Декабрь в отпечатках наших рук

Август пришел в Пальметто незаметно — не столько как смена декораций, сколько как медленное, неумолимое загустение того же самого воздуха, той же самой духоты, которая висела здесь еще с июля. Нил не придавал значения смене цифр в календаре — по крайней мере, пока эти цифры не начинали диктовать перемены в расписании его тренировок, потому что всё остальное было просто шумом, который Нил мог игнорировать. Сейчас он бежит по утренней улице — еще едва ли есть пять часов утра, серое предрассветное время, когда ночь уже не была ночью, но и день еще не осмеливался начаться. Он сдался в своих попытках уснуть пол часа назад, встав с дивана после того, как просто лежать стало невозможно — тело требовало движения, а голова, затянутая привычным густым туманом, нуждалась в прочистке. Бег перед утренней командной тренировкой был привычным методом справляться еще до того, как он оказался здесь и ни жизнь в безопасной квартире тренера вот уже несколько месяцев, ни предстоящий сегодня переезд в общежитие не смогли бы покуситься на это. Ноги отмеряли асфальт под кроссовками ровным, монотонным стуком, дыхание вырывалось наружу сдавленным свистом в почти неподвижном, влажном воздухе. Город спал, и это был единственный момент, когда он принадлежал Нилу целиком — пустынные тротуары, темные витрины и редкие неспящие такие же как и он сам. Кошмары, заставлявшие его просыпаться беззвучно, в три ночи — или в четыре, если ему действительно везло, — не были чем-то, на чем он позволял себе концентрироваться. Они были частью ландшафта, таким же привычным, как шум от кровли под дождем или скрип половиц в старом доме — рутина, отточенная еще временами в больничной палате под наблюдением, а потом и в стерильных кабинетах ФБР. ПТСР, как обтекаемо и безлико назвал это государственный мозгоправ, вкладывая в аббревиатуру все — от ночных пробуждений в холодном поту до того, как его тело двигалось, стоило опасности появиться в поле зрения — если только его язык не действовал быстрее. Ну и к черту. Те два года, что он провел под крылом государства — или, точнее, под его колпаком, — общественность наверняка посчитала бы спасением, исцелением, второй жизнью, но, на самом деле, для Нила почти ничего не изменилось. ФБР дало ему новое имя — Нил Джостен, звучавшее на удивление правдоподобно, — дало ему документы, историю, маленькую квартиру в другом штате, которую он почти не покидал и круглосуточную охрану пока шло дело, и во всем этом была странная, извращенная преемственность — он снова оказался заперт в рамках искусственно созданной личности, как раньше был заперт в бесконечных переездах и вымышленных биографиях, что сочиняла для них мать. Только теперь его тюремщиками были не страх и необходимость скрываться, а протоколы и благие намерения следователей, которые смотрели на него с тем же щемящим сочувствием, что и на вещественное доказательство по делу. Что было действительно забавно и довольно ожидаемо: в отличие от его матери — уставшей, отчаявшейся, но яростной в своей изобретательности, — чертовы государственные свиньи не смогли сохранить его личность в тайне. Слишком громкое дело, слишком кровавые детали. Так что теперь любая утка в пруду, любой любопытствующий студент или домохозяйка с доступом в интернет могли набрать в поиске фамилию Веснински или дело Балтиморского Мясника — и увидеть его лицо, размытое на старых школьных фотографиях или снятое скрытой камерой у здания суда. Узнать его печальную, растиражированную историю, прочесть, как сын мясника — и, по иронии судьбы, его единственная выжившая жертва — упорно отказывается давать комментарии, прячась от света софитов и вопросов, на которые у него никогда не было ответов. Новое имя было просто тонкой пленкой, наклеенной поверх старой, зияющей раны, и Нил каждый день чувствовал, как под этой пленкой все сочится и ноет, напоминая, что никакого чистого листа на самом деле не существует — есть только исписанная до дыр страница, которую пытаются замазать белилами. Нил моргает, отвлекаясь от мыслей, которые ни к чему не ведут, и прибавляет скорость, сворачивая с гладкого, серого полотна главной дороги на узкую земляную тропинку, вьющуюся в глубину парка — спонтанное решение, рожденное не столько желанием разнообразия, сколько потребностью уйти с открытого пространства, где он снова чувствовал себя мишенью, под сень деревьев. Неподстриженная, густая трава, уже пожухлая на августовском солнце, щекотала его лодыжки сухими, колючими кончиками, оставляя на коже легкие, невидимые царапины. Солнце, еще не набравшее полную, удушливую силу, пробивалось сквозь плотный полог крон не сплошным потоком, а редкими, трепетными пятнами — они дрожали и скользили по земле под его ногами, превращая путь в череду золотистых вспышек и густых, прохладных островков тени. Воздух здесь пах иначе — не раскаленным асфальтом и выхлопами, а влажной землей, нагретой хвоей и чем-то сладковато-прелым, что таилось в глубине зарослей. Ему стоило бы выбросить эти глупые, навязчивые мысли из головы — они были непродуктивны, они разъедали концентрацию, необходимую для выживания. Пресса не донимала его целое лето — ни звонков, ни фотографов, поджидающих у двери, ни статей с домыслами. Ваймак обещал ему позаботиться об этом, и Ваймак, как ни странно, оказался человеком слова, чья тихая, упрямая воля, казалось, могла отгородить небольшой кусок реальности от внешнего хаоса. Так что его глупый, изношенный мозг, зацикленный на угрозах, стрелял вхолостую, снова и снова, прокручивая уже потерявшие актуальность сценарии. Он свободен — правда свободен — по крайней мере, до первой официальной игры, до того момента, когда его новое имя и новое лицо снова окажутся в сводках, привязанные к команде. Лучше Лисы, чем Мясник, в любом случае. Выбравшись на противоположный конец парка, где деревья редели, уступая место очередному участку спального района, Нил замедлил шаг, перейдя на быструю спортивную ходьбу. Тело, разогретое бегом, просило жидкости, а в кармане пустовало место для пачки сигарет, так что небольшой магазинчик у заправки, что маячил впереди, залитый уже более жестким светом, был очень кстати. Внутри магазина его ударило в лицо резкой, искусственной прохладой — воздух, переработанный стареющим кондиционером, пах не свежестью, а стерильностью, химической чистотой и чем-то неуловимо затхлым. Этот холод смешивался с устойчивым запахом нового пластика — от упаковок, сумок, дешевых игрушек — и едким, приторно-сладким ароматизатором, которым пытались замаскировать все остальное. Аромат напоминал то ли жвачку, то ли дешевый освежитель воздуха, и от этой комбинации у Нила засвербело в носу, вызвав почти физиологическое желание чихнуть, которое он подавил, лишь напряженно сглотнув. Нил фыркнул про себя — короткий, беззвучный выдох, — улавливая абсурдность своих покупок в контексте того, кем он пытался здесь стать. С одной стороны — изотоник, напиток, созданный для восстановления электролитного баланса, для выносливости, для тела спортсмена. С другой — сигареты. Набор настоящего юного спортсмена. Он прошел прямо к кассе, не сворачивая к полкам, избегая лишних взглядов по сторонам, положил на прилавок, покрытый липкой от чего-то пролитого пленкой, бутылку с ярко-зеленой жидкостью и, не глядя на витрину, назвал привычную марку сигарет — слова вырвались у него автоматически, низким, чуть хриплым голосом, который прозвучал громче, чем он ожидал, в этой тихой, мертвой атмосфере круглосуточного магазина. Взгляд кассира — сонный, равнодушный — скользнул по его лицу, по каплям пота на висках, немного дольше по шрамам, но не задержался. Никакого всплеска узнавания — что и требовалось доказать. Нил расплатился наличными, мелкими купюрами, которые всегда носил с собой — еще одна привычка, от которой не мог избавиться, — и, сунув пачку сигарет в глубокий задний карман шорт, вышел обратно в разгорающееся пекло. Он пошел пешком по краю дороги, там, где асфальт переходил в растрескавшуюся землю и пыльную траву. Солнце палило теперь по-настоящему, обжигая кожу на руках и ногах, не защищенных одеждой. Он поправил мокрую от пота бандану на голове, отпил большой глоток изотоника. Известно прессе или нет — им в любом случае надоест его донимать, рано или поздно. Новость устареет, его лицо забудется, сменившись новыми скандалами. Охрана кампуса не должна пускать стервятников за ворота, так что по крайней мере большую часть времени, в стенах университета, он будет в относительной безопасности. То, что касается прессы на играх... Нил выдохнул, резко, с силой, словно пытаясь вытолкнуть из себя этот призрак будущих проблем, и легонько мотнул головой, как бы стряхивая налипшие мысли. У него еще есть неделя до начала учебы — две недели до первой игры — достаточно буферного времени для беспокойства о прессе, а вот что действительно было насущным, так это всего пара часов до переезда в общежитие. Так что сейчас, на этой пустынной дороге под беспощадным солнцем, он позволил себе насладиться пустотой улиц — ни машин, ни людей, только гул далеких газонокосилок и стрекот цикад в траве. Позволил ощутить тепло солнца на своих руках и ногах — просто как физическое чувство, навязчивое, но приятное. Он позволил своим мыслям блуждать, ни за что не цепляясь, наблюдать за ними со стороны, как за облаками на горизонте. Он почувствовал, как его голова, обычно тяжелая от постоянного беспокойства в ожидании удара, становится на удивление легкой — пустой и звонкой, как закрученная ракушка, заполненной лишь ровным гулом и тишиной наступившего перемирия с самим собой. Это был обман, конечно, мимолетный и хрупкий, но он вдохнул его полной грудью, пока у него была такая возможность. Так он и добирается до квартиры Ваймака — бетонной коробки на седьмом этаже безликой многоэтажки, в которой сам тренер, как оказалось, не живет большую часть времени, предпочитая проводить дни и ночи в уютном доме Эбби. Нил все еще не был уверен, в каких они отношениях, но, вероятно, достаточно близких, чтобы ночевать друг с другом. Эта квартира, как по секрету рассказала ему Дэн, все еще не была продана лишь по одной причине — она была перевалочным пунктом, временным пристанищем, куда Ваймак по-прежнему, год за годом, пускал бедных потерянных лисят, позволяя им перевести дух, спрятаться и пережить черную полосу и ворох собственных проблем. Дом Эбби, в отличие от этой квартиры, предполагал большее пространство, больше жизни, больше шума — запахов готовки, приглушенных разговоров за столом, теплого света в окнах — и, хотя Эбби нравилась Нилу, пространство с ней, все же, не было таким спокойным, как пространство с Ваймаком. Она не умела игнорировать его присутствие в углу комнаты, не умела делать вид, что его молчание — это нормально; она всегда ловила его взгляд и улыбалась, и это, как ни странно, требовало ответной реакции, пусть и кивка, что для Нила было целым сражением. Кто бы мог подумать, что жизнь в бегах послужит почвой для очень сомнительного уровня социализации? Ну, в любом случае, на удачу Нила, в начале лета Эбби попросту не было в городе — она уезжала к родным, как он понял, — так что логичным временным пристанищем стал потертый, но крепкий диван в гостиной Ваймака. Нил заселился на него, положив свою единственную сумку рядом, и так и оставался до сегодняшнего дня, пока календарь и расписание не вынесли свой вердикт. Он поднимается на седьмой этаж, не пользуясь лифтом — ступеньки под ногами тверды и предсказуемы, их можно перепрыгивать через одну, задавая ритм, который заглушает скачущие мысли. По пути он нащупывает в кармане ключ — холодный, зубчатый кусок металла, первый, который появился у него, — хотя, как Нил и предполагает, дверь наверняка открыта и без того. Нил добирается до квартиры, тянет ручку и входит в узкий коридор, пахнущий пылью, старым деревом и чем-то еще — едва уловимым запахом сигарет, кофе и замкнутого пространства. Он наклоняется, разуваясь, механическим движением ставя кроссовки аккуратным рядом у стены, и в этот момент доносится знакомый шум с кухни — глухой стук кружки о стол, шипение чайника. Тренер, очевидно, уже встал, и его утренняя рутина, неторопливая и методичная, уже началась. Нил стягивает с головы мокрую, пропахшую потом бандану, сминает ее в руке и, пройдя в гостиную, подбирает с дивана пару вещей — футболку, оставленную утром, шорты свешенные с края подлокотника. В этот момент из кухни в комнату заходит Ваймак. Он стоит в дверном проеме, заполняя его своей грузной фигурой, в старой фланелевой рубашке нараспашку поверх майки-алкоголички. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по Нилу, и он коротко, почти незаметно кивает — жест, заменяющий и «доброе утро», и констатацию факта его присутствия. Нил молча кивает в ответ, опуская глаза. Ваймак следует за его взглядом смотря на одежду в руках, а затем переводит взгляд в сторону стола, кивая подбородком на предметы, которые по-настоящему обозначали присутствие Нила в этом пространстве — спортивной сумке из темного нейлона, застегнутой на все молнии, и новому, еще пахнущему магазином рюкзаку для ноутбука и тетрадей, купленному по настоянию академического консультанта. — Уже собрал вещи? — спрашивает Ваймак своим низким, хриплым от утреннего безмолвия голосом. Вопрос звучит не как проверка, а скорее как риторическое подтверждение очевидного — как будто нужно было собирать то, чего по сути и не было. — Мхм, — отзывается Нил, звук вырывается у него из горла скорее как выдох, чем как слово. Он делает паузу, перечисляя свои пожитки в уме и составляя список своей минималистичной коллекции, — Нужно разобрать стирку, — уточняет он, неопределенно кивая в сторону ванной. Нил проходит вперед, намеренно обходя Ваймака широкой дугой, и направляется к маленькой, тесной ванной комнате, где ютится старая стиральная машина. Тренер фыркает ему вслед — звук, полный какого-то странного раздражения, смешанного с привычкой. — Вонючка, — говорит Ваймак ему в спину, и в его голосе нет настоящей злобы, только констатация факта, окрашенная грубоватой нежностью. — Заканчивай со стиркой и иди за завтраком. Я не собираюсь везти тебя в спортзал на пустой желудок, ты итак весишь как мокрая кошка, — бросает тренер и разворачивается, тяжело отступая на кухню. Нил не весит как мокрая кошка. Он уверен, что в нем, как минимум, десяток кошек. Но, Нил и правда забыл про завтрак — мысль о еде растворилась где-то на задворках сознания, вытесненная более насущными тревогами. Его желудок, и без того чувствительный ко всему, что хоть отдаленно напоминало стресс, крутило теперь мелкой, неприятной судорогой, будто внутри завязывался тугой, живой узел из гладких мышц и нервных окончаний. Все мысли были заняты сегодняшним переездом — этим физическим перемещением из условного убежища в открытый, шумный мир, — и возвращением старших лисов, с которыми он пока был знаком лишь понаслышке, по обрывочным историям Дэн и по тому, как их имена мелькали в спортивных сводках, которые Нил, конечно, многократно изучил заранее. На самом деле, он и не планировал есть — желание было нулевым, почти отталкивающим, тело требовало не пищи, а действия, движения, которое рассеяло бы это внутреннее напряжение, что и привело к пробежке, но Нил уже знал Ваймака и был уверен, что тренер действительно не пустил бы его в зал, не удостоверившись, что тот проглотил хоть что-то, и спор здесь был бы бесполезен. Так что Нил вздохнул — глубоко, с усилием, чувствуя, как грудная клетка расширяется против воли, — проглотил густую, подступающую к самому горлу тошноту, заставил ее отступить в темноту пищевода, и переключился на простую, тактильную задачу: стянуть с себя потную, прилипшую к телу футболку, скомкать ее вместе с остальным бельем в один неопрятный комок и засунуть в старую стиральную машину, гулко запустив цикл, который звучал как отсчет последних минут в этом месте, а после залез под холодный душ, смывая остатки тревоги. Переезд, в конце концов, проходит быстрее и проще, чем Нил ожидал — если не считать того сжатия в груди, когда дверь квартиры Ваймака захлопнулась за его спиной с финальным, бесповоротным щелчком. Тренер, практичный и непреклонный, сам подвез его сначала до большого супермаркета на окраине, заставив купить не только постельное белье — два комплекта простыней, пододеяльник и наволочки безликого серого цвета, — но и недостающие вещи: новые полотенца, мыло, зубную пасту. Процесс был стремительным и безэмоциональным, что определенно приносило Нилу облегчение: Ваймак указывал на полки, Нил брал первый попавшийся предмет, отвечающий минимальным требованиям, и бросал его в тележку. Никаких обсуждений, никаких размышлений о качестве ткани или предпочтениях в запахах — слава богу. После этого Ваймак привез его прямо к зданию общежития, похожему на гигантскую серо-оранжевую коробку, вонзившуюся в небо, такую же, как и большинство зданий в университетском городке. Получив холодный ключ от комнаты из рук скучающей сотрудницы на ресепшене, Нил наконец поднялся на третий этаж, зашел внутрь 317 комнаты, сбросил свою спортивную сумку и пластиковый пакет с покупками на первую попавшуюся кровать у дальней стены, и решил, что разберется с выбором места и раскладкой вещей позже, когда приедут соседи и картина расстановки прояснится сама собой. Он подумывал дождаться их, но откровенно говоря, Сет и Билл, которые жили с ним, не были теми, кого Нил так уж жаждал видеть. Их энергия — агрессивная, бесцеремонная, лишенная всяких фильтров, — которую он уже успел прочувствовать и на ужине и на многочисленных тренировках после, была чем-то, к чему стоило подготовиться морально. С другой стороны Мэтт — защитник на пятом курсе, которого Нил не знал лично, но чью игровую статистику изучил вдоль и поперек еще до начала семестра, — был темной лошадкой, но лошадкой с отличными показателями, несколькими серьезными предложениями от клубов высшей лиги на будущее и, согласно немногословным комментариям Дэн, приятным парнем. Дэн была старше Мэтта всего на год, училась и играла с ним, назначила его своим вице капитаном, так что они были хорошо знакомы и Нил действительно доверял ее суждению. Ладно. С этим можно было работать. Нил не был уверен, имеет ли сейчас смысл какая-либо активная деятельность, поэтому решил действовать аккуратно и по минимуму. Он занял один из ящиков высокого, шаткого комода из светлого дерева — тот, что располагался чуть выше уровня пояса, не требуя наклоняться, — и сложил туда свои немногие новые вещи: свернутые рулоны белья, полотенца, туалетные принадлежности. На узком рабочем столе у окна он свалил в небрежную кучу несколько мелочей — единственную купленную тетрадь в темной обложке, пару спортивных журналов с загнутыми уголками, которые он все еще таскал с собой, несколько осторожно упакованных в файл заметок о Кевине Дэе и Жане Моро. Сумку он неаккуратно запихнул в глубину того же комода, поленившись распаковывать ее полностью. Нил вытащил только папку с документами и свой рюкзак, который теперь казался вопиющим символом того, во что он пытается превратиться. Студент. Какой кошмар. Нил подавляет внезапное, острое, почти физическое желание — вытащить сумку обратно из глубин комода, выдернуть ее за ремень, и сунуть под кровать, в самый темный, пыльный, забытый всеми угол, где ее не будет видно никому, даже ему самому. Где она сольется с тенями, станет частью пейзажа, неотличимой от других смутных очертаний в полумраке. Он намеренно и с усилием подавляет это желание, потому что, ну, ему и не нужно больше прятаться, верно? Никто не придет с обыском среди ночи, не станет переворачивать все вверх дном в поисках улик, никто не вышвырнет его на улицу в три часа ночи, чтобы пуститься в бега снова, не напишет смс с обратным отсчетом, после которого даже стены перестанут быть защитой. Ему правда пора бы привыкнуть к этой мысли, вбить ее в себя как аксиому, принять эту почти невероятную роскошь — иметь постоянное место, точку в пространстве, где твои вещи могут просто лежать, расправленные, расслабленные в своей статичности, не готовые к мгновенному, паническому сбору. Нил старательно напоминает себе снова и снова, что это должно было ощущаться как облегчение, но снова и снова, вот уже второй год, это ощущалось как нарушение обещаний, нарушение выжженного в его костях инстинкта. Привычка въелась глубже, чем любой сознательный страх, глубже, чем логика или разум, шептала настойчивым, знакомым голосом — голосом матери, который звучал теперь только в его голове, тихим эхом в моменты слабости. Она шептала, что безопасность — это всегда иллюзия, мираж, рассеивающийся при первом же дуновении реального ветра, что стены могут стать ловушкой, а замки — лишь декорацией, неспособной удержать того, кто действительно захочет войти. Она шептала, что единственная настоящая константа, единственная подлинная безопасность — это состояние вечной готовности схватить самое необходимое и исчезнуть в пять секунд, раствориться в ночи, оставив после себя лишь пустое место. Интересно, если бы Нил не смог поступить в университет, как далеко он бы уже сбежал? Нил снова трясет головой, резко, почти с яростью, стряхивая с лица невидимую паутину вложенных в свою голову мыслей. Он заставляет мышцы спины напрячься, а затем расслабиться, делает несколько глубоких вдохов и открывает глаза. Ему нужно сосредоточиться. Сосредоточиться на мыслях об игре, а не на том, какие проблемы ждут его впереди, потому что экси — это по крайней мере та область, единственная и неповторимая, где у него есть власть, пусть и ограниченная размерами поля, свистком судьи, правилами и физическими законами. Он думает о том, как сильно, до боли в груди, до сухого кома в горле, ему хочется наконец всерьез выйти на поле. Он вспоминает, как удачно его агент Браунинг сумел выторговать у следователей и кураторов из программы защиты эту крошечную, бесценную лазейку: возможность для Нила, пока тот фактически находился под защитой, тренироваться в частной, закрытой команде. Там не было зрителей, не было прессы и не было соперников, но был тренер, несколько таких же затравленных или просто достаточно богатых детей, мяч и клюшки. Помимо того, что именно эта уступка сохранила ему рассудок, она же после дала шанс начать все с относительно нового листа, когда Ваймак оказался тем, кто не отвернулся. Он получил его спортивное досье — сухие, безэмоциональные цифры скорости, выносливости, точности ударов, процент успешных передач и перехватов, небольшую запись их тренировки — и увидел за ними не сенсацию, не головную боль в виде папарацци, а просто потенциал, просто человека, которому необходим второй шанс. Нил должен, Нил обязан воспользоваться этим шансом. Он не может его упустить. Не имеет права. Это было больше, чем просто желание играть — это было единственное, что он знал, и единственное, что ему было по-настоящему нужно. У него снова и снова отбирали каждую часть его личности: имя, прошлое, право на приватность, право на узнавание — сначала это сделал его отец, затем его мать, после свиньи, а потом растащили по косточкам журналисты — при всем желании, у Нила не было и, вероятно, никогда не будет возможности полностью контролировать свою жизнь, но игру — эту способность бежать, дышать, считать шаги, чувствовать мяч на клюшке — отнять не смогли бы. Его желание играть пережило подвалы, пережило травмы, пережило допросы и, в конце концов, игра была всем, что у него было, и всем, чего он хотел. Лисы — его новая команда — прибывают полным составом сегодня, и он действительно, до нервной дрожи в кончиках пальцев, надеется вписаться. Лисы не были лучшими в лиге, их рейтинг качался как маятник, но они уже и не были откровенным посмешищем, каким считались до ставшего легендарным матча шестилетней давности, когда Кевин Дэй разбил команду Воронов и своего названного брата. С тех пор Лисы не перестали быть чертовски деструктивными, непредсказуемыми, взрывными — это, казалось, было в их ДНК, учитывая, что Ваймак подбирал исключительно диких, — но они уже почувствовали вкус настоящей, сладкой победы и, как говорила Дэн с фанатичным блеском в глазах, никто и никогда не способен вырвать желаемый кубок из пасти Лис, если они однажды вонзили в него зубы. Прошлый год не был удачным для команды — что было мягко сказано, — но теперь, в этом новом сезоне, заряженном тихим ожиданием, и сам Нил, и его сокомандники были настроены не просто хорошо сыграть, они были настроены забрать кубок, вырвать его, выцарапать когтями и клыками из рук тех, кто считал их неудачниками. Это была не просто жажда победы — это было право снова дышать воздухом, свободным от снисходительной жалости, право снова быть теми, на кого оглядываются с опаской, а не с сожалением. Нил стягивает толстовку — внезапно тяжелую, будто пропитанную всей духотой утра — и опускает ее на спинку стула. Его пальцы прочесывают глубину карманов, извлекая на свет крошечный археологический пласт его нынешней жизни: холодную мелочь, отполированную до блеска касаниями, ключи от стадиона и квартиры тренера — массивную, утилитарную связку, пахнущую металлом и резиной манежа. Он берет новый ключ — от общежития, — и цепляет его на кольцо. Чудно. Теперь он официально привязан к месту. Следом за ключами, из того же кармана, его пальцы вытаскивают зажигалку — самую простую, дешевую, одноразовую, с полустертым логотипом какого-то магазина. Она служит ему уже год, а может, полтора; колесико почернело, корпус облупился, обнажив белый пластик, но искра высекается все так же послушно. Он не курит так часто, чтобы оправдывать ее наличие, но все равно носит ее с собой, как, впрочем, и сигареты. Нил щелкает зажигалкой движением большого пальца, и в полумраке комнаты, еще не рассеянном солнцем, рождается маленькое, дрожащее пламя. Он смотрит на него не мигая, пока края пальцев не начинают чувствовать жар, а затем отпускает колесико, гася жизнь, которую сам же и вызвал. Он крутит зажигалку в пальцах — плавно, по кругу, ощущая каждую грань — и огонек в его памяти сменяется другими вспышками: цифрами, именами, легендами. Победа Лисов, ставшая мифом, который теперь давил на всех, как тяжелая, позолоченная корона — место для кубка, пустующее последний год. Состав Лисов, один из первых, который и принес им эту знаменитую победу, Кевин Дэй, как действующий лучший нападающий, и Миньярд, как лучший юный вратарь лиги — дарование великолепное и безразличное, феномен, равнодушно отрекшийся от своего дара. Эндрю, чертов, Миньярд. И как Нил не узнал его тем вечером? Нил прекрасно знал статистику Миньярда, знал лучшего вратаря, который бросил карьеру так толком и не успев ее начать, но, будучи в метре от него, не узнал. Может, дело было в том, что Нил никогда намеренно не искал фотографий. Эндрю пропустил всего тринадцать голов в первой же игре против Воронов, будучи второкурсником, стоя на линии ворот против лучшей, самой отточенной комнады в университетской лиге. Тринадцать — это не поражение, это подвиг выживания, это яростный, упрямый акт сопротивления, когда от тебя ничего не ждут. А потом, в финале, число снизилось до девяти. Девять голов, в то время как Кевин Дэй забил в ворота противника десять. Эти цифры Нил перебирал в уме снова и снова, как четки, как заклинание, пытаясь разгадать алхимию, способную сплавить воедино такое ледяное, почти машинное мастерство и такое же ледяное, тотальное безразличие. Это противоречие жгло его изнутри, как неразрешимая головоломка — что, черт возьми, могло привлечь сильнее, чем великолепная победа в экси? Его собственное тело, его мышцы, его душа — все в нем кричало о другом. Его ноги, даже сейчас, в неподвижности, мелко дрожали от подавленного желания — не просто бежать, а рваться вперед, сжигать дистанцию, чувствовать, как корт упруго отдает под подошвами. Он жаждал этого гула — не просто шума толпы, а низкого, гудящего, живого гула заполненных трибун, который входил в кости через подошвы, становился частью кровотока; он хотел видеть цифры на огромном светящемся табло — не сухие статистические выкладки в журнале, а огненные, победные цифры, меняющиеся в реальном времени, диктующие ритм игры, ее яростное дыхание. И он хотел побеждать. Он так хотел быть там, играть до хрипоты в горле, до боли в легких, до того момента, когда единственным чувством остается чистое, неразбавленное торжество плоти и воли над сопротивлением мира. Побеждать так, чтобы это отзывалось эхом в пустотах, оставленных всем, что у него отняли. А Эндрю Миньярд, судя по всему, просто.. не хотел того же. Он пропал с радаров экси, не сгорев в пламени скандала или травмы, а тихо угаснув, словно сам выключил внутри какую-то жизненно важную лампу. Перейдя на четвертый курс, он стал появляться на поле ещё реже, с таким видом, будто выполняет обременительную формальность. Как человек, в чьих жилах, судя по цифрам, должна была течь не кровь, а жидкий азот, мог так просто забросить экси? Нил лишь смутно понимал логику Ваймака — он, очевидно, не особо зависел от побед команды, он просто был тем, кто подбирал сломанные шестеренки и пытался собрать из них временно работающие часы, лишь ради того, чтобы дальше, уже после университета, каждый Лис мог бы пойти своей дорогой. Но логику самого Эндрю — что двигало им, что заставляло его смотреть на площадку, на игру, на сам этот безумный, прекрасный механизм спорта с таким всепоглощающим безразличием — Нил не знал. Не мог даже предположить. Это была слепая зона в его картине мира, черная дыра, затягивающая все привычные ему категории желаний и амбиций. Может быть, у него будет возможность спросить позже. В этот момент дверь в соседнюю комнату хлопает со всей силы, отчего тонкая перегородка дожит, и с полки падает чья-то одинокая кружка, с грохотом покатившись по линолеуму. Нил вздрагивает всем телом — не просто пугаясь, а реагируя на уровне спинного мозга, мгновенно и рефлекторно — каждая мышца напряглась в едином порыве к бегству или обороне. Его взгляд, только что рассеянно блуждавший по трещине на потолке, резко, как лезвие, сорвался с места и устремился к источнику шума — к той самой двери, за которой уже слышались грубые голоса, смех и громыхание чьих-то сумок. Волна адреналина, горькая и узнаваемая, ударила в виски, заставив сердце глухо, тяжело забиться о ребра, а после так же быстро отступила. Видимо, пришло время ему познакомиться с соседями. Неделя, последовавшая за переездом и формальным, оглушающим знакомством с командой, прошла для Нила скомканно и невнятно — как плохо отснятая, поврежденная пленка, где кадры мелькают слишком быстро, срываясь и накладываясь друг на друга, не успевая сложиться в целостную, понятную картину. Звук на этой пленке превратился в сплошной, монотонный, оглушительный гул, в котором тонули отдельные слова, оставались только интонации — агрессивные, восторженные, истеричные. Команда, как он изначально и предполагал, оказалась не просто сборной личностей — она была живым воплощением неуправляемого хаоса, разворошенным муравейником, где каждый обитатель двигался по своей собственной, абсолютно непостижимой для постороннего наблюдателя траектории, сталкиваясь с другими, порождая искры конфликтов и странные, временные альянсы. Новичков, кроме него самого, нашлось всего двое: Билл, которого он уже знал — тот самый источник неиссякаемого шума, — и девушка-вратарь по имени Робин, которая прибыла последней. У нее был цепкий, недоверчивый, постоянно оценивающий взгляд, который скользил по людям, как по потенциальным угрозам на своей территории ворот. Она была слишком тихой, говорила односложно, отрывисто, и ее молчаливая сосредоточенность на собственных перчатках, на отработке стоек, на каком-то внутреннем, никому не ведомом диалоге с мячом раздражала Нила почти так же, как оглушительная громкость остальных. Они так не уйдут далеко. Мэтт, как ни странно, оказался единственной более-менее стабильной, предсказуемой точкой в этом безумном водовороте. Он был в меру дружелюбен — ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений, и в меру нейтрален для капитана, не пытаясь насильно втянуть Нила в общий шум или веселье. Он умел поддерживать его молчание, не давая ему стать неловким, но также мог, при необходимости, разбавить его какими-то спокойными, ни к чему не обязывающими разговорами о погоде, расписании или состоянии поля — о чем-то простом и осязаемом, когда они вместе оставались в комнате или в машине Мэтта. Это была та редкая форма социального взаимодействия, которую Нил мог вынести без желания немедленно сбежать. Остальные же были стихийным бедствием. Сет и Эллисон, кажется, соревновались в каком-то извращенном перформансе на тему того, кто из них сможет создать больше проблем, больше драм, больше взрывных ссор на ровном месте. Их отношения — клубок любви, ненависти, ревности и болезненной зависимости — висели над командой, как ядовитое облако, и только авторитет Дэн, их бывшего капитана, и ее уникальный микс жесткости и дружбы как-то удерживали эту гремучую смесь от детонации. Билл же оставался просто источником шума — физического, плотного, давящего на виски, постоянно проверяя всех на прочность, пытаясь выявить тех, кто представляет угрозу его личности. Его присутствие в комнате не заполнялось словами, имеющими смысл, а представляло собой сплошную, бесформенную звуковую волну, в которой тонули все попытки сосредоточиться или просто побыть в тишине. Команда в целом производила впечатление не спортивного коллектива, а сборища ярких, несовместимых, острых осколков, которые чудом удерживались вместе в одном пространстве лишь за счет тиранической, непоколебимой силы воли Ваймака и почти фанатичной, слепой веры Дэн в то, что из этого хаоса можно выковать нечто целое. Нил, наблюдая за их ежедневными хаотичными спорами из-за музыки в комнате, из-за места в машине, из-за последней бутылки спортивного напитка, не представляя, черт возьми, как эта разношерстная, вечно недовольная и вечно кричащая толпа сможет победить хоть кого-то на поле, где требовались не только индивидуальное мастерство, но и идеальная слаженность. Утренняя тренировка в первый день перед началом учебы наступает для него чертовски рано — даже по его собственным меркам — за стеклом висит уже не ночь, но густая, сизая, почти осязаемая предрассветная мгла, полусонное состояние мира, когда тени теряют четкость и растекаются, сливаясь в единую массу. В этой мгле угадываются лишь смутные, призрачные очертания зданий кампуса — темные монолиты против чуть менее темного неба; воздух, даже в это раннее сентябрьское утро, пропитан не свежестью, а ночной прохладой, сыростью, поднимавшейся с еще не проснувшейся земли, и едва уловимым предвестником дневной духоты, затаившимся где-то в глубине. Повезло, что тренер выдал ему ключи от бокового входа в зал — не как привилегию, а как необходимость, учитывая привычки Нила. Так что Нил, уже собрав свою спортивную сумку и натянув поверх формы темную толстовку с капюшоном, вышел в спящий кампус. Его кроссовки почти не звучали на асфальте, покрытом росой, пока он бежал до зала легкой, разминочной рысью, ощущая, как холодок воздуха обжигает легкие, и пробрался внутрь через тяжелую, неподатливую металлическую дверь, которая со скрежетом приняла знакомый ключ. Внутри царила иная реальность: пустой, огромный, погруженный в полумрак университетский спортзал пах не воздухом, а историей усилий — резиновым покрытием, впитавшим шум бесчисленных тренировок, едким запахом пота от ежедневных занятий, сладковатым ароматом чистящих средств и тем едва уловимым, но неизменным металлическим душком старых гантелей, чьи рукояти были отполированы до блеска сотнями ладоней. Тишина здесь была особой — не мирной, не успокаивающей, а звенящей, напряженной и ожидающей, как натянутая тетива лука, готовая выпустить стрелу гула и движения. Она наполнялась эхом его собственных шагов по холодной плитке — звуком одиноким, гулким, отдающимся где-то под высокими потолками, и каждый этот звук подчеркивал его одиночество, его временное владение этим пространством. Беговая дорожка, одна из многих, выстроенных в ряд, гудит под его ногами ровным, механическим, навязчивым шумом — звуком, который заглушает даже учащенный стук собственного сердца в ушах. Нил нажимает кнопки на панели, выводя цифры скорости и наклона на миниатюрный экран, и начинает бежать. Сначала медленно, разминочно, а потом делает долгожданный рывок, выставляя скорость, граничащую с болью, с тем пределом, когда тело начинает протестовать, а дыхание срывается на хрип, и бежит, бежит, бежит, уставившись взглядом в серую, безликую стену перед собой, чувствуя, как жжение в легких нарастает с каждым вдохом, превращаясь из дискомфорта в острое, почти сладкое, очищающее ощущение. Оно выжигает изнутри, как кислота, все лишние мысли — липкие обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере в шумной комнате общежития, о раздраженном ворчании Сета, о назойливом смехе Билла, о тревожном ожидании предстоящего учебного дня с его новыми лицами и правилами. Ритм шагов, мерный и неумолимый, свист воздуха, рвущегося в пересохшее горло, глухой, пульсирующий стук крови в висках — все это сливается в один гипнотический, монотонный поток, в белый шум существования. Когда цифры на маленьком электронном табло показывают заведомо избыточную цифру, Нил осторожно сбавляет темп, переходя на шаг, и затем, не давая мышцам остыть, соскакивает с дорожки. Дальше идет силовая работа — тяги, жимы, упражнения на пресс, каждое движение доведенное до автоматизма, до глухой, непоколебимой мышечной памяти, которая срабатывает быстрее, чем мысль. Он приступает к этой части тренировки, и как раз в момент, когда сталь гантелей начинает отзываться в его связках знакомым напряжением, зал постепенно, хотя неохотно, начинает оживать. Пространство, бывшее до этого его личным пустым склепом, теперь подвергается мягкому, но неотвратимому вторжению. Сначала приходит один, потом другой, сонные и неразговорчивые в своем большинстве, но, так или иначе, звуки уже не принадлежат ему одному. Лязг открывающейся главной, тяжелой двери, который отдается эхом под сводами; скрип железа, когда кто-то снимает блины со штанги; сдержанный, приглушенный кашель; шуршание сумки, брошенной на лавку. Все эти отдельные, разрозненные шумы медленно, но верно вплетаются в ткань утра, становятся частью его знакомой, хотя и чуждой симфонии — симфонии пробуждения коллектива, в который он встроен, но еще не совсем вписан. Потом прибывает Дэн, уже бодрая, с влажными от утреннего душа волосами и своим неизменным планшетом в руке, и атмосфера в зале теряет свою размытость, в ней появляется резкий, четкий фокус, деловая, целеустремленная энергия, которая сразу же подчиняет себе пространство. Нил, выполняя последние повторы, позволяет этому новому шуму — голосам, уже более громким и уверенным, коротким, отрывистым командам Дэн, взрывам смеха над чьей-то неудачей или неуклюжестью — окутать себя, обволочь, как теплая вода. Он сознательно погружается, тонет в этой уже знакомой, предсказуемой спортивной рутине, которая кажется сейчас единственной реальной и безопасной территорией. Позже, когда мышцы горят, а дыхание лишь начинает выравниваться, он подходит к кулеру с водой, нажимает на рычаг, набирая стаканчик, и выпивает его залпом пытаясь заглушить тлеющий пожар в груди, смыть соленый привкус усилия. Он пьет долго, с закрытыми глазами, отрешившись, и именно в этот момент его и ловит Дэн. Она появляется будто из ниоткуда — ее шаги, быстрые и легкие, почти бесшумно скользят по резиновому покрытию, и он чувствует ее присутствие рядом прежде, чем успевает услышать. — Новичок, — зовет она, и в ее голосе звучит не команда, а почти шутливое, товарищеское подбадривание, а когда Нил переводит на нее взгляд, и видит, как уголки ее глаз смягчаются на мгновение, и в этом есть легко уловимая искренность, когда она говорит: — Удачи тебе в первый день. Постарайся не уснуть на лекции. Нил лишь хмыкает в ответ, коротко, беззвучно, чувствуя струйку воды, стекающую с подбородка на пол. Дэн в ответ ухмыляется, поворачиваясь на пятке, чтобы охватить взглядом весь зал, но снова обращается к нему, будто только что вспомнив. — Мэтт подвезет тебя с учебы потом, на тренировку? — спрашивает она уже более деловым тоном, сверяя что-то на экране планшета. Нил кивает в ответ, один раз, четко, не добавляя слов. Этого достаточно, чтобы Дэн отметила что-то на экране, а после указала на него кончиком стилуса, как бы отмечая галочкой в своем внутреннем списке, и, наконец, она отходит, растворяясь в группе старшекурсников, которые что-то оживленно, с жестикуляцией обсуждают у шведской стенки. Для Нила эта краткая беседа — странный, дискомфортный момент. Эта забота, направленная не на его результаты на поле, не на скорость или точность удара, а на него самого — на его академическое выживание, на бытовую логистику — кажется ему ненужной, избыточной, неловкой. Потому что, ну, зачем кому-то здесь, в спортивном зале, беспокоиться о чем-то, кроме его успехов в, собственно, спорте? Что он может дать взамен этой заботе, кроме тех самых успехов? Он не думает, что когда-нибудь сможет к этому привыкнуть. Быстрый душ Нил принимает, как всегда, в самой дальней, угловой кабинке, там, где ряд упирается в сырую плитку, покрытую неизвестным зеленоватым налетом. Стены этой кабинки, сделанные из потрескавшегося, пожелтевшего от времени белого пластика, стоят так близко, что, кажется, касаются его плеч, если он чуть шире расправит спину. Он захлопывает за собой надежную дверцу с тусклой железной ручкой, и этот сухой, окончательный щелчок защелки на мгновение создает совершенную, блаженную иллюзию — иллюзию полного, абсолютного, никем не оспариваемого уединения. Никто не увидит шрамов, пересекающих его спину и тело, никто не нарушит ход его мыслей. Он включает воду — сначала ледяную, заставляющую кожу покрыться мурашками, а потом добавляет горячей, пока воздух не наполняется густым, обволакивающим паром. Струи, бьющие с сильным напором, смывают с кожи липкую, соленую пленку пота и вместе с ней — глубокую, приятную, тяжелую усталость, засевшую в самых глубинах мышц. Но физическое очищение высвобождает ментальное, поэтому мысли, вытесненные на самую периферию сознания яростным, ослепляющим бегом и силовой работой, теперь возвращаются, но уже не хаотичным роем, а более четкими, холодными, как отточенные лезвия, потоками. Он думает о том, что сейчас, через каких-то полчаса, для него официально начнется учеба. Не та ее видимость, что была на подготовительных курсах, где было едва ли десять студентов, а настоящая, со всей ее тяжестью дедлайнов, необходимостью вникать в тексты, участвовать в семинарах, выставлять свои мысли на оценку. Он думает, что мог бы упростить себе жизнь и выбрать что-то простое, но он вспоминает о специальности, которую выбрал почти интуитивно, в состоянии между апатией и вызовом. Криминология. Первоначальная мысль, рожденная в душном кабинете куратора из программы защиты, была проста до цинизма и язвительна: выбрать именно это, чтобы позлить, чтобы уколоть всех тех агентов и следователей, которые продолжали незримо маячить на горизонте его жизни, хоть официальные рычаги контроля и были ослаблены. Жест отчаяния и бунта в одном флаконе. Но сейчас, под монотонный, убаюкивающий шум воды, омывающей его тело и стекающей в слив с тихим бульканьем, к нему приходит холодная, кристальная ясность, понимание, что криминология для него — это не просто академическая дисциплина из списка в брошюре для поступающих. Это среда, в которой он варился, как консервная банка в котле, с самого первого своего вздоха. Это был воздух — спертый, пахнущий страхом и ложью, — которым он дышал в запертых на все замки комнатах и в жутких подвалах; это была вода — мутная, отравленная недоверием, которую они с матерью разбавляли снова и снова, очередной выдуманной легендой; это была земля — сырая и холодная, — в которой лежали все призраки его прошлого. Это пейзаж его детства, единственно знакомый, но выжженный дотла, искаженный до неузнаваемости. Он знает преступление не по сухим строчкам учебников или кадрам из новостей. Он знает его изнутри, тактильно, обонятельно, на вкус — как рыба знает воду, в которой рождена, даже не задумываясь о ее существовании до тех пор, пока ее не выбросит на берег. Может быть, именно поэтому он здесь. Может быть, изучая это явление с холодной, академической, отстраненной точки зрения, раскладывая его по полочкам теорий и классификаций, он сможет наконец вынырнуть из этого океана. Отдышаться. Он выходит из под душа, резко вытирается жестким полотенцем, стирая с кожи влагу и остатки мыльных мыслей. Одевается прямо в кабинке в свою привычную, ничем не примечательную одежду — темные, слегка потертые джинсы, простую серую футболку, и поверх натягивает просторную толстовку с капюшоном. Ткань скрывает шрамы, пересекающие его предплечья и кисти, а капюшон, откинутый пока назад, дает возможность в любой момент уйти в тень, спрятать лицо от чужих взглядов. Рюкзак, купленный специально для этого дня, с ноутбуком, пустой тетрадью и скромным набором ручек, кажется непривычно тяжелым и чужим на плече, хотя сам Нил не ощущает в себе никакой особой взволнованности — лишь привычное, собранное ожидание перед стартом, перед прыжком в неизвестность. Он выходит из спортзала, когда все только тянутся в душ, и легким, быстрым шагом, почти бегом, направляется по уже знакомым за неделю тропинкам кампуса. Вокруг него постепенно оживает университетский мир — сначала редкие фигуры, такие же ранние пташки, как он, потом все больше и больше, пока он не оказывается втянут в общий поток студентов, спешащих на первые пары. Запахи кофе, свежей выпечки из столовой, парфюма и просто утренней свежести смешиваются в густой коктейль. Он мысленно повторяет номер аудитории — 103, первый этаж, правое крыло, — и в итоге оказывается перед нужной дверью еще за добрых пятнадцать минут до начала. Он входит внутрь. Воздух здесь неподвижный, спертый, будто его не проветривали все лето, что, впрочем, скорее всего так и было. Здесь пахнет старыми книгами, вековой пылью, скопившейся в щелях парт, и едва уловимым, призрачным запахом мела — хотя мел давно не использовали, его запах, кажется, впитался в саму штукатурку стен и дерево пола за десятилетия и теперь витает в памяти этого помещения, как фантомная боль. Аудитория пуста и безмолвна, залита странным, рассеянным светом, который просачивался сквозь высокие, пыльные окна. Нил бегло, но с присущей ему точностью окидывает ее взглядом — оценка углов, ближайших выходов, потенциальных укрытий — и без тени колебаний выбирает место на первом ряду, у самого прохода. Отсюда открывается лучший, ничем не загороженный, панорамный обзор на всю комнату: на пустую пока кафедру преподавателя, на массивную, темно-зеленую, почти черную поверхность доски, занимающую всю торцевую стену. Отсюда он контролирует пространство, видит всех, кто входит, видит выражение их лиц, слышит первые слова. Аудитория дышит историей — не славной, а потертой, засаленной, отмеченной безликим временем и поколениями таких же, как он, временных постояльцев. Она была старой — не в стильном, винтажном смысле, а в смысле изношенной до дыр, вот уж в чем Нил знал толк. Поверхности темных деревянных парт, испещренные слоями граффити, напоминали археологическую находку — и выцарапанные ногтями имена, и даты, и смазанные признания в вечной любви, и выведенные шариковой ручкой философские изречения, оборванные на полуслове, и просто бессмысленные, нервные кривые фразы, оставленные кем-то в час скуки. Стулья отзывались на каждое движение печальным хором скрипов — старые болты в расшатанных гнездах протестовали против любого веса, хотя продолжали держаться. Краска на широких, массивных деревянных подоконниках облупилась давным-давно, обнажив темную, потрескавшуюся, почти седую древесину, впитавшую в себя десятилетия бесконечной пыли и влаги. Но в эту ветхость, в эту почти археологическую подлинность, были грубо, как заплаты на старых штанах, вшиты элементы и нового времени. На потолке висел относительно новый, серебристый проектор с холодным, не моргающим красным глазком-индикатором, а рядом с доской был укреплен рулон белого, выкатного экрана — гладкий, синтетический, чуждый шершавой штукатурке стен, развернутый совсем немного над доской. Этот диссонанс — между глубокой, органичной ветхостью и вкраплениями стерильной, функциональной современности — казался Нилу глубоко символичным, почти зеркальным отражением его собственного состояния. Его нынешняя жизнь была таким же гибридом: старое, изуродованное, покрытое шрамами прошлое, на которое была натянута тонкая, новая, пока еще чуждая и скользкая пленка настоящего. Пленка, которая могла порваться в любой момент, обнажив то, что было под ней. Ну, он не собирался позволить кому-либо раскрыть себя. Он устраивается поудобнее, кладет перед собой тетрадь, и ждет, наблюдая, как аудитория понемногу начинает наполняться незнакомыми лицами, голосами, запахами — новым потоком жизни, в который ему предстоит войти. Его взгляд скользит и охватывает всё и ничего одновременно, пока не задерживается на свернутом экране. Мысль, холодная и аналитическая, приходит сама собой: интересно, что они могут показать на вводной лекции по судебной психиатрии? Разве этот предмет предполагает картинки? Тихий, перешептывающийся гул в аудитории постепенно нарастает, заполняя пространство между рядами парт, смешиваясь со скрипом стульев и шуршанием открываемых сумок. Нил, уткнувшись взглядом в верхний угол доски, пытается абстрагироваться от этого фонового шума, от чужих жизней, которые сгущались вокруг него. И вот сквозь этот общий гомон пробился четкий, любопытствующий женский голос прямо у него за спиной — настолько близко, что казалось, слова произносят почти у него над ухом. — Слышала, у нас будет молодой преподаватель, — сказал голос, и в нем звучала та особенная, оживленная интонация, с которой делятся пикантными новостями. — Говорят, он лучший выпускник профессора Добсон. Как думаешь, симпатичный? Второй голос, чуть тише, ответил что-то, но слова растворились в общем гуле и не долетели до Нила, отвлеченного новым, нахлынувшим потоком шумных студентов, которые ввалились в аудиторию гурьбой, заполняя собой задние ряды, смеясь и переговариваясь, нарушая хрупкую тишину, едва ли установившуюся. Их энергия была слишком яркой, слишком чуждой для его собственного, сосредоточенного ожидания, и он на мгновение отключился, позволив этому шуму стать просто фоном. Блин. Нил даже не знает фамилию преподавателя. В голове пронесся беглый обзор своих действий — или, вернее, бездействий. Он не удосужился открыть электронное расписание после получения логина, не пролистал вялый интерфейс студенческого портала, чтобы проверить, чье именно имя значится рядом с кодом курса. Он просто запомнил номер аудитории — 103, первый этаж, правое крыло — и порядок занятий, всё остальное казалось попросту не важным. С другой стороны, разве это было действительно существенно? Так или иначе, но этот пробел в информации, эта маленькая, упущенная деталь, теперь, под аккомпанемент хихикающих перешептываний за спиной, внезапно трансформировалась в щемящее, почти физическое любопытство, которое заставляет его краем глаза следить за дверью, прислушиваться к шагам в коридоре, и в смутную, не имеющую четкой формы, но оттого не менее неприятную тревогу. Нил уставился в дальний верхний угол пока еще пустой доски, где слой пыли на раме был чуть толще, и пытался просто ждать появления абстрактного преподавателя, игнорируя подступающую тревогу. Молодой преподаватель не обязательно значит плохой, верно? Наверное, так даже лучше. Моложе — значит, возможно, ближе к студенческому миру — хотя сам Нил себя студентом в общепринятом смысле пока что не ощущал. А эти хихикающие перешёптывания позади.. ну, они говорили лишь о том, что преподаватель может быть привлекательным, и этот факт кого-то волнует — для Нила это было не более значимо, чем цвет его рубашки. И вот, ровно в тот момент, когда напряжение от ожидания начало сливаться с общим гулом, прозвенел звонок — резкий, пронзительный, механический звук, который, казалось, физически разрезал воздух в аудитории. На мгновение — короткое, но абсолютное — он приглушил, подавил, съел большую часть разговоров, и в аудитории наступила та особая, переходная полутишина, которая бывает только в учебных заведениях, — напряженная, выжидательная, наполненная не словами, а звуками-призраками: приглушенным шуршанием нейлона сумок, последними, сдавленными шепотами, цоканьем ручки по зубам в нервной задумчивости, легким скрипом парты под неловко повернувшимся телом. И следом, точно по расписанию, дверь в передней части аудитории — не та, в которую входили студенты, а другая, неприметная, ведущая, очевидно, в маленький методический кабинет или просто подсобку за доской, — беззвучно приоткрылась. Из нее вышел человек, направляясь прямо к преподавательскому столу — он прошел несколько шагов и остановился, на мгновение застыв, резко контрастируя с огромной, в сравнении с его невысоким силуэтом, темно-зеленой, почти мрачной поверхностью доски позади него. Это был Эндрю. Что? Нил замер, его пальцы непроизвольно дрогнули, совершив едва заметное судорожное движение, а брови на долю секунды приподнялись в дуге чистого, немого изумления, прежде чем он смог взять себя в руки и вновь натянуть на лицо привычную, пустую, ничто не выражающую маску. И удивление, которое обрушилось на него вслед за этим, накатилось не постепенной, сминающей волной, а серией коротких, ярких, болезненно-четких вспышек. Его взгляд, почти против воли, снова и снова скользил по фигуре у доски, проводя повторную, более тщательную инвентаризацию, как бы проверяя первоначальный шок на прочность. Черная рубашка — мягкий, слегка мятый хлопок или лен, застегнутый на все пуговицы, но без галстука — деталь, которая одновременно и формальна, и демонстративно неформальна; рукава были слегка помяты на сгибах, будто их только что опустили; темные брюки глубокого угольно-серого оттенка, идеально отглаженные, с четкой стрелкой, создававшие разительный, почти нарочитый контраст с небрежностью верха. Волосы были аккуратно, почти педантично убраны с лица, зачесаны с ровным пробором, хотя в прошлую их встречу, в летних сумерках на заднем дворе, они были слегка взъерошены, падали на лоб белесыми прядями, окрашенными последним отсветом заката. Убранные волосы обнажали лицо — делали до болезненности явными резкие линии скул, жесткий подбородок, узкий, с явной горбинкой нос. Весь вид Эндрю был собранным, закрытым, абсолютно профессиональным до такой степени, что казался непроницаемым, словно он воздвигал вокруг себя невидимую, но ощутимую стену из отстраненности и формальности — стену между профессором, который стоял сейчас здесь, и всеми, кто сидел в этих потертых, испещренных царапинами партах. Это ощущалось странно, да, но только из-за того, как образ контрастировал с тем человеком, которого Нил видел всего несколько недель назад — саркастичным, апатичным, с сигаретой, зажатой между пальцами, с усталым, почти меланхоличным выражением в глазах, в которых тогда отражались багряные отсветы заката, а не безликий белый свет флуоресцентных ламп. — Ничего такой.. — тихо раздалось позади и Нил вырвался из оцепенения. Бля. Нил не был уверен, как ему вообще следует реагировать. Его собственная невидимость была разрушена тем фактом, что он сидел в первом ряду, прямо на линии огня, явно попадая в поле зрения Эндрю. Эндрю Миньярда. Лучший вратарь Лисов за последнее десятилетие, чьи статистические данные были вбиты в память Нила как эталон, теперь, когда он успел изучить вопрос. Старый друг Ваймака, конечно, бывший игрок, чья внезапно заглохшая карьера вызывала недоуменные вопросы, на которые у Нила пока не было ответов. Но.. преподаватель? Лучший выпускник Добсон, помимо прочего. О, ой. Какого года его выпуск? Позапрошлого? Получается, сколько ему сейчас — двадцать пять? Двадцать шесть? Разве можно в двадцать пять лет стать преподавателем? В голове Нила, привыкшей к строгим правилам спортивных лиг, возрастал диссонанс, трещащий снова и снова. А Эндрю, очевидно, не замечая ни внутреннего кризиса Нила, бушевавшего в метрах от него, ни, возможно, самого Нила, прошел к своему месту — его движения были экономичными, плавными, лишенными малейшего намека на суету или нервную энергию. Он поставил на стол тонкую, потертую кожаную папку и повернулся к доске. Он взял мел и на чистой поверхности вывел четкими, размашистыми буквами: Мистер Миньярд. Нил, откровенно говоря, не мог перестать пялиться. Он наблюдал, как Эндрю — теперь уже мистер Миньярд — плавно обходит стол и разворачивается к аудитории, опираясь бедрами о край стола, скрещивая руки на груди в позе, которая одновременно и расслаблена, и полна скрытого напряжения. Его взгляд, плоский, непроницаемый, каким и был, медленно скользнул по рядам сидящих, не задерживаясь ни на ком конкретном, просто сканируя пространство. Затем он взял со стола лист бумаги — стандартный список студентов, распечатанный заранее — и бегло пробежался по нему глазами. Его губы чуть сдвинулись, совершив почти незаметное движение, словно он беззвучно произносил имена, сверяя их с тем, что видел перед собой. Потом он поднял глаза от листа, и его взгляд, все такой же плоский и отстраненный, вновь обвел аудиторию, теперь по лицам студентов, а не по занятым местам. И вот тогда, на долю секунды, этот взгляд скользнул по Нилу. Прошел по его лицу, по его застывшей, будто вырезанной из дерева фигуре на первом ряду — и не задержался. Не было ни малейшего колебания, ни изменения в выражении, ни тени удивления или, может, узнавания. Стена осталась непроницаемой. А может, он и правда не узнал его? Нил был очередным студентом, очередным лисом в доме Эбби, очередным летним вечером, в другой одежде и при другом свете.. Нил не был уверен. Но казалось, что та стена профессионального равнодушия, которую Эндрю возвел за те несколько секунд, что писал на доске, была для него непреодолимой и естественной. Он не просто делал вид — он был мистером Миньярдом, преподавателем, и Нил Джостен был для него лишь одним из многих в списке. Эта мысль принесла с собой странную смесь чувств — ожидаемое облегчение от того, что его личность осталась скрытой, и неясную досаду, вызванную.. Чем? Нил сглотнул ком в горле, отвлекаясь и возвращаясь к реальности, к ощущению собственного тела. Эндрю отложил список в сторону, слегка оттолкнулся от стола, встал прямо и начал говорить. Его голос был ровным, негромким, но на удивление хорошо слышимым в каждом уголке аудитории, лишенным какой бы то ни было попытки быть харизматичным или понравиться. Он говорил о структуре курса, о системе оценивания, о списке обязательной и рекомендованной литературы. Первые его слова — что-то о целях и задачах судебной психиатрии как о междисциплинарном инструменте, находящемся на стыке права и клинической медицины, — пролетели мимо сознания Нила, отскочив от той ледяной, непроницаемой скорлупы из замешательства и перегруженного анализа, в которой он застыл. Нил в итоге пропустил начало, пропустил введение, все необходимые слова о структуре курса и требованиях к академической отчетности, но в этот момент его мозг был занят другим — болезненной, навязчивой и бесплодной попыткой мысленно переписать прошлое, снова и снова проигрывая тот вечер у дома Эбби, вглядываясь в детали, которые он упустил, и пытаясь осмыслить настоящее, которое внезапно, в одно мгновение, стало на порядок сложнее. Рамки его мира, которые он старательно сужал до размеров поля, спортзала и своей комнаты, внезапно треснули, и в щель просочилась неожиданная, сложная переменная. В принципе, какая разница, не так ли? Мало ли людей знают своего профессора через общего знакомого, через тренера? Просто маленькое совпадение в масштабах университетской жизни, Нил не думает, что это должно казаться ему таким уж странным, но что-то в его груди, под ребрами, сжималось в тугой, непонятный комок — не страх, а скорее настороженность перед этой неожиданной связью. Это было ощущение, будто за ним наблюдают — будто его знают — с двух разных сторон, и он оказался в точке пересечения этих взглядов. Он отвлекается от своих мыслей только тогда, когда несколько студентов в середине аудитории поднялись и, пробормотав извинения, потянулись к выходу. Эндрю — мистер Миньярд — проводил их равнодушным взглядом, легко, почти незаметно кивнув в ответ на их смущенные бормотания. — Хорошо, — сказал он, и его голос, ровный и лишенный интонаций, наконец привлек внимание Нила, заставив его вынырнуть из водоворота рефлексии. — Значит, больше никто из оставшихся не боится мертвецов? Нил моргнул, переводя взгляд с Эндрю на стену за ним. Он наконец заметил, что проектор включен, а большая темно-зеленая доска перекрыта развернутым полотнищем белого экрана. На экране замер первый слайд — лаконичный текст с кратким введением в курс и перечислением основных этапов и заданий на учебный год, как быстро расшифровал Нил. Аудитория в ответ на вопрос преподавателя замерла в неловком молчании, достаточно долгом, чтобы Эндрю, не меняя выражения, склонился над своим ноутбуком и щелкнул мышкой, перелистнув слайд. Ой. Нил довольно давно не видел трупов. Он видел их множество раз, что само по себе уже было несоразмерно, противоестественно, будто его личный счетчик смертей был сбит с заводских настроек, откалиброван на чудовищную, избыточную частоту. Сначала он видел трупы животных — кроликов, птиц, иногда что-то покрупнее, — которых Лола заставляла его потрошить и разделывать холодным, скользким ножом на металлическом столе; это была его первая, насильственная школа анатомии, где вместо латинских терминов были хруст хрящей и медленно остывающее мясо под его тонкими пальцами. Он видел мужчину в подвале отца — вернее, не столько видел, сколько запечатлел краем залитого ужасом зрения: расплывчатое пятно на бетоне, темное и вязкое, и слишком большую, неправдоподобно огромную лужу вокруг, алую и блестящую под тусклой лампочкой — лужу, в которой уже никак не могла теплиться жизнь. Он видел незнакомца в бегах — того, кто нашел их, кто подошел слишком близко к их укрытию в полуразвалившемся мотеле где-то у побережья; тот человек упал не сразу, сначала странно дернулся, будто споткнулся о невидимый камень, и лишь потом осел на колени, а потом и набок, и из дыры в его груди медленно сочилась кровь, пока мать дрожащими руками перезаряжала пистолет, беззвучно шевеля губами: Надо бежать, бежать, надо бежать сейчас же. Он видел, как умирала и мама тоже — тихо, устало, в кресле пассажира дешевой угнанной машины; ее голова была откинута назад, дыхание становилось все тише, все реже, превращалось в тяжелый, прерывистый свист, а потом и вовсе остановилось, и он несколько минут пытался — правда, правда пытался — привести её в чувства, но, ему было шестнадцать и он уже точно знал, как выглядит труп. Он видел — и закапывал — ее обугленные кости, мелкие, хрупкие, странно бледные на фоне черного песка; песок был холодным и сыпучим, он не хотел принимать тело, осыпался обратно в яму, и Нил копал снова и снова, пока солнце не начало подниматься, пока его пальцы не стёрлись в кровь. И он видел, наконец-то, отца, Лолу и Ромеро — не как людей, а как законченную, отвратительную инсталляцию, выставку ужаса, которую люди в синих куртках с буквами ФБР вытащили на свет божий из бетонного подвала два года назад, вместе с Натаниэлем, но даже яркий свет прожекторов не мог разогнать въевшийся в стены, в воздух, в самое нутро помещения запах смерти и железа. Так что «довольно давно» было для него понятием крайне условным, почти бессмысленным. Для Нила время измерялось не столько годами, сколько отрезками между этими вехами из плоти, крови и костей. И два года тишины, два года стерильных кабинетов и заботливых взглядов психологов — это был всего лишь короткий, обманчивый перерыв в его личной, никогда не кончающейся экскурсии по моргу. Ну, этот очередной вскрытый мужчина, по крайней мере, не был связан с Нилом. Лекция закончилась так же резко и безэмоционально, как и началась — мистер Миньярд договорил свою мысль, завершив краткий обзор методологии судебно-медицинской экспертизы, ровно за секунду до того, как прозвенел звонок. Он закрыл папку с легким щелчком и коротко кивнул, давая понять, что аудитория свободна. Эффект был ожидаемым и мгновенным: студенты, словно выпущенные из клетки после долгого сидения, зашуршали, заскрипели стульями, начали торопливо сметать вещи в рюкзаки, наполняя воздух гомоном обсуждений, смехом облегчения и планами на следующие занятия. Нил, в отличие от подавляющего большинства, не торопился. Он оставался на своем месте, наблюдая, как Эндрю — все еще мистер Миньярд — так же неторопливо и методично, без суеты, складывает свои бумаги, стирает с края доски ладонью несколько случайных штрихов мела, оставляя на темно-зеленой поверхности размазанные, неопрятные серые полосы. Нил ждал, пока последние студенты, перешептываясь о чем-то своем, выйдут за дверь, и в аудитории воцарится та особенная, тягучая, пыльная тишина, которая бывает только в пустых, вымерших учебных помещениях после занятий — тишина, наполненная эхом только что отзвучавших голосов. Когда щелчок закрывающейся двери прозвучал окончательно, отрезав последние звуки из коридора, Нил поднялся. Его движения были чуть скованными, неловкими, будто он шел не по проходу между партами, а по тонкому льду над черной, неведомой глубиной. Он подошел к преподавательскому столу, остановившись на расстоянии, которое было достаточно близко, чтобы его нельзя было игнорировать, но все же сохраняло формальную дистанцию. Эндрю, укладывающий папку в потертую кожаную сумку, не поднял головы сразу. Он завершал свои собственные, неторопливые сборы, хотя Нил не был уверен, что в этом была какая-то особая необходимость — учитывая, что после, наверняка, у него были еще занятия. Затем глаза Эндрю медленно, почти лениво поднялись от сумки и встретились с глазами Нила. Это был тот же самый взгляд — пронизывающий, оценивающий, лишенный тепла или простого любопытства, который Нил запомнил с их летнего вечера, взгляд, который видел не просто студента в аудитории, а всего человека целиком — со всеми его шрамами, тайнами, странными реакциями и заявлениями, — и холодно, без осуждения или одобрения, фиксировал эту информацию, как данные в таблицу. Странно, что это приносило Нилу долю спокойствия. Дверь аудитории снова хлопнула — кто-то вернулся за забытой вещью и так же быстро скрылся, — но этот резкий звук словно разорвал незримую паутину молчания, и фантомный запах сигаретного дыма, казалось, на мгновение нахлынул на Нила из памяти. Он сделал шаг вперед. — Эй, — начал Нил, и его собственный голос прозвучал непривычно хрипло от долгого молчания и внутреннего напряжения. Он сделал микроскопическую, но намеренную паузу, давая Эндрю возможность полностью перевести на него внимание, и затем криво, однобоко ухмыльнулся, надеясь, что он не перегнет палку. — Профессор Миньярд, а? Он не сделал ударение на слове «профессор», не вложил в него явной иронии, но сама постановка вопроса, сам факт его произнесения после той их неформальной встречи, был тихим, но настойчивым вызовом реальности, в которой они оказались. Эндрю не ответил сразу. Он просто смотрел, его лицо оставалось непроницаемым, и в этой затянувшейся на две-три полноценные секунды паузе Нил чувствовал, как его собственная, спонтанная дерзость начинает казаться ему неуместной. Потом, как и тогда, у стены, уголок губ Эндрю дрогнул — не в улыбку, а в едва уловимое, почти спазматическое движение, которое могло означать что угодно. — Почему ты не сказал, что будешь моим преподом? — выпалил Нил, не выдержав давления этого молчания, позволив легкому возмущению прорваться наружу. Эндрю медленно, как бы взвешивая каждое слово на невидимых весах, покачал головой, прежде чем ответить. — Я и не знал, — сказал он голосом более мягким и тихим, чем тот, что только что вел лекцию, и это прозвучало как простая, бесцветная констатация факта, не требующая дополнительных разъяснений. — Как я мог знать твой курс? — спросил Эндрю, слегка приподняв одну бровь, и в этом вопросе не было издевки, но Нил все равно на секунду почувствовал себя дураком. — Я узнал у Ваймака после нашей встречи, — уточнил Эндрю аккуратно, делая небольшую смысловую паузу. — Но мы не виделись больше, так что.. — Он неопределенно, почти незаметно пожал одним плечом, позволяя фразе повиснуть в воздухе, и Нил выдохнул, ощущая, как часть напряжения уходит вместе с этим выдохом. Нил слабо кивнул, опустив глаза на стол, покрытый сетью мелких трещин и засохших чернильных пятен, а затем снова поднял взгляд на Эндрю, изучая его — скрещенные на столешнице руки, непроницаемое, словно высеченное из камня выражение лица, всю эту новую, учительскую броню, которая, однако, не казалась ему полностью чужой. Он оценивал дистанцию, которую, вероятно, стоило теперь установить — профессор Миньярд, да ведь? Игра с четкими правилами. Хм. — Ну... — протянул Нил наконец, позволив себе немного расслабиться, и сделал маленькую, почти театральную паузу, проверяя границы. — До завтра, мистер Миньярд. Эндрю снова коротко кивнул и Нил задержался еще на секунду, позволяя этому жесту окончательно упасть в пространство между ними и обрести вес неоспоримого факта. Потом он резко развернулся и пошел к выходу, ощущая тяжелый, оценивающий взгляд, устремленный ему вслед. — Нил, — позвал Эндрю, когда Нил уже потянулся к ручке на двери, заставляя Нила развернуться, встречая его взгляд. — Ты можешь звать меня Эндрю вне занятий, — сказал он, слегка склонив голову набок, как бы предлагая поправку к только что установленным правилам, небольшую лазейку в стене формальности. Нил в ответ ухмыльнулся ему — на этот раз ухмылка была менее напряженной, более настоящей, — коротко кивнул в знак того, что понял, и вышел за дверь, позволяя ей медленно захлопнуться за своей спиной. Он шел по полупустому коридору, не замечая проходящих мимо людей, упираясь взглядом в пол и обдумывая то, что только что произошло. До его следующей пары — введения в уголовное право — оставалось едва ли десять минут, но Нил проигнорировал возможное опоздание, свернул в сторону и толкнул тяжелую дверь, ведущую наружу. Его обдало потоком сентябрьского тепла, густого, влажного воздуха, наполненного запахами нагретого асфальта, скошенной травы и далекого движения машин, и оглушительным, живым шумом настоящего мира после стерильной тишины аудитории. Он стоит на ступеньках, чувствуя, как солнце припекает его кожу сквозь тонкую ткань толстовки, и думает, что, может быть, помимо экси, его может ждать что-то еще? Что-то сложное, неоднозначное, возможно, даже.. интересное?