Под небом Талига

      Стоило только открыть глаза, как сознание вспыхнуло болью — тугой, давящей. Ричард не сдержал стон и с дурным предчувствием посмотрел на правую ладонь — она выглядела ожидаемо плохо. Он поранил её, когда их везли в столицу, но о том, чтобы хотя бы промыть рану, не стоило и просить — государственным преступникам выдавали лишь самый минимальный объём пищи и воды, а останавливаться у какого-нибудь ручья ради него никто бы не стал. Лишь в очередной раз с пошлым смехом напомнили бы ему, чей он сын и где его место. И Ричард, перевязав руку носовым платком, понадеялся на удачу.       Его и раньше никто не лечил: Мирбелла после смерти мужа, помешавшись разумом, отчего-то решила, что её дети должны быть исключительно сильными, чтобы закончить дело отца, и запретила приводить к ним лекарей. Якобы сильные выживут и без снадобей, а слабым лучше умереть, чтобы не позорить род Окделл.       Две младшие сестрички Ричарда умерли тогда в первую же зиму — от скудной еды и холода они сильно простудились, а Ричард со старшей сестрой, в тайне от матери ухаживавшие за ними, не смогли им помочь. Они только поили их и пытались согреть своим теплом, но малюткам нужны были лекарства, а Ричард и Айрис не знали, где их достать. Так в родовой усыпальнице рядом с гробом отца появились два маленьких надгробия.       Айрис продержалась ещё год — до новых холодов, — и тоже покинула этот мир. Ни крики матери, ни её удары не могли прогнать Ричарда от умирающей сестры: мальчик лихорадочно цеплялся за её руку, плакал и молил, чтобы та поправилась. Айрис была его самым близким человеком, и он боялся её смерти — остаться наедине с матерью было для него до ужаса страшно. Но ничего не помогло, сестра умерла, а Ричард, пожелав уйти вслед за ней, сам свалился в горячке.       Его выходила кухарка Гретхен, которая перенесла его к себе на кухню, когда абсолютно все, включая мать, уверились, что он ни за что не выживет. Гретхен отогревала его в жару кухни, поила всевозможными снадобьями и вообще заботилась о нём, как о собственном сыне. В конце концов Ричард всё же выкарабкался, но после уже никогда не рассказывал никому о своих травмах и болезнях, привыкнув переносить всё на ногах. Иногда, в самых крайних случаях, он всё же пил снадобья, но доставал их через слуг в строжайшей тайне от матери — от Мирабеллы он предпочитал держаться подальше.       В этот раз ему негде было достать лекарств или хотя бы лечебных трав, да и вскрыть заражённую рану ему было решительно нечем. Вчера на суде боль уступила место душевным метаниям, после — он едва успевал следовать за герцогом Алвой, когда тот показывал ему свой дом, а потом старался не ошибиться в столовом этикете за ужином. Думать о руке ему было некогда.       Застонав от новой волны боли, Ричард невольно прижал больную руку к груди и, сжавшись на устланной шёлковыми простынями большой кровати, подумал о том, как хорошо было бы сейчас умереть: тогда он больше не будет обязан мстить Алве за отца и каким-то образом продолжать отцовское дело. Он просто навсегда заснёт и, может быть, увидит там своих любимых сестёр. Они вновь облепят его, щебеча о новых лентах, платьях, куклах, а потом позовут играть с ними в прятки. И всё будет хорошо, всё будет как прежде…       — Юноша, — холодный голос раздался прямо над ним, и Ричард возмущённо мотнул головой. Однако настойчивые руки бесцеремонно повернули Ричарда на спину и оторвали руку от груди. Юноша застонал и еле разлепил глаза, сразу же сощурившись от яркого света — по всей видимости он успел провалиться в тяжёлый сон.       Удостоверившись, что прервал его спасительное забытье именно Алва, Ричард вновь мотнул головой, надеясь, что Первый Маршал поймёт его желание остаться в одиночестве. Но тот или не понял, или не захотел понимать, продолжая рассматривать руку Ричарда, совершенно не обращая внимания на трепыхания Окделла.       — Хуан, — позвал после Ворон. Его голос при этом был твёрдым и хладнокровным: гноящаяся рана Ричарда не вызвала в нём ни толики брезгливости. Расторопный слуга, совсем под стать своему господину, вернулся спустя всего пару минут, принеся серебряный поднос. — Будет больно, кричите, юноша.       Ричард очень хотел ответить, что кричать он не будет даже под пытками, к тому же вряд ли ему будет больнее, чем сейчас, но в руке Рокэ блеснул нож, и уже через мгновение юноша понял, что тот его не обманул. Больно было так, будто герцог решил позабавиться и порезать ему руку на лоскуты.       Ричард, теряясь от боли, думал, что ещё мгновение, и он больше не выдержит, но Ворон, будто услышав его, довольно быстро прекратил терзать его руку и поднёс к его губам кубок с терпкой, неприятной жидкостью. Мелькнула мысль, что это яд. Но даже если бы Ричард захотел отказаться, твёрдые руки Алвы приподняли его голову и почти насильно влили в рот отвратительное пойло.       — Это не яд, — в голосе Первого Маршала проскользнула холодная усмешка. — При желании я мог бы убить тебя в любую минуту, не прибегая к отравлению. Но я так долго искал способ обзавестись наследником, не обременяя себя женитьбой, что теперь ни за что не позволю тебе покинуть сей бренный мир.       Ричард едва уловил смысл его витиеватой фразы — в голове всё ещё витал болезненный туман. Но прикосновение прохладной мягкой ткани к лицу он почувствовал ясно и мгновенно устыдился: неужели он расплакался от боли перед ненавистным Вороном, хотя вот уже много лет не допускал даже самой маленькой слезинки?       — Спите, юноша, вам будет полезно, — велел ему Алва, совершенно невозмутимо перебинтовывая его руку. Ричард хотел бы ему что-нибудь ответить, что-нибудь едкое и гордое, но на него действительно накатила слабость — то ли от боли, то ли от выпитого снадобья, — и он, не справившись с этим дурманом, провалился в сон.