Под небом Талига

      Ричард чувствовал, как гнев горит у него в груди, грозясь или разорвать его сердце, или вылиться криком о том, как он их ненавидит. Их всех — короля, что занимает чужой трон, королеву, что смотрит на него с жалостью, епископа, что твердит о фанатизме, граничащим с сумасшествием, всех этих придворных, смеющих обсуждать Окделлов… Но больше всех — Рокэ Алву, посмевшего его, Ричарда, усыновить. Юноше хотелось разорвать нечестивца на сотни мелких кусочков: пять лет назад Алва посмел убить его отца — Эгмонда Окделла, а теперь решил назвать Ричарда своим сыном.       — Этому не бывать! — пусть все наставления вести себя сдержанно и благородно летят в тартар. Он не будет молчать, пока стервятники растерзывают его честь и достоинство.       — Кажется, Ваш новообретённый отпрыск обладает весьма несдержанным нравом. — Практически все присутствующие гадко прыснули от слов короля. Ричарду захотелось немедленно вырвать им языки, а потом заставить их же сожрать. — Может стоить отослать его на перевоспитание в Газскую обитель? Говорят, даже самые пропащие юные души становятся там кроткими, аки овечки, не более, чем за неделю.       Новая волна смешков заставила Ричарда сжать кулаки и решительно шагнуть в сторону короля. Пусть ему преграждают путь гвардейцы, он не станет безмолствовать на такое оскорбление, он и так терпел сегодня достаточно!       — Благодарю за совет, Ваше Величество, но, думаю, мой сын сегодня доказал как раз таки обратное.       Ричард остановился и изумлённо посмотрел на Алву, стоявшего всего шагах в десяти от него и с абсолютной уверенностью и твёрдостью отказывавшегося от совета короля, который больше был похож на приказ. Не многие решились бы на это ради самих себя, не то чтобы ради сына предателя.       — До этого момента, на протяжении всего суда, мой сын не проронил ни слова, хотя, как мне думается, он очень многое хотел сказать членам Совета. Это ли не доказательство сдержанности?       Договорив, Первый Маршал обернулся и взглянул на Ричарда, словно в подтверждение своих слов. Его удивительно синие глаза были спокойны, как гладь могучей реки, и кулаки юноши разжались сами собой.       — Что ж, Рокэ, Вам, конечно, виднее, как воспитывать этого… ребёнка.       От Ричарда не укрылась эта заминка. Казалось, даже король — символ справедливости, — не считает его за человека и решительно не может понять, зачем Маршалу усыновлять его.       — Суд объявляю на этом законченным, — возвестил король, поднимаясь со своего места, все остальные поднялись вслед за ним. Секретарь, уловив знак монарха, поспешил зачитать приказ:       — Мирабелла Окделл, вдова почившего пять лет назад бунтовщика Эгмонта Окделла, за действия против короны объявляется государственной преступницей. Волей Его Величества она будет сослана в один из дальних монастырей до окончания своих земных дней без права на свидания с сыном. Ричард Окделл признаётся невиновным, но поскольку в виду юного возраста не может исполнять обязанности герцога Окделла, передаётся под опеку усыновившего его герцога Рокэ Алва. С этого дня Ричард именуется наследником герцогств Алва и Окделл.       Ричард подумал, что это, наверное, к лучшему, что мать увели ещё в начале суда — услышь она этот приговор, начала бы кричать так, что зазвенели бы оконные стёкла, но, конечно, после того, как ударила его. За то, что молчит, за то, что не пытается отстоять честь отца, за то, что не бежит немедленно убивать Алву, пусть даже пустыми руками. Ричард давно подозревал, что после смерти отца, мать повредилась рассудком, но даже предположить не мог, что она решила продолжить дело мужа.       Подумать только, поднять новое восстание, когда ещё не забыто, как подавлялось прошлое! Признаться честно, вряд ли бы у матери получилось, даже отец в своё время собрал войско мятежников с огромнейшим трудом. Однако, к несчастью, одно из писем Мирабеллы, в котором она убеждала поднять бунт, свергнуть короля и посадить на трон нового правителя из прошлой династии, попало в руки властей.       Родовой замок перевернули с ног на голову и разве что не разобрали на кирпичи, а их с матерью привезли в столицу под усиленной охраной. С судом тянуть не стали, созвали членов Высшего Совета в тот же день. Но мать долго не продержалась — начала кричать и проклинать, и её увели, оставив Ричарда одного слушать, как решается их участь. На протяжении всех этих часов юноша чувствовал себя униженным и одновременно потерянным и беспомощным — он был совершенно один, и хотя дома он тоже почти всегда был один, но там, в соседних комнатах, жила пусть и сумасшедшая, но родная мать. Здесь, перед лицом всех этих стервятников, его абсолютно никто не мог защитить.       — Идёмте, Ричард. — Юноша проводил глазами удаляющихся солдат, что до этого стерегли его, и только потом взглянул на Алву. Тот стоял вполоборота к нему, готовый уходить. С раздражением и даже каплей позорного отчаяния Ричард подумал, что своими усилиями мать добилась абсолютно обратного — с этой минуты он должен называть родителем убийцу собственного отца.