Декабрь в отпечатках наших рук

2005 год, Пальметто Эндрю Миньярд ничего не хотел. Он был известен этим в узких кругах, хотя, на самом деле, не все ему верили, в чём была особая ирония, учитывая, что он никогда не лгал. Но кто его спрашивал? Эндрю Миньярд ни в чем не нуждался и ничего не хотел, и бездонную пустоту его существования заполняли собой только сделки — именно они придавали его жизни призрачную форму и подобие цели, создавая иллюзию направления движения. Они приводили к нему людей — чаще временных, чем нет, — и порождали нечто вроде связей, на несколько мгновений или месяцев, наполняя оглушительную тишину в его сознании чужими голосами и чужими смыслами. Сами по себе сделки были простыми обещаниями, которые он брал на себя — методично, почти механически, — и продолжал нести это бремя даже тогда, когда вторая сторона отказывалась выполнять свою часть договора, даже когда люди внезапно исчезали или открыто предавали, даже когда от первоначального соглашения оставалась лишь пустая, высохшая оболочка обязательства, лишенная какого бы то ни было практического смысла. Ему, если говорить откровенно, было абсолютно плевать на исход — он не нуждался в честности других, хотя и признавал ее ценность. Иногда ему казалось, что глубоко внутри него обитает черная дыра, но в отличие от реальной космической аномалии, она не всасывала все, что ее окружало — свет, материю, время, — нет, конкретно эта была надежно заперта, тщательно закрыта и сглажена многолетней, выверенной до автоматизма апатией, и потому вся ее разрушительная энергия, лишенная выхода вовне, была обращена внутрь. Она пожирала не внешний мир, а самого Эндрю — медленно, неотвратимо, день за днем, по миллиметру, по одной клетке, до тех пор, пока в нем действительно ничего не останется, пока не испарится без следа последняя частица того, что можно было бы с натяжкой назвать личностью. Он думал, что тогда от него должна остаться лишь идеально пустая, бесчувственная оболочка, единственной функцией которой стало бы безупречное выполнение когда-то данных обещаний, этих призрачных якорей, которые по чистой случайности все еще удерживали его на земле. Иногда, когда демоны были слишком близки к закрытым дверям, а ночь была слишком темна, он думал о том, как скоро это произойдет. Так или иначе, именно сделки были единственным, что хоть как-то затыкало эту внутреннюю пустоту — не заполняло её по-настоящему, нет, это было бы слишком грандиозно на вкус Эндрю, — они лишь прикрывали её на время, как старая, потёртая крышка прикрывает тёмный и бездонный колодец. Со временем этот механизм превратился не просто в привычку, а в единственный понятный ему способ существования в мире — шестерни структурировали время, тросы натягивали на бесформенные дни призрачный каркас целей, — поэтому, когда Дэвид Ваймак положил три увесистых контракта на потёртую поверхность стола и предложил новую, сложную и многоуровневую сделку, Эндрю не отказал ему. Он даже не стал вникать в мелкий шрифт или скрытые подводные течения, которых, впрочем, и не было, он просто принял предложение, потому что так уж выходило по запутанной цепочке обязательств, что сделка с Ваймаком автоматически продлевала более раннюю сделку с Аароном, а это, в конечном счете, и было всем, что требовалось Эндрю. Черная дыра и все такое. Выбор конкретной учебной специальности в тот период его жизни был на редкость ироничным и абсурдным делом — Эндрю тогда пребывал под стабильным воздействием особых таблеток, тех самых, что превращали его в смешную, утрированную и социально приемлемую версию самого себя, с натянутой, почти постоянной улыбкой и очаровательными, пусть и абсолютно хаотичными мыслями, скачущими, как перегретые электроны. Посмотрите, подойдите ближе и сфотографируйте этого сумасшедшего мальчика за стеклом — его даже не придется просить улыбнуться в камеру, потому что веселые таблетки сделают всю эту работу за вас! Именно в таком своем химически сконструированном воплощении Эндрю Миньярд впервые встретил профессора Бетси Джо Добсон. Бетси Добсон с первого же взгляда, брошенного на нее через толпу студентов, показалась ему существом странным, внутренне несовпадающим, собранным из психологических противоречий, и оттого — как это ни парадоксально — она показалась ему почти сразу немного скучной, обыкновенно-необыкновенной, несмотря на всю ее внешнюю нестандартность. Его мозг, работавший в тот момент на изношенных, но все еще мощных химических оборотах, уже запустил свою привычную аналитическую машинерию — он должен был понять ее суть, вынуть сердцевину, разложить на базовые составляющие, как разбирают сложный, но предсказуемый механизм, и тогда его безумное, гиперактивное мышление успокоилось бы, выписав Бетси Добсон из разряда потенциально интересных, неразгаданных личностей в разряд преподавателей средних, обычных и в сущности базовых для его курса. Она вела сразу несколько предметов — виктимологию, пенитенциарную психологию и — настоящий гвоздь программы — судебную психиатрию. Именно на последнюю, самую острую и провокационную, он и попал в свой самый первый день, на самой первой паре, на самом первом курсе — как очаровательно, многообещающе и символично. Бетси Добсон отличалась в первую очередь своим взглядом — острым, прямым, лишенным привычной для академической среды снисходительности, профессиональной маски или показной отстраненности. Этот взгляд не оценивал и не классифицировал — он словно бы снимал тонкие слои, обнажая скрытую суть. Сама Бетси Добсон, едва представившись, заявила, что вы можете звать ее Бетси, Би или просто Добсон — как вам угодно, это не имеет принципиального значения. Она медленно и внимательно осмотрела аудиторию, и первые ее слова после краткого представления прозвучали для Эндрю намеренно смещенными, стандартными, но будто скрывающими что-то. — Вы все здесь, — начала она, поймав и приручив наступившую напряженную тишину, — пришли на курс криминологии по самым разным, непредсказуемым причинам.. Она наклонилась к своему компьютеру — старомодному, монолитному устройству в сером корпусе, разительно отличавшемуся от блестящих современных ноутбуков, как тот, что Эндрю незадолго до этого заметил у своей соседки в общежитии. Профессор нажала несколько клавиш с неспешным щелчком, и огромный экран за ее спиной загорелся мерцающим светом, задрожал, помигав несколько раз с глухим гулом, прежде чем открыть файл презентации — «Вводный курс», написанный контрастным и крупным, нарочито простым шрифтом, не оставлявшим места для эстетических изысков. Эндрю, откровенно говоря, стало быстро и неуклонно надоедать монотонное звучание голоса профессора Добсон, так что когда она продолжила свою вступительную речь — пространные рассуждения о причинах пребывания студентов в аудитории, о глубинных мотивах и о том, стоит ли им вообще здесь находиться, — он почти полностью отключился, погрузившись в попытку задуматься о чем-то хотя бы отдаленно полезном или просто способном удержать его рассеянное сознание. Его внимание пребывало в странном, мучительном состоянии — оно было одновременно абсолютно рассеяно и сконцентрировано до болезненной остроты, будто внутри его черепа находилась бесконечная комната с миллиардом мелькающих, ярких объектов, но ни на одном из них он не мог задержать внутренний взгляд дольше, чем на долю секунды, бесцельно блуждая по этому хаосу туда и обратно, не в силах ухватиться ни за одну мысль. Этот внутренний вихрь, этот шум в нейронных сетях был настолько всепоглощающим и густым, что его вывел из глубокого оцепенения только резкий, почти пугающий стук тяжелой и массивной двери аудитории — несколько студентов, чьи лица он даже не успел увидеть, поднялись с мест и практически бесшумно, один за другим, вышли в пустой и гулкий коридор. Эндрю на мгновение прищурился — неужели время настолько потеряло свой линейный смысл под воздействием лекарств, и пара уже закончилась? — Ну вот, — произнесла Добсон со своего места за лекторским столом, проводя ушедших бесстрастным, но тщательно фиксирующим и анализирующим взглядом, и это ее плавное, исполненное скрытого смысла движение, наконец, вернуло рассеянное внимание Эндрю к внешней реальности. — Хочет ли еще кто-то присоединиться к этой первой, почетной группе добровольных дезертиров? — Спросила она на удивление ровным, почти нейтральным, лишенным какого бы то ни было осуждения голосом, и в этот самый момент Эндрю рефлекторно перевел взгляд на большой матовый экран, на новый слайд, сменивший предыдущий безликий заголовок. «Судебная психиатрия изучает психические расстройства, которые толкают людей на совершение преступлений. Она оценивает степень вменяемости, выявляя патологические мотивы и извращённые формы мышления, стоящие за противоправными действиями. Чтобы понять преступника — сначала нужно рассмотреть преступление.» Эндрю подавил внезапный, острый и неожиданно живой укол любопытства — и от самого текста, с его лаконичной и безжалостной формулировкой, и от хитрого, оценивающего, испытующего взгляда Бетси, и от того простого, но гениального факта, что она очевидно и намеренно давала студентам возможность уйти, как бы отсеивая слабых, неуверенных или просто случайных людей в первые же минуты знакомства с предметом. Он мысленно, где-то в глубине своего неустойчивого сознания, пожал плечами — он ничего не терял, если останется до конца, не так ли? По крайней мере, здесь, в этой аудитории, было на что посмотреть, и этот спектакль обещал быть куда интереснее, чем бесцельное блуждание по коридорам собственного разума. — Хорошо, — кивнула Добсон, прочитав что-то в оставшихся лицах, в новой, более плотной и серьезной атмосфере, установившейся в аудитории после добровольного исхода, и щелкнула мышкой с тихим, но отчетливым звуком, переходя к следующему слайду. Следующим слайдом, возникшим на ослепительно белом полотне проектора, оказался труп. Не просто тело, а вскрытое, красное, еще не тронутое заметным гниением, но уже неумолимо стоящее на его пороге — влажное и сырое, кровавое и склизкое, будто только что извлеченное из промозглой темноты холодильной камеры и предъявленное этому стерильному, залитому светом аудиторному пространству. Эндрю не испугался, конечно. Однако, то, что он ощутил, не было приятным — вопреки расхожему мнению, Эндрю не был психопатом. Ему не нравились трупы, они не будили в нем ни клинического любопытства, ни особого интереса к смерти, не было и какого-либо извращенного эстетического восхищения — лишь тихое, глухое отвращение, поднимавшееся из самых глубин его существа. Трупы были мерзкими — они несли на себе отпечаток физического распада, ту самую материальную грубость смерти, что вызывает спазм в горле и инстинктивное отвращение где-то в глубине подсознания, — но они не были пугающими. Потому что мертвые, на самом деле, не опасны. Они — всего лишь итог насилия, конечная точка в уравнении, где одна переменная навсегда стирает другую, словно молчаливое свидетельство того, как один человек способен стереть другого, превратить его из субъекта в объект, из личности в вещь. Забавно, что Эндрю в своей короткой жалкой жизни побывал по обе стороны этой формулы. Он знал холодок страха, липкий и плотный, когда ты — жертва, когда мир сужается до размера угрозы, направленной в твою сторону, но он знал и какого это — слышать, как жизнь утекает из того, кого необходимо было убрать. Убей или будь убитым. Опасность всегда исходила от живых — от существ, наделенных сознанием, волей и бездонной способностью причинять преднамеренную, изощренную боль, способностью вогнать нож — или что-то еще — в чужое тело. Мертвые же были просто сложными биологическими машинами, вышедшими из строя, тихими и окончательными в своем безмолвии. Благодаря химическому коктейлю из таблеток, циркулировавшему в его крови и перекраивавшему нейронные пути, фантазия Эндрю работала безостановочно, набирая обороты с пугающей, насильственной четкостью. Он не просто видел изображение — он почти физически ощущал тот тяжелый, сладковато-приторный запах, который должен был витать вокруг этого тела — едкую смесь формалина и чего-то глубинно-гнилого, невыразимо чужого и отталкивающего. Он мог ясно представить не просто анатомические детали и красную мышечную массу на экране — он чувствовал на своих пальцах воображаемые склизкие следы жидкостей, желтые и багровые, представлял, каким мокрым хлюпаньем или сухим, отчетливым хрустом могло бы отозваться прикосновение. И все же, даже эта навязчивая, гиперреалистичная синестезия не впечатляла его по-настоящему — она, по большей части, вызывала только раздражение, скуку и чувство глупого, вынужденного участия в спектакле, смысла которого он всё ещё не улавливал. Несколько студентов позади него, однако, восприняли все иначе. Послышался резкий, пронзительный скрип отодвигаемого стула — кто-то поднялся и быстрыми, сбивчивыми шагами направился к выходу. Эндрю решил перевести взгляд на преподавательницу — Бетси, — которая в тот самый момент обводила аудиторию изучающим, бдительным взглядом. Он предположил, что она попросту выискивала студентов на грани предобморочного — или предтошнотного — состояния, что можно было бы счесть заботой о студентах, но, опять же, он думал, что это всего лишь забота о чистоте аудитории. Его наблюдения прервались, когда этот взгляд остановился именно на нем. Он почувствовал простой, чистый импульс — приподнять бровь в немом вопросе, отвести глаза с показным безразличием, сказать что-то сухое и отстраненно-саркастичное. Но веселые таблетки диктовали свои условия, подменяя логику хаотическими всплесками. Вместо холодной насмешки из его горла вырвался короткий, сдавленный, почти птичий смешок, который заставил несколько ближайших студентов повернуться в его сторону с недоуменными лицами. Он попытался грубо, физически подавить этот звук — задержал дыхание, сжал гортань до боли, вцепился ладонью в собственный рот, потому что это, блять, не было смешным, но урон уже был нанесен. Эндрю — маленький сумасшедший мальчик — посмотрел на изуродованное тело на экране, потом прямо на преподавательницу — и рассмеялся. Бетси в ответ медленно, любопытствующе приподняла бровь — точь-в-точь как сделал бы он сам, не будь он в таком химическом раздрае. Она не произнесла ни единого слова, не прочитала нотации, не сделала замечания — она просто развернулась к доске и ровным, бесстрастным, методичным голосом начала лекцию, будто он не был кем-то, кто только что отреагировал неправильно, чудовищно и публично. Интересно, как много времени понадобится профессору Бетси, чтобы дойти до кабинета его нового психотерапевта и сообщить о том, что Эндрю Миньярд не в порядке? Лекция после этого тянулась странно и неровно, пульсируя приглушенными всплесками чужих эмоций, которые Эндрю регистрировал как удаленные сейсмические толчки. Помимо того, что ему удалось привлечь к себе ненужное, колючее внимание — так еще и то первичное, острое любопытство, рожденное от встречи взглядов с Бетси Добсон, никуда не испарилось, не угасло, не растворилось в привычном безразличии — вместо этого оно зацепилось за край его сознания тонким, но прочным крючком, впившимся в трещины, и продолжало тихо тянуться, занимая фоновую часть его разума навязчивым, неразрешенным вопросом. Он наблюдал за Бетси, за тем, как она двигалась по аудитории — ее жесты были выверенными, почти скупыми, лишенными академического пафоса или желания понравиться, и каждый ее взгляд, брошенный на студентов, казалось, был лишен оценки, но при этом обладал физическим весом, словно она не смотрела, а осторожно ощупывала скрытые извилины их мозгов, ища там складки, аномалии и уязвимости. Это не было плохо, как ни странно — Добсон не казалась угрозой, но она казалась кем-то, кого не следовало подпускать ближе. Любопытство и опасливость к ее персоне горели в нем тусклым, но устойчивым огнем, отвлекая от тумана в голове, пока она сама, закончив свой обход, не вернула фокус обратно на всю группу, на поток информации, на слайды, сменявшие друг друга с монотонной, неумолимой последовательностью. Это продолжалось до самого конца, до того момента, пока резкий, пронзительный звонок не разрезал натянутую тишину аудитории, не разорвал заклинание. Он встал вместе со всеми, его движения были механическими, отработанными до автоматизма, и он вышел за тяжелую, массивную дверь кабинета, не оглядываясь, чувствуя на своей спине незримую тяжесть — или ему это только мерещилось. В любом случае — стоило ему переступить порог и сделать несколько шагов по гулкому, заполненному бесформенным шумом коридору, как привычная, знакомая апатия начала подниматься из самых глубин его внутренностей. Она накатывала не спеша, медленной и густой волной, лишенной какой бы то ни было температуры и цвета — это была не тьма, а нечто более абсолютное, полное отсутствие света и звука, воплощенное в тягучем физическом ощущении. Она захватывала его разум словно липкие, цепкие лианы тропических растений, что прорастают сквозь трещины в каменных стенах древних храмов — неумолимая живая сеть, душащая камень в своих объятиях. Они обволакивали каждую мысль, каждую мимолетную и такую несвойственную ему вспышку недавнего интереса, каждое эхо от встречи с пристальным взглядом профессора Добсон. Лианы сжимались тугими, влажными кольцами и методично парализовали, вытягивая из этих мыслей жизнь, сок, превращая их в сухой прах и безвкусную пыль на языке. Они душили без остатка то, что он с огромной натяжкой, лишь по инерции памяти, мог бы называть своей личностью — хрупкую, иллюзорную, по большей части, конструкцию. Эффект таблеток заканчивал свое активное действие, и апатия возвращалась на опустевшее, выжженное место, но сквозь нарастающий вал безразличия, сквозь опускающуюся пелену, пробивалось одно странное, необъяснимое и навязчивое чувство — призрачное, но отчетливое ощущение взгляда, впившегося ему в спину, прямо между лопаток, куда бы он ни двинулся, словно фокус со следящими при любом повороте картинами. Это чувство не покидало его всю дорогу до общежития — оно плыло за ним по пятам незримым спутником, вплетаясь в шум машин и отдаленные крики с спортплощадки. Оно преследовало его по безликим, выкрашенным в блеклые тона коридорам, стояло недвижимой глыбой за спиной, пока его пальцы механически, с глухим лязгом металла, открывали и закрывали сначала шкафчик, потом дверцу машины, а затем и тяжелую дверь его собственной комнаты. Оно не исчезло и тогда, когда он, наконец, остался в полной тишине и начал раздеваться, стоя перед раковиной с потускневшим зеркалом. Он упорно игнорировал свое собственное отражение в стекле — он видел такое же лицо у своего близнеца буквально минуту назад, незачем было смотреть снова. Ощущение впилось в него — будто тонкая, липкая пленка на коже, которую невозможно стереть простым движением руки, которая впивается в поры и остается там, напоминая о себе с каждым движением тела. Оно впилось в него так глубоко, проникло под кожу и достигло самых костей, что единственным выходом, который он знал, стало физическое воздействие — зайти в душевую кабину, повернуть ручку крана до упора и обдать свою спину и все тело почти обжигающей, граничащей с болью водой, пытаясь выжечь это навязчивое, невыносимое чувство — чувство, что его увидели, разобрали на части и поняли что-то. Кожа мгновенно покраснела и заныла тупым, однообразным огнем, но призрак, породивший эту пытку, отступил не до конца. Лишь тогда, когда он лег в холодную постель, закинул в себя новую порцию вечерних таблеток — лишь тогда, когда искусственная пелена начала затягивать сознание, призрак пронзительного взгляда наконец отпустил его, растворившись в наступающем забвении, не оставив после себя ничего. Он знал, что рано или поздно всё это наскучит ему — нужно было лишь немного подождать. 2013 год, подъезд к Пальметто Эндрю медленно моргает, с трудом возвращаясь к реальности из густого тумана собственных размышлений — этот туман в последние несколько месяцев приобрел странную, вязкую плотность, словно он постоянно пробирается сквозь помещение, заполненное тяжелым сиропом, где каждое движение мысли требует невероятных усилий. Его пальцы самопроизвольно сжимаются в кармане джинс, совершая привычный жест, нащупывая гладкие, прохладные пластинки таблеток, которых там нет и не может быть. Впрочем, они в любом случае не понадобятся ему до самого вечера. Он застывает в неподвижности перед стендом, уставленным бутылками со спортивными напитками, наблюдая, как искусственно-яркие, кислотные жидкости переливаются под светом люминесцентных ламп. Эндрю размышляет — раз уж на то пошло — о парадоксальной, почти абсурдной логике, заставляющей его выбирать одну из этих бутылок в то время, как он ожидает свой кофе. Ему даже не нравятся эти напитки. Может, его настигла ностальгия? Эндрю предстоит еще час или около того пути по душным, раскаленным до состояния духовки июльским улицам, где асфальт плавится на глазах, а воздух дрожит маревом, и все это — ради старой, доброй, тщательно запланированной встречи с людьми, которые сейчас, спустя восемь лет их запутанного и во многом случайного знакомства, кажутся ему одновременно и близкими, и абсолютно далекими — как тени, пойманные в ловушку старой фотографии, где черты лиц еще узнаваемы, но эмоции стерлись, оставив после себя лишь призрачное ощущение чего-то когда-то важного, что теперь невозможно ни вспомнить в деталях, ни полностью отпустить. Он не был здесь последние три года — не возвращался после выпуска, — но, если быть до конца честным, Пальметто в любом случае не принадлежит к числу городов, способных меняться по-настоящему. Это место застыло во времени, как доисторическое насекомое, навеки запертое в прозрачной смоле янтаря — оно сохраняет ту же самую густую, сладковато-удушливую атмосферу, что и годы назад, будто Эндрю и вовсе не уезжал, будто все эти годы он просто стоял на этом же месте, а мир медленно вращался вокруг неподвижной точки. Пальметто начинается именно с этого — с тихого, сонного пригорода, растянувшегося вдоль главной дороги бесконечными рядами однотипных двухэтажных домов, словно сошедших с одного конвейера неутомимой фабрики по производству американской мечты. Фасады, выкрашенные в нежные пастельные тона — блекло-голубой, бледно-желтый, выцветший розовый — выглядят как декорации к спектаклю, где все актеры давно разошлись по домам. Аккуратно подстриженные газоны, детские пластиковые велосипеды, оставленные на подъездных дорожках, почтовые ящики в форме миниатюрных амбаров — каждая деталь тщательно подобрана, чтобы создать иллюзию уютной, предсказуемой жизни, но для Эндрю это выглядит как тщательно поддерживаемая коллекция клише, что, по большей части, не было чем-то плохим. А дальше — по мере продвижения вглубь — начинается собственно город. Панельные многоэтажки с балконами, заставленными старыми вещами, несколько центральных домов постройки начала прошлого века, с облупившейся краской и пожарными лестницами, вьющимися по стенам. И среди всего этого — старое, светло-серое здание университета, в котором ему предстоит работать, с остроконечными башенками и стрельчатыми окнами, тщетно пытающееся выглядеть солидным архитектурным произведением, но, на взгляд Эндрю, создающее впечатление скорее бутафорской декорации, картонной имитации Англии, затерянной среди равнодушного американского ландшафта. Претензия на архитектуру. Завершает эту тщательно выстроенную картину шумный, тесный, вечно кипящий низкоэнергетической суетой студенческий городок — комплекс из панельных общежитий, выкрашенных в ярко-оранжевые и серые тона. Эти безликие коробки стоят ровными, геометрически выверенными рядами, словно зубья гигантской расчески, вонзившейся в рыхлую, влажную от частых дождей землю, а между ними вьются асфальтированные дорожки, по которым снуют фигурки студентов с рюкзаками за спиной, а из открытых окон доносится приглушенный гул музыки и смеха — жизнь, кипящая в этих ульях, кажется такой же временной и условной, как и само это место, предназначенное для того, чтобы его покинуть, как только закончатся годы учебы. И стоило ли возвращаться так рано? Эндрю не был уверен, что у него есть ответ на этот вопрос. Кассир ставит перед ним картонный стаканчик с дымящимся кофе и кладет рядом несколько бумажных пакетиков сахара, сложенных аккуратной, почти идеальной стопкой — этот простой жест кажется Эндрю почти роскошью после того жидкого пойла, что выдавал старый, хрипящий автомат в его офисе — тот самый автомат, в котором никогда, ни при каких обстоятельствах, не водилось ни грамма сахара. Эндрю до сих пор сохраняет непоколебимую уверенность в том, что те скудные запасы, что он изредка приносил с собой и прятал в ящике стола, систематически, с завидной регулярностью исчезали по вине Майка из соседнего отдела — Майка, с его вечно виноватой улыбкой и быстрыми, нервными движениями — Эндрю просто не может этого доказать. Так себе аналитик. Он коротко, почти беззвучно вздыхает и тянется в карман за потертым кожаным бумажником, который ему подарила Рене, достает купюру, включая в сумму несколько долларов чаевых, и протягивает деньги кассиру. Затем его пальцы, движимые многолетней мышечной памятью, ловко вскрывают и высыпают в кофе четыре пакетика сахара одним точным, отработанным до совершенства движением — белые кристаллы растворяются, исчезая без следа, пока он коротко помешивает их одноразовой деревянной палочкой. Эндрю разворачивается и выходит обратно в летний зной — тот густой, тяжелый жар, что обволакивает кожу словно влажное одеяло, — к своей машине, что стоит, раскаленная под беспощадным июльским солнцем, но внутри блаженная, неестественно прохладная, поддерживаемая кондиционером, работающим на полной мощности и создающим свой собственный, искусственный, отгороженный от внешнего мира микроклимат. Ладно. Он подносит стаканчик к губам, делает первый, пробный глоток обжигающе-сладкого кофе, ощущая, как вкус и кофеин растекаются по языку, прежде чем поставить стаканчик в подстаканник и откинуться на спинку кресла, чувствуя, как прохладная кожа сиденья приятно холодит спину через тонкую ткань футболки. По крайней мере, он увидит Дэвида и Эбби — теперь живущих вместе, слава богу. Интересно, сколько еще Эбби была бы готова ждать? Она более чем терпеливо ждала топтания Ваймака минимум все те пять лет, что Эндрю и его семья учились в университете, но была ли случайностью та стремительность, с которой они съехались сразу после их выпуска? Эндрю резко встряхивает головой, словно пытаясь физически отбросить прочь ненужные, навязчивые мысли, которые роем кружатся в сознании, надевает темные солнечные очки, снимая их с приборной панели, где они лежали, свернувшись изящной дугой, трогается с места, включает поворотник и терпеливо пропускает нескончаемый, непрерывный поток машин с главной дороги, прежде чем выехать на трассу и, наконец, резко рвануть вперед, вернувшись к своей привычной скорости. Он прибавляет громкость радио — из динамиков льется бодрая, бессмысленная поп-музыка с навязчивым синтезаторным рифом и безликим вокалом, — и делает еще один глубокий глоток сладкого, почти приторного кофе, позволяя себе маленький бунт, уверенно превышая разрешенную скорость и удерживая руль одной расслабленной, небрежной рукой, положив локоть на подоконник. Ради бога, он никогда не должен был становиться копом. Поездка проходит под постоянный, монотонный гул двигателя и резкие звуки сигналов подрезаемых им автомобилей — он попадает в несколько определенно аварийных ситуаций, которые сам же и провоцирует, но которые все еще не считает своей проблемой. И вот, наконец, за поворотом показывается дом Эбби — дом Ваймак-Уинфилд, если быть точным до конца, — узнаваемый, несмотря на прошедшие годы, с его темно-зелеными ставнями и верандой, увитой плющом. Он видит теплый, желтоватый свет в окнах, слышит приглушенные, но отчетливые звуки негромкой, мелодичной музыки, доносящиеся сквозь стены. Эндрю выключает радио — звук сразу сменяется натянутой тишиной — и сидит в машине несколько долгих, тягучих минут, просто наблюдая за мелькающими тенями, размытыми тонкими шторами, за смутным движением в освещенных золотистым светом проемах окон, медленно впитывая атмосферу пока еще чужого, но такого знакомого праздника. Он знает, что приехал раньше времени — отчасти чтобы просто поздороваться наедине, без толпы студентов, отчасти чтобы помочь Эбби накрыть на стол, как он делал это раньше. Но все же, вместо того чтобы сразу выйти, он совершает шуршащий, громкий въезд по гравийной подъездной дорожке, занимает удобное место рядом со старым, облезлым пикапом Ваймака и на мгновение замирает, просто наблюдая, уставившись в освещенные окна словно настоящий маньяк — какая ирония. Он знает, что уже замечен теми, кто находится внутри — свет в окнах на мгновение замирает, тени перестают двигаться, будто кто-то только что отдернул занавеску и так же быстро ее отпустил. Но он все равно дает себе минуту или несколько, чтобы прижаться лбом к прохладной поверхности руля, ощутить под кожей легкую вибрацию остывающего двигателя и просто подышать, глубоко и медленно, пытаясь поймать тот ритм, что позволит ему переступить порог этого дома без привычной внутренней тяжести. Чертовски жаль, что Би сегодня не смогла приехать — ее отсутствие ощущается как незаполненная пустота в предстоящем вечере, — но, может быть, он увидится с ней в августе. Лето в самом разгаре, дневной зной еще висит в воздухе густым маревом, но вечер неумолимо берет свое — на смену палящему солнцу приходят длинные, мягкие сумерки, а горячий воздух сменяется прохладным ветром, что несет с собой запахи пыли, нагретой за день асфальтовой крошки и скошенной где-то поблизости травы. Небо — голубое и белое, золотистое по краям горизонта, — окрашивает все вокруг в молочно-пастельные тона, словно кто-то размыл по краям картины крупинки соли для ванн, создавая эффект легкой, почти незаметной дымки. Эндрю делает последний глубокий вдох, чувствуя знакомый химический запах освежителя воздуха в машине — аромат карамели и чего-то еще, искусственного и неуловимого, — и отрывается от руля. Он тянется на задние сиденья, его пальцы нащупывают ручку бумажного пакета с тем, что он привез на встречу, и наконец выходит наружу, ощущая, как вечерний воздух обволакивает его кожу легкой прохладой. Он не стучит, когда заходит в дом — он не делал этого ни разу за все пять лет своего обучения здесь и не собирается начинать сейчас, нарушая традицию. Он разувается на пороге, его пальцы привычно расшнуровывают ботинки, поправляет повязки на предплечьях — немного нервно, — и проходит на кухню, туда, откуда доносятся приглушенные голоса и звуки готовки. Воздух на кухне густой и тяжелый — он висит плотным, почти осязаемым облаком, насыщенный ароматами еды, которая всегда получается невероятно вкусной, потому что готовит Эбби, — запахи приправ, подрумянившегося мяса и густого томатного соуса, томящегося на медленном огне, смешиваются в сложный, многослойный и по-настоящему теплый букет, который обволакивает все вокруг, проникает в одежду и волосы, становится частью атмосферы. Кондиционер, работающий где-то в глубине дома, издает ровный, монотонный гул, но он явно проигрывает битву с жаром, что исходит от плиты и духовки — волны тепла поднимаются от варочных панелей, дрожат в воздухе над кастрюлями, создавая свой собственный микроклимат, однако это не кажется душным или удушающим — просто жарковато, по-домашнему уютно и комфортно, как в те давние времена, когда он проводил здесь целые летние месяцы, возвращаясь из университета и находя в этом доме пристанище. Он из прошлого никогда не поверил бы в то, насколько ностальгическим, почти щемящим может быть это возвращение, как сильно знакомые запахи и ощущения способны растревожить давно похороненные воспоминания, даже с его памятью. Свет на кухне включен на полную мощность — несколько матовых плафонов под потолком заливают все вокруг теплым, желтоватым, почти медовым сиянием, — и Эндрю приходится на мгновение прищуриться: его зрачки сужаются, не готовые к такому контрасту после полумрака в коридоре, прежде чем его глаза медленно адаптируются к новому уровню освещенности, и он, наконец, может как следует разглядеть людей, находящихся в комнате. — Миньярд, — произносит Дэвид сразу же, как только Эндрю переступает порог кухни, его голос звучит ровно и немного устало, но в нем слышны знакомые нотки. — Надеюсь, ты приехал чтобы помочь. Ваймак ни капли не изменился — вот что Эндрю понимает сразу же, только услышав его голос, этот низкий, слегка хрипловатый тембр, сохранивший ту же самую интонацию, то же сочетание усталой иронии и скрытой твердости. Но на самом деле это ложь, конечно, мгновенный самообман, попытка сознания схватить за знакомое в череде постоянных перемен. Естественно, Дэвид с возрастом изменился — с тех пор, как Эндрю было восемнадцать, когда Ваймак впервые пришел к нему в школу с тремя увесистыми контрактами и предложением, которое невозможно было отклонить, у него значительно прибавилось морщин вокруг глаз — глубоких, лучистых, прочерченных не столько годами, сколько постоянным напряжением, отчасти созданным из-за самого Эндрю. А с тех пор, как Эндрю выпустился и уехал, к этому рисунку на лице добавились тонкие, но заметные полоски седых прядей у висков и на лбу — серебристые нити, вплетенные в темные волосы. И всё же, все эти внешние метки времени не меняют сути, не меняют того, каким человеком Дэвид был и остается — тем, кто смотрит на мир с одинаковой, не меркнущей верой во что-то, что Эндрю не до конца понимает; тем, чье присутствие ощущается в комнате как незримая, но прочная ось, вокруг которой все уверенно вращается. — Ага, — отвечает Эндрю, мельком пробежавшись глазами по кухне и сразу двигаясь к столешницам, чтобы поставить пакет с привезенными подарками, — Только если Эбби сочтет меня полезным. — Ну, — говорит Эбби, оборачиваясь от раковины, где вода все еще бежит тонкой струйкой, и торопливо вытирая руки о висящее на крючке полотенце с выцветшим узором, она делает несколько шагов к Эндрю, медленно протягивая руку к его плечу осторожным движением, позволяя Эндрю увидеть и отодвинуться, если нужно, но он позволяет ее руке упасть, чувствуя мягкое сжатие тонких пальцев, — Ты всегда хорошо разбирался с посудой, Эндрю, но я найду тебе еще задачу. Эндрю фыркает в ответ — короткий, почти беззвучный выдох, — вглядываясь в ее лицо, скользя взглядом по знакомым чертам и отмечая изменившиеся за эти годы детали — новые, мелкие морщинки у уголков губ, чуть более уставший, но все такой же живой взгляд, — и Эбби широко улыбается ему, ее глаза сужаются, и она еще раз, чуть сильнее, сжимает его руку на плече, прежде чем отпустить. — Рада тебя видеть, — говорит она немного тише, так, что слова предназначены только ему, и Эндрю кивает в ответ, чувствуя, как невольное напряжение, сковавшее его с момента въезда в город, понемногу отпускает, растворяясь в тепле кухни и этом знакомом жесте. Ваймак встает со своего места у стола — стул с глухим скрипом отодвигается по полу, — откладывая кухонные ножницы с зелеными остатками петрушки на лезвиях — ему, судя по всему, было доверено резать зелень в маленькую керамическую тарелку, что, впрочем, было очевидной стратегической ошибкой, учитывая, что добрая половина теперь рассыпана вокруг на столешнице, образуя хаотичный зеленый ковер. Но, может, это просто способ дать Ваймаку возможность чувствовать себя полезным — разве Эндрю мог знать наверняка? Эбби отходит, убирая свою ладонь как раз в тот момент, когда Ваймак приближается, и тяжело хлопает Эндрю по плечу — точно туда же, где только что лежала рука Эбби, хотя совсем не так осторожно. — Хорошо доехал? — спрашивает Ваймак так, будто действительно ждет развернутого ответа, но Эндрю лишь скептически приподнимает бровь, оставляя вопрос висеть в воздухе, и Ваймак тихо хмыкает, качая головой. — Конечно, — бормочет он, отворачиваясь к столешнице, — На что я надеялся. Дэвид тянется к пакету с припасами, который Эндрю принес, и Эндрю позволяет себе на мгновение отвлечься на третьего человека в комнате — на парня, сидящего за обеденным столом в углу, который полностью игнорирует появление Эндрю, с почти болезненной концентрацией сосредоточившись на чистке чеснока крохотным ножичком. Парень нелюдим — его поза закрытая, сгорбленная, плечи напряжены и подняты к ушам, — очевидно, один из новых лисов, которых Ваймак продолжает собирать вокруг себя, давая им кров и чувство безопасности. На нем серая, выцветшая толстовка с длинными рукавами, несмотря на устоявшуюся жару — ткань плотная, поношенная, скрывающая очертания тела. Он зыркает на Эндрю из-под опущенных ресниц, когда тот смотрит на него достаточно долго — этот взгляд быстрый, острый, как укол, — но, вместо того чтобы отвести взгляд, как Эндрю ожидает, парень медленно, почти преувеличенно лениво приподнимает брови и смотрит исподлобья, его светлые глаза сверкают в ярком свете кухонных ламп, будто бросая безмолвный, но совершенно отчетливый вызов, настойчиво предлагая спросить, кто он такой, чего Эндрю, естественно, не делает — он давно вышел из того возраста, когда чувствовал необходимость знать каждого в комнате, — но он позволяет себе рассмотреть лицо незнакомца подробнее, изучая его с холодной, аналитической тщательностью. Парню на вид больше восемнадцати, может быть, около двадцати — граница между юношей и взрослым здесь еще не прочерчена окончательно, — его волосы глубокого каштанового оттенка, отливающие теплой медью при попадании на свет, а лицо — скулы, подбородок, линия лба — и узловатые, нервные пальцы, продолжающие механически чистить чеснок, испещрены шрамами — длинными и тонкими, как от лезвия, круглыми, словно от ожогов, и вытянутыми, неровными, будто плохо зажившими рваными ранами, оставшимися без должного ухода. О. Мысль щелкает в сознании Эндрю, словно деталь механизма. Нил Джостен, понимает он, мысленно сверяя живое лицо перед собой с размытыми фотографиями из статей полуторагодовой давности — теми самыми, что он в свое время коротко просматривал по долгу службы, не предполагая, что когда-нибудь увидит этого человека на кухне у Ваймака, в эпицентре домашнего спокойствия. Достаточно печальная история, чтобы попасть под крыло тренера, очевидно. — Нил, — говорит Ваймак из-за спины Эндрю, вытаскивая два невысоких стакана, — ты пьешь? Нил в ответ отвлекается от своего пристального изучения Эндрю — его взгляд, холодный и оценивающий, в последний раз скользит по чертам лица, фиксируя детали с почти клинической точностью, — и затем медленно, нехотя переводит взгляд за его плечо, туда, где стоит Ваймак, коротко и резко качая головой в отрицательном жесте, прежде чем вернуться к своему чесноку, будто внезапно присутствие Эндрю перестало представлять для него малейший интерес — или будто он получил всю необходимую информацию и теперь отключает внимание. Эндрю тоже отвлекается от своего осмотра и поворачивается к Ваймаку, который щурится, пытаясь прочитать мелкую, изысканную надпись на этикетке бутылки виски, которую привез Эндрю. Эндрю подходит к кухонной столешнице, опирается бедрами о деревянный край, скрещивает руки на груди и наблюдает, как Ваймак мучительно вглядывается в бутылку, морща лоб. Такой старик. — Хороший, — хрипло комментирует Эндрю, следя за его тщетными усилиями, — если, конечно, твои вкусы не изменились. Ваймак хмыкает — этот звук представляет собой причудливую смесь скепсиса и молчаливого одобрения, — и наконец перестает мучить свое зрение, решительно захватывая бутылку и наполняя два стакана щедрой порцией янтарной жидкости как раз в тот момент, когда к ним поворачивается Эбби, громко и выразительно цокая языком при виде алкоголя и немедленно находя им задания — нарезать хлеб, расставить тарелки, принести салфетки, что угодно, лишь бы не дать им начать пить до ужина. Эндрю краем глаза замечает, как Нил — говнюк — злорадно ухмыляется со своего места, уголок его рта дергается в насмешливой гримасе, но он удерживается от вслух произнесенных комментариев. После этого вечер быстро набирает обороты, постепенно погружаясь в череду коротких, отрывистых обсуждений, которые мечутся между тем, что изменилось за время отсутствия Эндрю, и тем, как идут дела у Ваймака и Эбби. Эндрю узнает, что Дэн стала официальным помощником Дэвида в прошлом году, сразу после своего выпуска, и теперь именно она отвечает за то, чтобы встречать и сопровождать всех новых лисов — от вокзала до этого самого дома. Дэн всегда была неприкрытой любимицей Ваймака — первая девушка-капитан в истории Лисов, она поступила как раз с появлением Кевина на втором курсе Эндрю и возглавила команду в следующем году после их громкой победы над Воронами — не без сложностей, конечно, учитывая, сколько проблем и внимания обрушилось на их головы после того триумфа, но она справилась — так или иначе, как всегда справлялась. Эндрю в свою очередь рассказывает, как дела у Аарона — потому что Ваймак ворчит о том, что никто из близнецов не соизволил позвонить ему хоть раз за последние полгода, — так что Эндрю, не пытаясь оправдать ни себя, ни брата, кратко пересказывает новости о его медицинской школе и ловко уводит разговор от темы собственной работы — в конце концов, именно из-за проблем с ней он сейчас здесь, так что Дэвид в любом случае в курсе главного. Как раз когда Эндрю заканчивает свой сжатый отчет об Аароне, он слышит характерный, шуршащий звук гравия под колесами подъезжающей машины за окном и поднимает глаза, отрываясь от неторопливого раскладывания овощной нарезки по керамическим тарелкам. Он позволяет Нилу — который все это время сидел в углу, притворяясь невидимкой, но при этом нагло грел уши и впитывал каждое слово, — украсть еще один кусочек болгарского перца с края тарелки, прежде чем окончательно убрать ее из зоны его досягаемости и занять стратегическое место поближе к выходу из кухни. Шум в коридоре нарастает стремительно и неумолимо — сначала это приглушенный гул нескольких перекрывающих друг друга голосов, затем резкий скрип открывающейся входной двери, и наконец тяжелый, беспорядочный топот множества ног по деревянному полу прихожей — и Эндрю чувствует, как знакомое напряжение сковывает ему плечи, сжимая мышцы вдоль позвоночника тугой, невидимой пружиной. Он медленно, почти лениво оборачивается, садясь полубоком на своем стуле, и наблюдает, как дверной проем кухни начинает наполняться движением, тенями и звуками. Первой врывается в кухню Дэн, и ее появление оказывается таким же стремительным и безоговорочно уверенным, как удар клюшки по мячу — она входит широким, владеющим пространством шагом, неся с собой тот самый заряд неукротимой, физически ощутимой энергии, что за прошедшие годы не только не иссякла, но, казалось, стала еще плотнее, еще более сконцентрированной и целеустремленной. Ее волосы, когда-то остриженные близко к голове, теперь отрасли и были собраны в короткий, но пышный кудрявый хвост, и темные, вьющиеся пряди выбивались на висках и на затылке живыми, непослушными спиральками. Впрочем, это было единственным заметным отличием в ее иначе совершенно неизменном образе — та же спортивная осанка, тот же прямой, открытый взгляд. Эндрю молча наблюдал, как она сначала крепко обняла Эбби, зарывшись лицом в ее плечо на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость, а затем обернулась к Ваймаку, и ее лицо озарила широкая, беззастенчиво открытая улыбка, которую Эндрю помнил еще со времен ее первого курса — улыбка, в которой безошибочно читалось безмерное уважение и какая-то почти детская, чистая радость. Она что-то сказала Дэвиду, слишком тихо, чтобы Эндрю разобрал слова сквозь общий гам, но Ваймак хрипло рассмеялся и коротко цокнул языком, а Дэн в ответ залилась своим звонким, заразительным смехом. Краем глаза Эндрю фиксирует мгновенную, почти пугающую перемену в Ниле — тот, секунду назад наблюдавший за происходящим с холодным, отстраненно-аналитическим интересом, теперь буквально стер любое выражение со своего лица. Все черты стали гладкими, пустыми, маскообразными, взгляд потух и ушел куда-то глубоко внутрь, словно выключился. Он отодвинулся глубже в свой угол, приняв на первый взгляд расслабленную, почти небрежную позу, но Эндрю, знавший толк в таких вещах, видел, как напряглись мышцы его плеч, как пальцы одной руки сжались на столе, как поза сдвинулась от того, что ступни уперлись в пол, готовые в любой момент оттолкнуться и сорваться с места, исчезнуть. Всё ещё беглец. За Дэн потянулась и остальная группа — живой, шумный поток молодости и энергии — блондинка в вызывающе короткой юбке, чей высокий, пронзительный голос звенел громче и настойчивее всех, заглушая общий гул, парень со стрижкой «полубокс» с осанкой закоренелого школьного задиры, и еще один, не уступающий в громкости блондинке, смуглый, с довольным, хитрым выражением на округлом лице, которое на несколько долгих мгновений ужас как напоминает Эндрю Ники. Эндрю следует чаще звонить своему кузену. Последующие несколько минут превращаются в хаотичный, почти неконтролируемый водоворот громких приветствий, шумных объятий и всеобщего перекрикивания — слова накладываются друг на друга, теряют смысл, превращаются в сплошной фон. Кухня, и без того небольшая, тесная от мебели и людей, все сильнее гудела и вибрировала, как растревоженный гигантский улей, готовый вот-вот взорваться роем. Когда первая волна суматохи наконец улеглась и все начали рассаживаться за столом, Эндрю с неохотой обнаружил, что его зажали между Дэн и Ваймаком, что не так уж и плохо, но теперь он оказывается в эпицентре бури, в точке, которую обычно старался избегать. — Миньярд, — кивнула ему Дэн, отодвигая свой стул с характерным скрежетом по полу. — Уайлдс, — парировал Эндрю, вкладывая в произнесение ее фамилии всю свою привычную, отработанную до автоматизма сухость и отстраненность. Она ухмыляется в ответ — уголки ее губ задорно поднялись, — ее темные, живые глаза блеснули озорным, почти дерзким огоньком. — Рада тебя видеть, — искренне говорит Дэн, склоняясь чуть ближе, — Честно говоря, не думала, что ты когда-нибудь вернешься. — Ага, — коротко, без эмоций бросает он, опуская взгляд на свою пустую тарелку. — Я тоже. Места за столом катастрофически не хватало — локти сталкивались, стулья тесно прижимались друг к другу, — и единственным спасением от полной давки становится то, что блондинка — Эллисон, как он успел понять из обрывков диалогов — устроилась практически на коленях у парня-полубокса. Тот, в свою очередь, сидит по соседству с Нилом, и Эндрю наблюдает, как буквально каждый мускул в теле Джостена напрягается, застывает в протесте против такого близкого, шумного, физически нежеланного соседства. Нил вжимается в спинку своего стула, стараясь создать хоть несколько миллиметров драгоценной дистанции, бедняга. Когда, наконец, все расселись по местам и тарелки с едой начали свое движение по кругу, начался долгожданный ужин. Для Эндрю этот момент стал тихим, внутренним сигналом, разрешением на передышку, так что он протянул руку к своему стакану с виски — тому самому, что Ваймак налил ему еще до прихода всех и не предложил больше никому, — и сделал первый обжигающий глоток. Огонь медленно, почти ласково распространился по груди, мягко притупляя острые углы реальности, сглаживая шероховатости звуков и снимая часть напряжения с плеч, и только после этого — только когда алкоголь начал свою неспешную работу — Эндрю принялся за еду, ради которой и приехал. Он методично разрезал мясной рулет на маленькие, идеально ровные кусочки, автоматически уворачиваясь от неосторожных, широких взмахов локтя Дэн, которая активно жестикулировала, увлеченно рассказывая какую-то историю Ваймаку и Эбби, и старательно игнорировал нарастающий дискомфорт от тепла окружающих его тел. Мысль о пачке сигарет, лежащей в заднем кармане его джинсов, становилась все навязчивее с каждой минутой — она звучала в сознании настойчивым, ритмичным позывом, обещая спасительный глоток никотина и несколько минут уединения на свежем воздухе. Эндрю отодвигает свою тарелку — она почти пуста, если не считать нескольких аккуратно собранных в сторону крошек и капли соуса, — и коротко, почти незаметно кивает в ответ Эбби на ее немой вопрос, заданный взглядом — было ли вкусно. Эбби улыбается ему в ответ — ее улыбка теплая, лучистая, с мелкими морщинками у глаз, — и затем наклоняется чуть ближе, заговорщически понижая голос, чтобы сообщить ему одному, что позже, к чаю, будет шоколадный торт — его любимый, тот самый, по старому рецепту с вишневой прослойкой. И Эндрю чувствует, как в его груди, под ребрами, возникает странное, почти забытое тепло — не от виски, а от чего-то другого, более глубокого и тихого. Вскоре Эбби поднимается со своего места — ее движение служит тихим сигналом для всех, — и начинает собирать пустые тарелки, выстраивая их в неустойчивую башню у себя на согнутой руке. Дэн тут же вскакивает ей помочь — ее реакция почти рефлекторная, отработанная за годы совместных трапез, — а Ваймак, с неохотным, громким вздохом, выражающим всю глубину его мнимого страдания, медленно поднимается и нехотя следует за ними к раковине. На какое-то время — короткое, но драгоценное — Эндрю остается в одиночестве на своем конце стола, в образовавшемся вакууме. Не задумываясь, почти на автомате, он тянется к стоящей в центре бутылке, обхватывает ее прохладное стекло пальцами и наполняет свой стакан, а затем и стакан Ваймака, стоявший нетронутым рядом, новой порцией янтарной, тягучей жидкости — жестокой милостью для человека, который сейчас моет посуду. Эндрю остается сидеть за столом, зажатый в самом эпицентре разгорающегося студенческого хаоса — смех становится громче, жесты размашистее, анекдоты все небрежнее, — в то время как Ваймак и Эбби отдалились к раковине, их тихое, деловое бормотание о том, что куда поставить, тонет в общем, нарастающем гуле. Он откидывается на спинке стула, отодвигаясь на несколько сантиметров, создавая иллюзию дистанции, и принимается методично, с почти медитативной сосредоточенностью, разрывать свою бумажную салфетку на длинные, идеально ровные белые полоски. Это простой, тактильный якорь — ритмичное движение пальцев, шелест тонкой бумаги, — помогающий мысленно отгородиться от скачущих, непоследовательных тем разговора, которые проносятся мимо него, как обрывки радиопередач — от графика тренировок и предстоящих матчей до бытовых проблем и новостей — Нил временно, до решения каких-то своих дел, живет у Дэвида, остальные ночуют сегодня у Эбби, потому что в общежитии шумно. Билл, этот шумный, громкоголосый эпицентр всеобщего внимания, генерирует вокруг себя слишком много децибел, жестов и энергии. Эндрю просто выключает его в своем восприятии, как выключают фоновый шум уличного движения за окном, — голос Билла становится не более чем назойливым, монотонным гулом, лишенным слов и какого бы то ни было смысла. Поскольку Эндрю мысленно отфильтровал Билла, отнеся его шумное присутствие к категории фонового гула, он пропустил мимо ушей первый, заданный Биллом вопрос. Но он не мог не уловить тихое, растерянное, почти машинальное — Что? — вырвавшееся у Нила. Оно прозвучало негромко, но отчетливо, как щелчок выключателя в наступившей тишине, и этот звук привлек его рассеянное, погруженное в себя внимание. — Пойдешь ли ты искать себе девчонку на посвящении? — с преувеличенным, почти карикатурным терпением повторил Билл, растягивая слова и глядя на Нила с притворным участием. — Или, может, качаешься в другую сторону? Тогда скажи мне прямо, не заставляй меня мучиться в догадках. Нил замер и посмотрел на него широко раскрытыми глазами, словно олень в свете фар. В его скованной позе читалась не столько злость или раздражение, сколько полная, абсолютная когнитивная перегрузка, как будто его мозг отказывался обрабатывать услышанные слова, воспринимая их как бессмысленный набор звуков. Нил, к легкому удивлению Эндрю, медленно перевел на него взгляд — взгляд был не умоляющим, не ищущим защиты, а скорее холодно-аналитическим, будто он искал в его, Эндрю, реакции какую-то подсказку, алгоритм действий в этой внезапно возникшей абсурдной ситуации. Эндрю лишь едва заметно пожал одним плечом, демонстрируя полное, абсолютное безразличие к происходящему — за это ему не доплачивают. Ну, не найдя в его лице ни поддержки, ни осуждения, так же бесстрастно Нил переводит взгляд на Эллисон, которая смотрит на него с нескрываемым любопытством, словно наблюдает за интересным экспериментом. — Он хочет знать, с кем ты трахаешься, милый, — прояснила она со сладкой, ядовитой улыбкой, играя прядью своих светлых волос. — Ему любопытно, есть ли у него шанс. Билл цокнул языком и самодовольно ухмыльнулся, не пытаясь отрицать очевидное. Сет что-то раздраженно, невнятно пробормотал себе под нос, на что Эллисон хлопнула его по руке, заставляя замолчать. А Нил продолжал смотреть на Билла так, словно у того на плечах неожиданно начала расти вторая голова. — Какое это имеет значение? — спросил Нил немного слишком резко, обрывисто и холодно, совсем не так безразлично, как весь вечер до этого. — Ну-у, — потянул Билл, с шумом опершись локтями о стол и наклонившись вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию между ними. — Если девчонки тебе не интересны, то я, например, мог бы предложить... — Ты бы мог? — отрезал Нил, резко приподняв бровь. Он шумно выдохнул, словно успокаивая себя, разгоняя напряжение в воздухе, — Я не интересуюсь людьми в таком плане. — Отрезал Нил. — Какая потеря, — с ярким, театральным сожалением покачал головой Билл. — С таким-то лицом... И тогда Нил встает — движение резкое, отрывистое, словно кто-то отпустил сжатые пружины внутри механизма — стул с громким скрежетом отъехал назад. — Я пришел сюда играть в экси, а не обсуждать мое лицо, Билл, — произнес он, тоже наклонившись над столом, но его поза была не заигрывающей, как у Билла, а откровенно, демонстративно угрожающей. Он тихо, но настойчиво простучал костяшками пальцев по деревянной столешнице, привлекая внимание Билла к каждому произнесенному слову. — Нет никаких шансов. Ни у тебя, ни у кого-либо еще. Сказав это, он резко выпрямился и, не глядя ни на кого, прошел к выходу. Он резко, почти по-призрачному миновал Эндрю и прошел мимо Дэн, которая как раз возвращалась к столу с подносом чистых стаканов. Дэн удивленно моргнула вслед удаляющейся спине Нила, прежде чем ее взгляд, тяжелый, оценивающий и мгновенно протрезвевший, медленно обвел оставшихся за столом — Билла, Эллисон, Сета. — Ну и, — начала она, и в ее низком, обычно спокойном голосе зазвучали отчетливые, стальные нотки капитана, не терпящего возражений, — какого черта вы тут успели натворить за те пять минут, пока меня не было? Откровенно говоря, никто из Лисов не выглядел ни пристыженным, ни раскаявшимся. Билл лишь развел руками и пожал плечами, с преувеличенным вниманием принявшись жевать последний кусок еды, чтобы иметь веское оправдание для молчания. Эллисон с внезапным интересом принялась изучать собственный безупречный маникюр. Сет громко, вызывающе фыркнул. — Этот пидор напугал твоего новенького хрупкого.. — Сет! — голос Дэн прозвучал как удар хлыста, перебивая его в тот же миг, когда Эллисон громко цокнула, отодвигаясь от Сета, как от прокаженного, а Билл резко повернулся к нему с возгласом «Эй!». Но Дэн уже властным жестом остановила Билла, вся ее сфокусированная ярость была теперь направлена исключительно на полубокса. — Что мы говорили об использовании этих слов? — Но... — начал Сет, вскипая, его лицо и шея мгновенно залились густой, багровой краской. — Если ты вообще способен удерживать информацию в своей голове дольше одного дня, — продолжила Дэн, не давая ему договорить и вкладывая в каждое слово лед и сталь, — то ты должен помнить, Сет, что мы не приветствуем такое отношение в нашей команде, и если ты хочешь остаться в ее составе.. Эндрю, если быть честным, уже устал от этого нарастающего шума, от всей этой показной, бестолковой суеты. Хочет Дэн того или нет, но Лисы всегда были и останутся деструктивной, хаотичной командой по своей сути — ее милые, старательные воспитательные беседы и попытки установить правила вряд ли перекроют годами, если не поколениями, формировавшиеся грубые инстинкты такого человека, как Сет, к примеру, а Эндрю не собирался сидеть и терпеливо слушать эти нравоучительные лекции, к которым он не имел никакого отношения уже очень и очень давно. Поэтому он плавно поднимается посреди ее пламенного, полного праведного гнева монолога и, не сказав ни слова, просто разворачивается и выходит из кухни, чувствуя на своей спине ее короткий, растерянный взгляд, прежде чем тирада возобновляется. Он движется по коридору медленно, ориентируясь по памяти, его шаги едва ли слышны на скрипучем деревянном полу. Стены здесь все еще увешаны старыми фотографиями в простых деревянных рамках — хроника жизни этого дома, этой команды, застывшая во времени. Он проходит мимо их самой известной фотографии — первый состав Лисов, прошедший в финал и победивший в нем, избитые и уставшие, но вырвавшие победу зубами. Он скользит по фото взглядом, но не останавливается. Эндрю предполагает, что если пройти дальше, в комнату Эбби, то наверняка можно найти на полках фотографию и с его выпускного, и ту, где Кевин и Ваймак обнимаются после очередного триумфа. Эндрю не думает, что хочет позволить себе предаваться ностальгии прямо сейчас. Он находит у двери в прихожей пару странных резиновых тапочек сомнительного ядовито-зеленого цвета и натягивает их на носки, после чего выходит на задний двор, в прохладу летнего вечера, где воздух пахнет скошенной травой и влажной землей, и где тишина, наконец, обволакивает его, как плотное, мягкое одеяло. Его пальцы попутно находят в кармане джинсов смятую пачку сигарет и холодный металл зажигалки, как вдруг он улавливает приглушенные, но настойчивые, ритмичные щелчки. Подняв глаза, он замечает Нила чуть дальше, на углу дома, а не на крыльце. Тот стоит, прислонившись спиной к шершавой стене, и бесцельно, почти маниакально крутит в своих иссеченных шрамами пальцах дешевую пластиковую зажигалку, раз за разом высекая короткую, бесполезную вспышку пламени, которая тут же гаснет. Его взгляд скользит то на этот мигающий огонек, то на блестящий в последних багровых лучах заходящего солнца пластик, словно он ищет в этом простом, повторяющемся действии ответ на какой-то сложный вопрос. Его так сильно смутил вопрос об ориентации? Хотя, может быть, Нил просто гомофоб. Воздух снаружи оказывается приятным, освежающим — уже не душным и жарким, как днем, но еще по-летнему теплым, именно таким, как нравится Эндрю. Эндрю спускается с крыльца, продвигаясь к углу, где стоит Нил, но намеренно игнорирует его и поудобнее встает рядом, прислоняясь плечом к косяку, и наконец-то поджигает свою сигарету, делая первый, долгожданный, глубокий вдох. Едкий дым заполняет легкие, вытесняя остаточное напряжение, смывая со слизистой привкус чужих разговоров. Не то чтобы ужин был плох — еда была прекрасна, как всегда, когда за ней стоит Эбби, — но все было бы куда лучше, куда спокойнее, если бы Дэн не приводила с собой всю свою шумную, невоспитанную свору щенков. Хотя, если подумать, Нил не так уж и плох в этой компании. Он, по крайней мере, умеет ценить тишину. Эндрю переводит взгляд на Нила, который упрямо остается на своем месте у стены, но наконец прекращает это навязчивое, нервное щелканье зажигалкой. Нил поднимает голову — движение резкое, словно его дернули за невидимую нить — и ловит его взгляд, их глаза сталкиваются в густеющих, синеватых сумерках, в этом переходном пространстве между днем и ночью. Эндрю молча, медленно приподнимает бровь — жест, полный немого вопроса и сдержанного, отстраненного любопытства, висит в воздухе между ними. Нил выдыхает — резко, с силой, будто пытаясь вытолкнуть из легких все накопившееся за вечер раздражение, всю горечь от нелепого допроса за столом, — откидывается затылком на прохладную, шершавую поверхность кирпичной стены и с почти яростным, отчаянным движением сует зажигалку в глубину кармана своей мешковатой, бесформенной толстовки. Резкое движение оттягивает ткань вниз, на мгновение обнажая тонкую, уязвимую линию его горла — и там, поперек кадыка, лежит длинный, бледный и идеально ровный шрам, будто кто-то угрожал перерезать ему глотку, но, к счастью, по какой-то причине не довел дело до конца. — Забыл свои сигареты, — буркнул Нил глухо, отрывисто, его голос звучит сжато, отвечая на вопрос, который Эндрю не задавал и не собирался задавать, но эти слова все равно выдергивают Эндрю из плавного, ленивого потока его собственных мыслей. Эндрю молча, не меняя своего бесстрастного, отрешенного выражения, протягивает ему через узкое пространство свою полупустую, помятую пачку. Нил смотрит на нее секунду-другую — его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по названию бренда, по фильтрам, — раздумывая, взвешивая необходимость, и затем так же молча, вытаскивает одну уже слегка помятую у фильтра сигарету и, коротким, почти невесомым кивком поблагодарив, прикуривает от своей же, только что убранной зажигалки — пламя вырывается наружу с тихим шипением, и на мгновение — короткое, как один удар сердца, — его свет освещает сеть более мелких шрамов на скулах и напряженную линию челюсти, делая его кожу, и без того густо покрытую веснушками, еще более золотистой, почти бронзовой, а волосы — отливающими рыжим, как расплавленный металл. Это всего лишь короткое мгновение — как только Нил делает первый глубокий, жадный вдох, заставляя вишню сигареты ярко разгореться, — пламя зажигалки гаснет, и этот ослепительный, почти мифический образ растворяется в наступающих сумерках, уступая место реальности. Вид всё равно хорош. Они стоят в тишине какое-то время — может, минуту, может, пять, а может, и все десять — время здесь теряет свою линейность и привычный ход, превращаясь в вязкую, тягучую субстанцию. Эндрю наблюдает краем глаза, как Нил курит — вернее, не курит с наслаждением, а скорее методично вдыхает в сигарету жизнь, когда она гаснет, и затем позволяет ей медленно тлеть, выпуская тонкую, почти невидимую струйку дыма, которая растворяется в прохладном воздухе. Летний вечер висит в воздухе светлым, прозрачным пологом; дневное золото и оранжевые, багровые отсветы на небе медленно, неохотно уступают место глубокой лазури и нежным, ускользающим оттенкам сирени, а ранний, бледный полумесяц уже слабо, но настойчиво светится в проясняющемся, темнеющем небе на востоке. Эндрю выдыхает медленную, плотную струю дыма, пытаясь накрыть ею бледный серп луны — просто чтобы посмотреть, получится ли. Рядом с ним раздается легкое, шелковистое шуршание ткани: Нил медленно сползает по шершавой стене и усаживается на землю, на прохладную, влажную от вечерней росы траву, поджав колени к груди, словно попрошайка в переулке. Его джинсы выглядят так же плачевно, как и толстовка — выцветшие до неопределенного серого оттенка, вытянутые на коленях, с протертыми до белых, хрупких нитей местами, через которые, если присмотреться, проглядывает бледная кожа. Но Нил, похоже, ни капли не смущен этим фактом — он носит эту ветхость как вторую кожу, — так что Эндрю решает проигнорировать это обстоятельство тоже. — Так ты, — внезапно, без предисловий и вступлений нарушает тишину Нил, его голос звучит ровно, плоско, лишенно всяких эмоций, как безжизненный горизонт в пустыне, — кто? — спрашивает он, и этот простой, прямой вопрос повисает в воздухе между ними, вибрируя в вечерней прохладе. Эндрю, неожиданно для самого себя, чувствует, как один уголок его губ непроизвольно подергивается в короткой, сдержанной усмешке. — Эндрю, — тянет он, нарочито медленно растягивая два слога своего имени, будто объясняет что-то очевидное и простое глуповатому ребенку. Нил недоверчиво поднимает глаза, чтобы внимательно, изучающе посмотреть на его лицо, и, увидев там следы насмешливого, едва уловимого оживления, сам тихо фыркает и покачивает головой, коротко, беззвучно ухмыльнувшись. — Просто бывший Лис, — говорит Эндрю, решая не быть трудным, ради разнообразия. — Сегодня приехал навестить старика. Нил рассеянно кивает, принимая этот ответ как данность, как не требующую дальнейших расспросов информацию. — А ты, — говорит Эндрю, переводя на него свой тяжелый, оценивающий взгляд, — почему сбежал? Нил вздрагивает всем телом, словно от внезапного, невидимого толчка, но мгновенно берет себя в руки, маскируя реакцию, и с немым вызовом приподнимает бровь, зеркально повторяя его прежний жест. Эндрю коротко кивает в сторону заветренной двери в дом, откуда доносятся приглушенные голоса и смех. — Я не сбежал, — пробормотал Нил, отводя взгляд в сторону темнеющего сада, где уже начинают просыпаться вечерние тени, и длинные, искаженные силуэты деревьев медленно поглощают остатки дневного света. Эндрю издает низкий, неверящий горловой звук — нечто среднее между покашливанием и сдержанным, почти незаметным смешком, который рождается где-то глубоко в груди и вырывается наружу без его воли. — Ладно, — сдается Нил, его плечи чуть опускаются, словно с них снимают невидимый груз. — Может, и сбежал. Но не так уж далеко. — Он указывает рукой с тлеющей сигаретой на короткое, всего в несколько метров, расстояние, отделяющее его от порога дома, от того места, где продолжается шумная жизнь. — По моим меркам это уже прогресс, поверь мне. — Верю, — согласился Эндрю, и в его голосе нет ни капли иронии, только плоское, нейтральное принятие. Он делает последнюю, глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает легкие, прежде чем бросить окурок на землю и затушить его каблуком с точным, отработанным движением. — И все же, тот парень, — он щелкает пальцами в воздухе, будто подбирает имя, будто он вообще способен что-либо забыть, — Уилл, да? — спрашивает Эндрю, и Нил коротко, беззвучно хихикает, затягиваясь сигаретой, позволяя Эндрю продолжить. — Он ведь не спросил ничего особенного. Эндрю произносит это нарочито легко, почти небрежно, игнорируя фальшь на своем языке, но его взгляд становится пристальным, тяжелым, неумолимым, когда он переводит его на Нила. Тот уже смотрит на него в ответ. Нил раздраженно, с силой выдыхает и дергает рукав своей толстовки, пытаясь натянуть его ниже, скрыть еще сантиметр кожи от посторонних глаз. Угасающий, последний солнечный свет удачно — или неудачно — падает на его руки и колени, и Эндрю снова невольно отмечает про себя шрамы на его костяшках — длинные белесые, как от лезвия, круглые розовые, словно от сигарет или, скорее, сигар, пересекающие суставы и фаланги пальцев. Но он намеренно, усилием воли не задерживает на них взгляд, когда Нил продолжает. — Это не «ничего особенного», — говорит Нил, делая преувеличенные кавычки в воздухе пальцами, от чего сигарета, зажатая между средним и указательным, осыпается серым пеплом на толстовку, на что Нил не обращает никакого внимания, и в его голосе, обычно ровном и бесстрастном, слышится усталая, выжженная дотла горечь. — Когда все и без того лезут в твою жизнь два года подряд, без перерыва, любое такое.. — Нил снова делает неопределенный жест в воздухе, словно обобщая, — ..любое, даже самое маленькое вторжение становится последней каплей, понимаешь? — Он замолкает на мгновение, его взгляд блуждает где-то вдали, в прошлом или в будущем, затем он добавляет тише, почти шепотом, так, что слова едва долетают до Эндрю: — К тому же, я ответил честно. Значит, не качается? Эндрю подумал, что, наверное, должен сказать что-то полезное — правильное, назидательное, взрослое. Наставить на путь истинный, дать совет, поделиться опытом. В конце концов, через месяц его прямой, официальной обязанностью будет учить таких же студентов, как Нил, и, вероятно, он должен уметь налаживать с ними контакт, находить общий язык, но, несмотря на это, мысль застревает у него в горле, тяжелая и бесформенная, так и не собравшись в звуки, слова и предложения. Бесполезно. Он смотрит на Нила — на его сжатые плечи, на шрамы, на упрямый подбородок — и понимает, почему Нилу понадобилось пространство, почему таким людям, как они, бывает необходимо место, чтобы просто дышать. Ему нечего было предложить, никакого утешения или мудрого наставления — он не был уверен в том, что вообще далеко ушел от Нила. Эндрю прекрасно представлял, каково это — иметь свою историю, которая никогда не будет принадлежать только тебе, вытащенную на всеобщее обозрение, разобранную по косточкам под лупой прессы, следователей и таких же аналитиков, как он сам. Любое слово сейчас будет звучать фальшиво или, что еще хуже, как жалость, так что он промолчал. — Эй, — позвал Эндрю, туша о шершавую стену свой бычок, оставляя на кирпиче темный след. — Я могу отвезти тебя к Ваймаку. Нил склонил голову набок — точное, стремительное движение, точно любопытная, настороженная птица, уловившая незнакомый звук. — Если не хочешь возвращаться к ним прямо сейчас, — уточнил Эндрю, кивая в сторону дома, откуда доносился приглушенный гул вечеринки. Нил смотрел на него долгую, тягучую секунду, будто Эндрю был странным и сложным экспонатом в музее, который нужно тщательно изучить, прежде чем сделать вывод. Затем он издал неразборчивый, горловой звук — не то согласие, не то отказ — и поднялся, отряхивая джинсы от прилипших травинок и земли. Его глаза, блестевшие в последних отблесках заката, казались прозрачными, как чистейший лед на горном озере, и такими же холодными. — Нет, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала решимость, смешанная с усталостью. — Спасибо, Эндрю. Но мне предстоит целый год с этими придурками. — Он мотнул головой в сторону дома, в сторону шума и чужих голосов. — Думаю, мне придется научиться справляться с ними — или они научатся справляться со мной. Эндрю принял отказ как данность и просто коротко кивнул, принимая его решение как окончательное. Нил в ответ так же кивнул Эндрю — жест был резким, немного механическим — и неловко помахал ладонью с растопыренными пальцами, после чего резко развернулся и направился обратно в дом, его силуэт растворился в прямоугольнике освещенной двери. Эндрю еще пару раз щелкнул зажигалкой — огонь вспыхивал и гас, освещая его пальцы, но передумал закуривать снова, чувствуя, что уже исчерпал свою потребность в никотине, и медленно пошел следом. Ужин постепенно стих, естественным образом трансформировавшись в новую, более хаотичную фазу вечера: Лисы устроили ожесточенную, полную азарта и предательств войну в «Монополию» прямо на полу гостиной, разбросав деньги и карточки по ковру. Ваймак и Дэн о чем-то тихо беседовали за кухонным столом, попивая виски — их голоса сливались в ровный, приглушенный гул. Эндрю забрал свою порцию — его стакан все еще стоял на прежнем месте — и присоединился к ним, не вступая активно в разговор, но и не уходя, просто заняв место рядом и слушая обрывки фраз, наблюдая, как последняя полоска солнца окончательно скрывается за горизонтом, уступая место бархатной синеве ночи. Когда он допил, почувствовав легкое тепло, разливающееся по телу, то решил быть полезным и отнес свой стакан и несколько оставленных на столе тарелок к раковине, аккуратно сложил их и залил горячей водой, чтобы потом их было легче отмыть кому-нибудь другому. Эндрю попрощался с Ваймаком и Дэн, затем нашел Эбби, которая вызвалась вести игру в Монополию, устроившись в своем любимом глубоком кресле с высокой спинкой, и попрощался с ней, мягко сжав ее предплечье, лежавшее на подлокотнике, позволив ей в ответ похлопать себя по ладони. Когда он направляется к выходу, его взгляд падает на его же собственный бумажный пакет, который он принес с подарками. Пакет стоит у двери на низкой подставке для обуви, но теперь кажется странно полнее, тяжелее, чем он его принес. Эндрю наклоняется, заглядывает внутрь и видит несколько аккуратно составленных друг на друга пластиковых контейнеров с прозрачными крышками. Сверху, отдельно, лежит тот самый шоколадный торт с темной вишневой прослойкой, который она обещала ему еще на кухне — он аккуратно упакован и тщательно перевязан тонкой плетеной веревкой. Он поднимает голову и встречается с Эбби взглядом через всю комнату — через хаос игры, через спорящих Лисов, разбросавших карточки по полу, — а она, не прерывая своего объяснения правил Сету, который смотрит на нее с преувеличенной серьезностью, просто коротко, почти незаметно кивает ему, и в уголках ее глаз собираются лучики теплых, мелких морщинок. Эндрю бы солгал, если бы не признал, что это простое, тихое проявление заботы от Эбби, повторяющееся годами с упрямым постоянством, и сейчас, спустя столько времени, все так же шевелит что-то глубоко внутри него, заставляет какой-то давно онемевший мускул около сердца сжаться коротко и тепло. Краем глаза он замечает Нила — тот сидит на самом краю дивана, в стороне от всеобщего веселья, уткнувшись в экран своего телефона, где, судя по звуку, шла трансляция какого-то матча по экси — свет экрана освещает его сосредоточенное лицо переливами светотени. Эндрю не стал прощаться с ним отдельно, не захотел привлекать к нему лишнее внимание, но Нил, словно почувствовав его взгляд на себе, поднимает глаза как раз перед тем, как Эндрю поворачивается к выходу. Он не кивает, не улыбается, но медленно, осознанно моргает, точно кот, передающий сообщение на своем собственном языке. И Эндрю, задержавшись на секунду в дверном проеме, так же моргает в ответ. Как только дверь закрывается, Эндрю быстро спускается с крыльца и заводит машину — ключ поворачивается в замке зажигания с глухим щелчком, и двигатель отзывается ровным, низким, мощным урчанием, которое вибрирует через руль и сиденье, наполняя салон знакомым механическим гулом. Он еще несколько долгих секунд сидит в полной, почти гнетущей тишине салона — если не считать этого ровного рокота мотора, — его руки лежат на руле, а взгляд неподвижно устремлен на освещенные, теплые, золотые окна дома Эбби. За этими стеклами кипит жизнь, которая кажется такой далекой от него, отделенной не только стеной, но и годами, опытом, внутренним выбором, и все же она каким-то странным, необъяснимым образом теперь снова становится частью его реальности, вплетается в ткань его личного ландшафта, как река, которая когда-то изменила русло, но теперь снова вернулась к своему старому берегу. Наконец он плавно, почти бесшумно трогается с места — машина катится по гравийной дорожке, издавая под колесами характерный хруст, — и направляется в сторону безликих, темных многоэтажек, вырисовывающихся на горизонте мрачными силуэтами — в сторону своей новой, пока еще пустой и безмолвной квартиры. Интересно, пересечётся ли он еще с Нилом? Может быть, стоило узнать, какой курс он выбрал.