторову рассуждать о правильном подходе к жизни, но такого допущения Глеб пропускать мимо глаз не желал. Хуй там — страдать в его окружении должен только он самолично. А иначе кто его из цепких объятий общемирового влагалища вытягивать планирует? Вот дни рождения, вопреки конкретному образу, как медийной персоны, Глеб любил по-детски всем сердцем. И между строк здесь читается именно ребяческое счастье в преддверии чего-то особенного. Нет, выпить он тоже всегда за милую душу, но здесь другая категория, та, что почти растворилась в недрах души по его собственной вине. Ведь мировоззрение рано повзрослевшего от самой подкорки человека с подобной глупостью никак не стакалась. А, тем более, не стакалась с детскими забавами искусственно взрощенная часть личности, охарактеризовывающаяся жанром, недостойным музыки по скромному мнению Глеба. Если уж говорить проще, то диссом. "Я-такой-грустный-я-глеб-три-дня-дождя" вечным осуждением таскалось за ним попятам. Зато автор в целевую попал, считай. В общем, строить сложные и попунктовые вычисления или хотя бы прямые логические цепочки было не по части Викторова, но побудить прекращать выебываться и, тем самым, лишать себя процента самых пиздатых дней жизни, Гришу надо позарез. Он и своей рожей на ежедневной основе неплохо скрашивал жизнь своему благоверному, однако в связке со святыней и хуй волшебной палочкой будет. Сравнение слабенькое, так, на двоечку. Не только в точных науках он брал за щеку, видимо. Антоним к слову "умный". Знать бы еще, что такое антоним... Что от Глеба требовалось? Будучи честным, дохуя чего. Преуменьшение казалось тотальным неуважением к собственному титаническому труду. Будущему, правда... Сначала стоило зорким окидом определить, чего в целом его жертве в жизни не хватает. Если брать в расчет глебово великолепное пребывание в бытие Смирницкого, то хватать должно всего — кроме спокойствия, конечно, но это так, мелочи. А потребность в следовании традициям вручения презента от этого исчезать не планировала, не сочтя аргумент в недотягивающим. Необъективно — если спрашивать Глеба. Авторитетным лицом его не назначали... Но это только, учитывая стороннее мнение, чего музыкант чурался, как огня. Больно надо. Синдромом самозванца Викторов не страдал, как, собственно, и запрятанной за плинтусом самооценкой, поэтому ответственное решение подарить себя никак ему не жало. Только с обёрткой следовало бы запариться. Несомненно, пиздат он был в любой из своих жизненных форм, но с показательным вручением можно было и запариться. Для этого даже сигареты в раздумьях растрачивать не пришлось, все встало на свои места бессомненно и просто. С подарком Глеб никак не прогадал на все сто, а то и двести процентов. Только бы на свое отражение дрочить не начать... Ну, по крайней мере, раньше времени. Основной задачей сейчас был допрос виновника торжества насчёт его предпочтений в классических для празднования сладостях. Сам Глеб тортов не ел принципиально: ни на сладкое его не тянуло, ни на разглядывание наросших килограммов после секундного дофамина, тем более. Но это совсем не означало то, что на пару с кондитерским изделием он будет настолько же плох, как с ним внутри. Как бы двухсмысленно это ни звучало. Хотя куда уж больше? — Гриш, бля. Ты что из тортов любишь-то? — нежданно-негаданно резанул вопросом Глеб. Гриша и не должен шибко увиливать от прямого ответа, но вооружиться неожиданностью никогда зазря не было. — Любой, вообще. А так шоколадный с вишней и «Наполеон», наверное. А чё? — не подозревая собеседника во вселенском коварстве, отозвался Гриша, упоенно занятый тапаньем по экрану длинными конечностями. Кто ж знал, что взрослый человек будет на полном серьёзе гамать в побитых жизнью лего-человечков в сеттинге аутистичного ряда препятствий. Вот вам и «ало, бизнес» по достижению плашки средних лет. — Да ничё, — сразу съехал с темы музыкант. А глазки-то уползали на дисплей гришиного телефона... Два сапога пара. Нужно было только расчехлить несуществующую предрасположенность к готовке. В принципе, к чему-то, кроме страдания хуйней. И, как бы банально это ни звучало, не сжечь кухню. Нет, крылья в ремонте, конечно, но кастомный задник пеклища в квартире создавать не хотелось. Готовить Глеб не любил всей широкой душой — в силу физиологии, только в переносном смысле широкой. Во-первых, лень. Во-вторых и в-третьих, наверное, тоже она. А в-четвёртых — не умел. Хотя скорее наоборот, если расставлять причины по релевантности. Естественно, условная утечка газа имела бы веса куда больше, нежели скудный запас отговорок кулинара. Все причины, отчасти даже подкрепленные не только мнением доверенного лица на Глебе, сметались легко под напором минутной замотивированности, усилиями которой очухивался бедолага уже за точкой невозврата. Викторов мог бы и в таком случае найти в себе силы всё бросить в рамки мысленного архива, однако вкупе с фактором дня рождения дорогого для него человека, приходилось мучиться до победного... Конечно, не без акта саможалости, раскрученного до предела возможных форм. Для начала стоило бы купить продукты, желательно, включая в себя половину сложностей в виде готовых коржей. Но кто такой Глеб, чтобы не повыёбываться непонятно перед кем. Перед собой в том числе. Однако разъяснять спектр многочисленных проблем с головушкой хотелось не шибко, особенно сейчас. Рука об руку физические и мыслительные процессы идти наотрез отказывались, грозясь бунтом и полным бастом против хозяина — кто ещё здесь хозяин, неизвестно. Приходилось применять дарования природы исключительно в изолированном порядке, что частенько возвращалось обратно приумноженными костлявыми хуями в горле. Но принципу Глеб не изменял, следуя верным приверженцем избранного пути всю жизнь. Куда деваться. Раз в детстве летать не научился, приходится мучиться. Поэтому в списке продуктов готовые коржи со страху дематериализовались, очищая ближайшую дорогу кудрявого от смысловых нагрузок. И сам справится, без игр в поддавки. Не хуем же деланный? Пересоленная яичница, конечно, на мужской детородный орган не тянула и с натяжкой. Считай, честен с самим собой. Вера в себя — вещь хорошая, если та знает границы в своей колонизации неотмершей половины мозга... Без конкретики чьего. И первое, и второе Глеба мало затрагивало, ведь при идентификации себя как «львица-ебарица», мало что его могло затронуть. Собственно, как и ограниченная здравым смыслом уверенность в своих силах. «Все границы только у вас в голове» — гласила пыльная сентенция из богом забытых пабликов в ВК. Старое, значит, проверенное. А кого уже там волнует, увенчались ли эксперименты успехом или нет? Правильно, по-е-бать. С приподнятым боевым духом и настроением, Викторов прискакал в обитель зла на собственной квартире, водя хороводы вокруг комнаты, необоснованно именующейся кухней. Внезапный прилив мотивации имел ограниченный по сроку характер, истекая по прошествии, в идеале, пятнадцати минут. А бывает и того хуже. Из побочек после подобных приступов — абсолютный нестояк к любому виду деятельности, в особенности, к бывшей идее-фикс. Помаявшись без дела, долистав ленту тиктока до нагнетающего предела ебучей бесконечности, Глеб всё-таки соизволил разогнуться в пояснице после трёх часов психологического и морального насилия над личностью, а, в особенности, над спиной. К сожалению, слаженная поддержка человечества к такого рода проблемам не предписывается. Так бы и поныть совсем не помешало бы, но кандидатов на роль слушателей в ближайших пятнадцати метрах однушки не предвиделось. Шагами длинными, словно прямиком на эшафот, Глеба мотыльком затянуло на кухню. Уже завтра дедлайн по самостоятельно поставленной цели заканчивался. Нет, Гриша бы и не расстроился без кособокого наполеона в исполнении своего дорого друга... Расстроился бы Глеб. Ну не может же он быть настолько немощным и бесполезным? Не может же он только нервные срывы, не глядя, дарить своим близким людям? Раз ни конкретику в своих чувствах и целях, ни складные прогнозы на завтрашний день Глеб дать не мог ни себе, ни кому-либо ещё, то хоть в подобной мелочи могло бы что-то получиться? Не получалось ни разу до этого? — случайность, не закономерность. Пожалуйста. По крайней мере, улыбка растерянная на лице, привычном до единого изгиба мышц, стоила хотя бы поднятия с кровати со стороны Викторова. Но вслед за осознанием и смирением с самонавязанным долгом, конвоем шла абсолютная растерянность средь туманной последовательности действий. Готовка — нихуя не как два пальца обоссать. "Облизать" здесь тоже и рядом не каркало. Глеб по жизни возлагал на себя не надежды, а тучи обещаний, облепивших парализованное тело. С тревожно-закрытыми глазами проебывать сроки — единственное устойчивое кредо, сопутствующее по жизни Викторова. Правда, в жизни Глеба линией было рассечено и противоположная крайность — визг совести зачастую стекло неустойчивого похуизма ломал изящно взятой нотой. Не пачкая руки. Вот конкретно в данный момент, пинком под зад выпроводил его из облюбованной зоны комфорта, прямиком на растерзания собственной немощности. Выбор без выбора — либо наслаждаться теорией, либо на практике лицезреть бесполезность на самом себе. Тут даже загадка со стульями показалась бы детсадовскими шалостями. На словах найти в интернете пошаговую инструкцию химиков-недоучек по смешению продуктов во имя далёкой звёзды цели — расслабить очко и плыть по течению. Антоним «расслабить очко» — «приступить к делу», и погнал — на деле. Проблемы полезли как пена из стиральной машины ещё с первых строк краткого пособия по уничтожению последних глебовских нервных клеток. О закупке посуды, наряду с базовыми продуктами, на кружок юных кулинаров Викторов и предположить не мог. У него, безусловно, была бурная личная жизнь, запомнившаяся стенам постоянного места жительства. Да и хозяйственностью он не отличался — не возникая, обходился доставками и голодовками в творческих и не очень запоях. Не настолько же все плохо. Однако правда стояла на своем, не думая рассасываться без сторонней помощи. В шкафчике над раковиной Глеб отыскал единственную целую керамическую форму. Глубокую, хотя бы. Акт милосердия, кто не понял. Пришлось лепить в инородной творческой среде из подручных средств. Читай — едва ли не на столе. Хотя бы пленкой додумался застелить опошленную ежедневным слоем пепла, что уже, кажется, сросся с поверхностью естественным образом, столешницу. С коржами было нихуя не понятно, если честно. Из общей кипы рецептов получилось вычленить черным по белому: "пошел ты нахуй, Глебушка". Вот Глеб и пошел — перед окончательным принятием решения, конечно, тоскливо от собственной бесполезности, позалипав стену, — сменив свой курс на что-то более лёгкое. Ибо ни варианты взбивания, за исключением точеных, ни многообразия подручных средств в его окружении не нашлось. Будет бисквит с нотками разочарования в себе. Мысли о своей пиздатости за рекордное время стали посещать юное дарование реже здравых дум. Что едва ли не к марафону по воде посреди дня приравнивалось. Готовка, всё-таки, психологическому здоровью вредила куда больше, нежели коньяк в холодильнике, ставший бесхозным ввиду смены блюда. На подарок пойдет, если, конечно, Викторов не зальет весь литр в себя с горя. Развязка дышала в спину — при том, хуй пойми какая из: конец мучений или, в целом, глебов. Даже учитывая снизившийся уровень сложности, с поиском рецепта все пошло по глубокой пизде. Ну вот не было у него миксера, чтоб настолько изъебываться в самом легком рецепте чего-то, что и с полуприкрытыми глазами не сходило за слабенький среднячок среди блядской архитектуры на поесть. Делать людям совершенно нехуй, раз за секундное эстетическое удовольствие те платят вдвое больше, чем за основную функцию объекта. Спрос рождает не только предложение, но и необоснованное завышение стандартов о безусловной базе, как вкусно похавать, сопровождающую историю каждой из жизней. Время за злыми и крайне бесполезными цепями слов летело, не задумываясь об удобстве Викторова. Поэтому, натыкав, на его взгляд, более простую инструкцию, он раскатал губу на спринт во всё ещё неизведанном для него деле, подавая едва функционирующие признаки существования надежды. Нихуя себе наглость — если в трёх словах "по делу" о его личности. Засыпав в миску какао, муку и разрыхлитель — на глаз, естественно. Здесь не в уверенности дело: здоровый похуизм в любой ситуации был спутниковым светом в кромешной тьме. И напрасно, видимо. Сколько Глеб ни смешивал сомнительную вязкость в миске — здесь даже "накончали" не скажешь, — комочки рассасываться не изъявляли желания. А терпение у него, подогретого нервяками на медленном огне самобичевания, не бесконечное. К тому же, явно не исчисляемое хотя бы трехзначным числом. Плевать было где-то так, на выставочном уровне. И это, несомненно, распаляло злость ещё больше. Как Гриша его трезвым терпит, в принципе? Как заботится, если Викторов и на самую банальщину способен натяжкой. С маленькой буквы. Не заслужил ведь. Естественная соль в составе итогового результата была совсем не шуткой. Но он пока держался. Поэтому, закинув тарелку со влажной смесью в духовку, Викторов расползся по табуретке, подметая россыпь муки патлами на прикрытой иллюзией безопасности столешнице. Мысли, липнущие заслонкой солнечного света, утомляли гораздо сильнее, нежели любая работа. И смена деятельности в его случае была лишь полено в костер. В привычном образе творчества был опыт. Был мгновенный дофамин от складывающихся стройно строк и нот в новых композициях. Критику — "само" в том числе, брать в счёт совершенно глупо. И без того очевидна реакция. В чём-то новом, в свою очередь, Глеб был лишён и этой крохи успокоения. Готовка, любовь и ещё туча пунктов в проклятом лично им списке. Сам факт существования этого списка сминал ушные перепонки ударной силой визга — бесполезный. И люди вокруг него это понимают, сбегая... Когда поймет Гриша — лишь вопрос времени. Если в это предложение не вставляло даже белыми нитками. Не заслужил. Не заслужит никогда. В канители мыслей пролетело время, нормированное на поднятие бисквита. Здесь тоже поучаствовало экспертное глебово мнение. Кто же мог подумать, что перед ежедневной рутиной самобичевания стоило бы включить таймер? Доставая ёмкость из разогретой духовки, Глеб всё ещё надеялся на чудо. Пусть и совсем чуть-чуть — есть же хоть кроха вероятности на удачу? Никто и не сомневался, что нету. На словах готовое тесто насмерть прикипело к керамике, на разрезе будучи неправильно вдажным и вмятым. Нихуя бисквит так выглядеть не должен. Тарелка со злости летит на пол, раскалывая на грани злости Викторова. Бесполезно. Сон в этот раз, на удивление, мозг действительно перезагрузился, отпуская железные тиски пиздостраданий. Не сказать, что перманентно, но и разогнав те по пыльным углам сознания, дышать было куда легче. Не говоря уже про что-то большее. Исходя из очень даже не хтонического состояния, сделать что-либо полезное обрело ещё большую актуальность, чем вчера. День рождения Гриши ведь. В случае абсолютного бездельничества, рецидив вчерашнего состояния грозил вернуться в икс два погружении. Если погружение неизбежно, то уж лучше членом в рот, чем вилкой мозг выуживать через глазницы. Не вставляла его че-то подобная вариация топлива для вечного двигателя. Вечным двигателем моторчик в груди, что о себе напоминал исключительно истеричными выкидами, не назвать. Тот мог и остановиться Глебу назло, выждав поднятия уровня жизни на графике функций. На кухне творился не меньше, чем пиздец. Когда руки опускались при одном взгляде на место препровождения ближайших трёх плюс часов, не оценить подобным образом масштаб бедствия было бы неправдой. Даже взяв во внимание неуважение к самому себе, без должного внимания жопу рвать не хотелось. Позориться так прилюдно. Опыт уже есть, не пропадет — не пропадет, конечно, и КМС по пиздежу. Доказательство смотрите предложением выше. Реанимировать засохшее вместе с тарелкой варево уже без вариантов. Зато чудо обещанное — хотел же в сложную архитектуру торта? Сложность объективно крылась в пропитке из слёз автора. Какая драма, какие эмоции! Если бы кулинария шла не вразрез с принципом песнесложения, то, вскрыв подноготную, можно было бы вполне разглядеть непонятый шедевр. Но сейчас чистое помещение сходило бы на шедевр куда больше, нежели абстрактный памятник последней тарелке в его квартире. Который, очень скоро, с должной брезгливостью, полетел в мусорку. Пропылесосить и подтереть следы потрошения муки казалось уже и не настолько невыполнимой задачей. На спорт-режиме, приведя место убийства чести и достоинства выпечки как искусства в порядок, Глеб стал шевелить остатки разложившихся извилин в подобном темпе, на тему планов на ближайший день. С тортом всё понятно — заказ оформить из ебучей «Пятёрочки» — проверенной, между прочим, самим Викторовым, пусть и не на примере сладостей, — не составило никакого напряга. Коньяк подороже чалился в холодильнике, среди одиноких пустот заняв главенствующее место. А вот как сделать день примером обратного в контексте гришиных дум о бесполезности дней рождений в своей концепции — задачка куда хлеще обыкновенной звёздочки. Там, если и была звёздочка, то только в контексте цензуры. Цензуры на лбу у страдальца. Поджимающее время мыслительным процессам не способствовало от слова совсем. Вот подобным Глебу, лишённым харчка креатива, особам прекрасного пола было бы куда легче. Легла ты на стол и выдаёшь: «Делай со мной всё, что хочешь, милый». И уже засчитано. Может, идея чистого восторга и не вызвала бы... Хотя это уже как преподнести, в принципе... Очень кстати пришло уведомление от курьера о доставке заказа. Он закажет второй. По ранее обусловленной договорённости Гриша в три часа дня уже звенел связкой ключей под дверью знакомой съёмной квартиры. Как-то так получилось, что дубликат ключа он возымел по инициативе самого Глеба, непривычно доверительно для типикал недотроги. Молча, без лишних обязательств и признаний — хотя в едином действии их было больше, чем в яростных криках о любви к бегло сменяющимся любовным целям у Викторова в песнях. Смирницкий не наглел, предупреждая о своём приходе за час до, но привычка забегать сюда в любой из кусочков выкроенного свободного времени с потолка на голову не падала. Золотой середины в статистике поведения Викторова не существовало никогда. И уж тем более волшебной «универсальной нормы», по которой кто-либо мог с порога определить, жив ли музыкант в целом. Гриша уже без страха шагал в туман неизвестности в привычном порядке: коридор-кухня-комната. В этот раз застопорился он именно на втором, прогоняя в голове кипу вопросов о собственном психическом здоровье. На столе пафосно возлегал хозяин квартиры в одном нижнем белье. С вишней меж губами и творожно-кремовой массой на груди. Рядом почётно стояла бутылка алкоголя и торт «Пьяная вишня». Гриша, ожидаемо, порвался со смеху, складываясь в три погибели. Ситуация была едва ли не комедийно банальная. Толчком стал скорее тот факт, что перед ним в тортике растилалась надежда российской рок-музыки. Та потупила пару секунд, приняла вертикальное положение, обиженно закатив глаза. — Нихуя ты не ценитель, блять. Вот и делай сюрпризы, нахуй, — фырчал злостно Викторов, насупившись ребенком. Допускать червь обидки на такой глубине раскрытия нельзя. Под страхом смертной казни нельзя. Ясно осознавая это, Смирницкий приблизился к нему, опрокидывая в себя вишенку с бледных рук. Окончилась церемония поцелуем сладко-винным — вопреки образу оскорблённой невинности, сопротивляться Глеб не стал. Не захотел. — Лучший сюрприз, Глеб... Продолжим?