Экспериментальные методики

      После операции Анаксагор чувствовал себя вполне удовлетворительно. Он ощущал, что что-то изменилось, но пока не улавливал никакого дискомфорта или чего-то неправильного. Он надеялся, что это было верным признаком того, что его организм принимал все эти модификации и был готов к следующему этапу, но спешить он не хотел. Он знал, что чем дальше он заходил, тем выше был риск, и на этом этапе спешка была уже совершенно недопустима.       В то время, что требовало ожидание восстановления, Анаксагор развлекал себя попытками получить жизнеспособных зародышей различных животных в лабораторных условиях, тем самым испытывая свои экспериментальные методики и подтверждая их состоятельность. Чем больше экспериментов числилось в его лабораторных журналах и отчётах, тем лучше, тем яснее он понимал весь этот процесс и тем больше осознавал значение каждой малейшей детали, заполучив возможность тщательно изучить каждую. Он развлекался тем, что исключал из эксперимента какую-нибудь из составляющих и наблюдал за тем, как изменится результат, и тщательно фиксировал всё, что получал. Это дало ему много новых сведений.       Конечно, Анаксагор понимал, насколько более ответственно будет перейти к тому, чтобы заполучить душу человека, а не животного. Он понимал, сколько тонкостей и сколько деталей должен будет учесть, и именно для того, чтобы не совершить ошибку, ему и были нужны все эти результаты. По крайней мере, у его экспериментальных образцов всё протекало хорошо — так, как он ожидал и рассчитывал, и ход эксперимента был крайне удачный. Искусственная, обусловленная алхимическими преобразованиями беременность у лабораторных мышей не вызывала никаких осложнений в семи случаях из десяти и почти ничем не отличалась от нормальной, по крайней мере, на том этапе, на каком он был. Анаксагор днями и ночами находился подле своих подопечных, фиксируя всё, что имело хоть какую-нибудь значимость для исхода эксперимента. Фаенон нередко ругал его за беспечность, напоминая о том, что он по-прежнему должен беречь себя и восстанавливаться после операции, и он, хоть и отмахивался от его тревожных настроев, признавал его правоту. На самом деле, Анаксагор стал куда более внимательно относиться к себе, чем привык, и для него это было… непросто. Но он знал, что должен научиться. Ради Фаенона, ради удачного течения эксперимента… и ради их общего будущего ребёнка.       — Как ты думаешь, какова будет реакция общественности, когда я публично продемонстрирую результаты своих исследований? — весело спросил Анаксагор однажды, когда они с Фаеноном сидели на тенистой террасе после лекций и говорили об отвлечённых пустяках.       — Думаю, все эти напыщенные мудрецы позеленеют от злости! — задорно ответил Фаенон, но сразу замолчал, и тень тревоги тронула его облик. — Мне кажется, никто не примет этого.       — Ты прав, — вздохнул Анаксагор, отрешённо любуясь видом ясного неба над усыпанными листвой пышными ветвями священного дерева и белокаменными стенами академии, разбросанной по нему. — Поэтому, все отчёты я предоставлю по окончании основного эксперимента, иначе, боюсь, они могут помешать мне его закончить. Мышей они мне простят, а вот душу человеческую — вряд ли…       Фаенон кивнул и ласково сжал его ладонь в жесте поддержки.       — Но ведь… они всё равно заметят, когда будет трудно не заметить, — с сомнением ответил он. Анаксагор снова вздохнул, понимая, что разделяет его опасения. Конечно, он знал, что рано или поздно, когда этот эксперимент зайдёт достаточно далеко, скрывать это будет невозможно.       — Верно, — согласился он. — Но когда эта беременность станет заметной, эксперимент формально будет уже свершённым, а значит, мне уже никто не сможет никак препятствовать. И сделать ничего они не посмеют хотя бы потому, что в их системе верований и ценностей жизнь священна. Это будет… тот самый случай, когда их убеждения сыграют против них, — он улыбнулся мрачной торжествующей улыбкой, испытывая сладостное предвкушение перед своей грядущей негласной победой над главными противниками — почитателями, а также прочими фанатиками, которые презирали его.       — Что ж, это… разумно, — задумчиво сказал Фаенон, поглаживая его ладонь. — Но как только наш ребёнок появится на свет, ты окажешься в опасности, ведь больше ничто не будет их сдерживать.       Анаксагор усмехнулся и покачал головой.       — Ну, мне не привыкать просить политического убежища в Охеме, когда учёный совет выносит мне очередной смертный приговор, — насмешливо ответил он. Он крайне беспечно относился к этому — по большей части потому, что он привык к постоянным угрозам и преследованию со стороны идеологических противников, а оттого не воспринимал их всерьёз.       В выражении Фаенона загорелась решимость, и он, притянув его к себе за плечи, уверенно сказал:       — Я не позволю никому навредить тебе или нашему ребёнку, Анакса. Никогда. Я… всегда буду на стороне своей семьи, щитом и мечом. Обещаю.       Что-то дрогнуло в груди, когда он услышал слово «семья». Должно быть, потому, что у него не было никакой настоящей семьи. С детских лет он был сиротой, а когда умерла и сестра, единственная, кто заботилась о нём — Анаксагор ступил на путь одиночества и душевных скитаний, больше нигде не находя себе своего места. И теперь, когда взбалмошный мальчишка с замашками героя и такими простыми человеческими желаниями называл его частью своей семьи, он не мог удержаться.       Фаенон, нерешительно помявшись, продолжил:       — Если вдруг совет мудрецов решит принять в отношении тебя какие-нибудь слишком радикальные меры, я… я могу забрать тебя с собой в Элизию Эйдес. Там все мы будем в безопасности и… мои родители будут рады. Мы можем заключить брак и…       — Фаенон, — перебил Анаксагор, устало потирая переносицу в попытке преодолеть навязчивую головную боль. — Давай пока не будем заходить так далеко. Не спеши. Всё… по порядку, пожалуйста.       Фаенон мгновенно погрустнел, когда он осадил его таким образом, словно он надеялся на то, что его ответ будет другим. Анаксагор понимал, что одним только этим разговором не сумеет унять его юношеский пыл, и что Фаенон не откажется от своих желаний, но ему не хотелось в один миг решать сразу всё. Конечно, это не значило, что он против брака или против того, чтобы навестить родину Фаенона. Он не исключал такой возможности в будущем, учитывая, что они хотели назваться семьёй. Но на момент этого разговора у него были совсем другие проблемы и приоритеты, потому он не хотел поднимать эту тему.       — Я… не буду настаивать, профессор, — растерянно ответил наконец Фаенон, и в его выражении была до того очаровательная наивность, что устоять не мог даже такой скептик и циник, как Анаксагор. Он с улыбкой потянулся к нему и приласкал по щеке, и тот потёрся о его ладонь, как сытый кот, хоть это и не рассеяло его лёгкую печаль.       — Я не сказал тебе окончательное «нет», Фаенон, — спокойно пояснил Анаксагор и заметил, как чуть сгладилось отчаяние в его глазах. — Раз уж у нас с тобой будет совместный ребёнок, это подразумевает само собой, что я дам согласие на брак. Но ты сам знаешь, сколько с этим мороки. У меня совершенно нет ни времени, ни сил сейчас этим заниматься.       Фаенон понятливо кивнул и улыбнулся, окончательно сбросив остатки напряжения.       — Что ж, я тебя понял, профессор! Ты прав, сейчас нам лучше всё-таки сосредоточиться на основном…       На этом разговор был исчерпан, и они, посидев ещё немного в молчаливой компании друг друга, разошлись каждый по своим делам.

***

      Гиацина закончила осмотр и удовлетворительно кивнула, велев ему одеваться. Анаксагор поправил на себе рубашку и надел обратно мантию, старательно расправляя все складки до идеала. Закончив с этим, он повернулся к ассистентке и посмотрел на неё вопросительным взглядом, желая поскорее узнать её мнение. Гиацина сделала пару пометок в его карте наблюдения и заговорила, без слов поняв смысл его взгляда:       — Всё зажило наилучшим образом, состояние вполне удовлетворительное. Думаю, никакой угрозы нет и можно… продолжать дальше по плану.       Она выдавила лёгкую улыбку, которая выражала её сомнения по поводу всего этого замысла. Анаксагор знал, что вопреки всем его увещеваниям она настроена весьма тревожно по отношению к этому эксперименту, и он понимал её тревогу, но не желал вдаваться в панику раньше времени. Он уверенно шёл вперёд, точно вписываясь в сроки согласно планам, и теперь, подобравшись к новому, самому важному, этапу, он готов был решительно продолжать. По правде говоря, ему страшно было переступать границу, которую прежде никто не осмеливался переступать, но именно его страсть к открытиям, его жажда ломающих устои исследований требовала продолжать. И он продолжал.       Учёный много времени и сил посвятил исследованию природы душ различных существ, и живых, и мёртвых, а затем — и частиц своей собственной, извлечённой из его крови. Он пытался проводить трансмутации с тех пор, как вообще заинтересовался этой темой, но до недавних пор у него ничего не получалось. На самом деле, Анаксагор очень боялся неудачи. Это было слишком важным для него. Потому для него существовал только один допустимый исход — успех.       Фаенон был крайне озадачен, когда он сообщил ему, что можно продолжать. Он смотрел на него с абсолютной растерянностью, когда Анаксагор сказал ему, что пора переходить к действию. Заметив это нелепое выражение растерянности на его лице, он вымученно вздохнул и легонько щёлкнул его по лбу, и спросил со скептической усмешкой:       — Только не говори мне, что не понимаешь, что я имею в виду.       Фаенон недоуменно моргнул, раскрыв рот от непонимания, и ответил абсолютно искренне:       — Я правда не понимаю, что ты имеешь в виду, профессор.       Анаксагор не сдержался и рассмеялся. Он подтолкнул мальчишку в грудь, и тот попятился назад, а после, столкнувшись с преградившим ему путь креслом, опустился на него. Анаксагор, не раздумывая, оказался у него на коленях, и, наклонившись к нему, едва слышно повторил:       — Ты уверен, что не понимаешь?..       По щекам Фаенона стремительно расползался румянец, он всегда так очаровательно вспыхивал почти мгновенно, когда дело доходило до чего-нибудь более близкого, и теперь за пару секунд он уже походил лицом на спелый помидор, когда до него дошло, чего учёный от него хочет.       — О, это… профессор, значит… это так делается?.. — смущённо спросил он, дрожащие ладони уложив ему на поясницу с обеих сторон. Анаксагор насмешливо фыркнул и поинтересовался:       — А как, ты думал, это делается?..       — Ну, я… — с трудом выдавил Фаенон, смертельно смущённый этой ситуацией, но так и не договорил, не сумев подобрать подходящих под случай оправданий.       — Вообще, я предлагаю просто совместить полезное с приятным, — ответил Анаксагор и сам удивился тому, как отвратительно многозначительно это звучало. Но обратного пути больше не существовало. Фаенон усмехнулся, услышав это заявление, и покрепче прижал его к себе за талию. Конечно, он не мог упустить момента, когда учёный, отбросив свою привычную сдержанность и холодность, сам льнул к нему, пусть и с другой, более возвышенной, целью.       — О, вот как, профессор? — хохотнул он, тут же заткнув его поцелуем и перехватив посильнее. — Значит, будет по-твоему: и полезное, и приятное. Анаксагор нисколько не сопротивлялся его настойчивости и позволил себе расслабиться в крепко сжимавших его тело руках, впервые за последние пару месяцев отринув все возможные рациональные начала для того, чтобы почувствовать облегчение.

***

      На лабораторном столе учёного лежали несколько бесценных образцов и все прочие необходимые ему для столь ответственного дела материалы. Гиацина помогала ему подготавливать всё к этому эксперименту, определявшему для них само понятие жизни, Фаенон нервно переминался где-то у него за спиной, а сам Анаксагор с трепетом смотрел на переливавшиеся за стеклом образцы золотой субстанции, отдававшей яркими бликами по столу в свете ламп. Они лежали по два, подписанные и пронумерованные — образцы их с Фаеноном крови, очищенной до безупречности, настолько, что извлечь из них душу в ходе реакции должно было быть так же просто, как он извлекал души мелких животных, и с дальнейшей трансмутацией и слиянием не должно было возникнуть никаких трудностей. Он чётко следовал плану и собственным расчётам, не упуская ни единой секунды времени, необходимого на реакцию, и ни единой пылинки расходников, строго поддерживая конкретную нужную температуру среды. В тот момент ничто на всём свете не могло отвлечь его, даже если бы мир вдруг рухнул в небытие прямо у него под ногами.       В конце концов, речь шла не только о крайне важном эксперименте, не только о научном прорыве, не только о новых путях философии — это касалось его, Фаенона и их будущего.       Он знал, что с первого раза может не получиться, потому заранее приготовил несколько образцов в достаточном состоянии, чтобы не пришлось всё начинать сначала. Гиацина была толковой и опытной ассистенткой и давно привыкла к участию в самых странных из его опытов, потому чётко следовала его инструкциям и следила за ходом процесса, поэтапно фиксируя всё в лабораторном журнале. Она действовала наилучшим образом, и в основном потому, что была заинтересована в исходе этого опыта — она одинаково дорожила ими и желала им счастья в том виде, в каком им хотелось, она хотела помочь им обрести то, к чему они стремились, любой ценой — как подруга, как коллега, как та, кто разделяла с ними одно общее проклятие, как целительница, как та, кому не безразличны чужие радости и печали. Анаксагору нравилась в ней эта черта и озадачивала одновременно: он понимал, что однажды эта чистая душа пожертвует собой ради блага других, и до последнего своего вдоха будет сражаться за чужие жизни силой своего внутреннего света; так же, как и Фаенон. Он гордился своими учениками молча, переживал это чувство внутри себя, но они и так знали о его истинном отношении — он всегда был с ними искренен и откровенен до последнего слова. И им одним безоговорочно доверял. Даже то, что было для него важнее и ценнее его принципов, его репутации, самой его жизни.       Вот среда разогрелась до нужной температуры, вот Анаксагор добавил первые несколько катализаторов и стабилизаторов, вот в ход пошли основы для трансмутации неживого в живое, и вот — в самую последнюю очередь — главный ингредиент. Всё это пузырилось и сверкало потусторонним золотым светом на огне горелки, превращаясь в какую-то совершенно другую форму материи. Он уже видел это десятки раз во время предварительных экспериментов, но ему никогда прежде не приходилось ещё работать с душами человеческими, потому это зрелище даже для него было крайне захватывающим. Что-то рождалось из чего-то, что-то такое маленькое и уязвимое вне физической оболочки, что-то такое важное, такое почти родное, к чему он уже тянулся особенно сильно. В момент полного слияния эта новоявленная душа уже не была просто лабораторным образцом — это была живая душа, которой предстояло обратиться живым человеком, их с Фаеноном ребёнком. Заключённая в стекло с поддерживающей средой, она слабо билась и мерцала сотнями лучей. Анаксагор никогда не видел ничего подобного, и уж тем более не мог предсказать, как отреагирует его тело, когда что-то чужеродное, что-то невиданное и невероятное соприкоснётся с ним, но страха не ощущал. Ему не впервые было вводить себе продукты своих экспериментальных реакцией различной степени риска, потому он шёл на этот шаг так же уверенно, как и на всё то, что уже сделал раньше.       Согласно его расчётам, в первые полчаса эта материя, что должна была стать жизнью при контакте с подходящими условиями, была особенно нестабильной и имела наибольшую вероятность распада. Потому они ждали, пристально наблюдая за бьющимся за стеклом комком энергии, скрывавшим в себе чудесным образом заложенную в него инструкцию по дальнейшему онтогенезу. Больше всего Анаксагор боялся неудачи, боялся, что и этот, более осмысленный, опыт работы с душой окажется провальным. Все эти полчаса были наполнены для него напряжением такой высокой степени, что Гиацина, видя, как он непривычно нервничает, предложила ему немного успокаивающей настойки. Анаксагор считал секунды точнее любых часов, не отрывая взгляда от, пожалуй, самой удивительной вещи на свете, от крошечного огонька, бывшего для него пределом силы его ума и таланта.       Время неумолимо текло, грозясь в каждое мгновение уничтожить то, над чем он с таким самоотвержением работал, но душа в пробирке продолжала сверкать так же ясно, своим сиянием затмевая свет ламп. Чем ближе был конец испытательного периода, тем больше учёный укреплялся в понимании: получилось. Этот этап тоже был пройден, и нужно было ступать на более высокую ступень. Он бы соврал, если бы сказал, что он не боится подвергать своё тело таким неслыханным экспериментам, но когда полчаса истекли, а душа осталась невредимой, он твёрдо и без всяких колебаний кивнул Гиацине и бросил:       — Продолжаем.       Он помнил, как собственноручно проводил этот эксперимент на крысах и кроликах, но, как бы сильно ни стремился он к независимости, но закончить его на самом себе не мог. Не только потому, что это была крайне малоприятная манипуляция, не потому, что ему было бы неудобно — скорее, он слишком боялся ошибиться и потерять весь полученный прогресс в одночасье. Хоть он и был прославленным учёным и имел достаточно знаний в разных сферах научного знания, но он всё-таки был алхимиком, а не биологом или представителем любого другого естественнонаучного направления, потому предпочитал доверить эту часть кому-нибудь более компетентному, чем он сам — и даже признать, что его компетенции было недостаточно. Фаенон присел рядом с ним, когда он устроился, следуя командам Гиацины, так, как ей было бы удобнее, и крепко сжал его руку в жесте поддержки, во все глаза глядя на подругу, пока та заканчивала все приготовления. Она сомневалась, Анаксагор читал это по её глазам, но он знал, что сомнения и неуверенность были неотъемлемой частью её скромной натуры, а не признаком её недостатка навыков.       — Опыт на грызунах показал хорошие результаты, и почти все мои подопытные его пережили, так что вам обоим стоит перестать нервничать, — проворчал он, видя одинаково перепуганные и растерянные выражения на их лицах. Фаенон тут же нервно переспросил:       — Почти все?..       — Ну, некоторая часть контрольной группы погибла на разных этапах по разным причинам, которые я обязательно подробно опишу в своём научном труде на эту тему, но конкретно этот пережили все, — как можно спокойнее поспешил пояснить Анаксагор. — Я не глупая мышь, сопротивляться не буду, в транквилизаторах не нуждаюсь, и хватит уже так на меня смотреть.       Гиацина согласно кивнула, смиряясь с его условиями, казавшимися ей абсолютным безумием, Фаенон в ещё большем напряжении сжал его ладонь обеими своими, словно ему грозило что-то ужасающее, а сам учёный только вымученно выдохнул и отвернулся, прикрыв глаз. В этот раз он отказался от контроля, чтобы успокоить что-то внутри себя, что тоже в ответ на тревогу этих глупых детишек начало тревожить его. Это было так нелепо: из-за их непонятных абстрактных страхов ни о чём ему самому становилось боязно, воистину, глупость заразна!..       Сосредоточив свои мысли на чём-то другом, чтобы не думать о том, на какой риск он идёт, Анаксагор чувствовал, как Гиацина старательно обрабатывала ему кожу под послеоперационным рубцом холодным раствором, отчего мурашки неприятно пробегали по всему телу. Он знал, что вот-вот наступит тот самый переломный момент: момент, в который свершится невозможное. Конечно, это ещё не был конец, ведь впереди ещё такая долгая беременность, в наступлении которой он тоже пока не был уверен, помня из результатов опытов, что примерно треть из них оказывалась неудачными, и синтезированная им душа не сливалась с материальным и не обретала жизнь — а значит, на первых порах ему придётся крайне внимательно контролировать своё состояние. Но ничто из этого не пугало его. Он был готов ко всем трудностям, которые ждали его. В конце концов, он знал, на что шёл.       Анаксагор почувствовал, как игла проходит сквозь кожу, и только чуть нахмурился, перетерпев короткую вспышку боли — что для него было не редкостью, а после — как что-то совершенно невероятное яростным жаром обжигает его изнутри. Он не мог предположить, что введение духовной материи в его тело будет ощущаться вот так, но не мог назвать это чувство неприятным. Скорее, оно было непривычным настолько, что ему не с чем было его сравнить. Он надеялся, что всё проходит, как должно — по крайней мере, в технике исполнения всё было строго идентично тому, что он делал в ходе испытаний.       Должно быть, выражение растерянности, отразившееся на его лице, было слишком заметным, ведь и Гиацина, и Фаенон почти одновременно спросили с беспокойством:       — Что-то не так, профессор?..       Он посмотрел на них обоих и уверенно ответил:       — Всё в порядке. Просто… я не представлял, что буду чувствовать, и это оказалось… несколько странно. Впрочем, теперь я знаю, что ещё нужно уточнить в отчёте…       Ему совсем не было дело до собственного дискомфорта или каких-то неприятных ощущений, куда важнее была сама суть происходящего, и Анаксагор уже обдумывал до последней точки, как он будет описывать эксперимент, все манипуляции и любые субъективные реакции со стороны собственного тела, которое он рассматривал по большей части как объект эксперимента. Осознание того, что только что было сделано, заставляло его испытывать чрезвычайную эйфорию. Он был в шаге от грандиозного научного прорыва, это тешило его тщеславие гения, но вместе с тем, и та часть его, что нежно любила Фаенона и желала скрепить их союз чем-то более значительным, тихо торжествовала внутри, когда он понимал, что если слияние физического с духовным произойдёт, как и задумано, то он будет носить их с Фаеноном ребёнка.