Часть 5. Особые обстоятельства.
6 марта 2026 г., 00:28
Бдительность была на пределе. Анаксагор бесконечно прислушивался к своему телу, пытаясь уловить от него какой-нибудь особенный сигнал, который бы сказал ему: вот оно, свершилось! Но он даже не представлял, что конкретно он должен был в себе искать. Он не знал, на что ориентироваться — должен ли он обнаружить в себе стандартные симптомы беременности, или в его случае это должно было быть как-то совершенно иначе?..
Времени прошло совсем немного, потому он никак не мог понять, получилось ли у него. Он не чувствовал ничего. Конечно, отсутствие каких-либо негативных проявлений, определённо, было хорошим знаком, но это ещё не означало успеха. Анаксагор видел нетерпеливое беспокойство в глазах Фаенона, когда они оставались наедине и не находили слов, чтобы заговорить. Он понимал: мальчишка тоже ждал результата, ждал так отчаянно, что он никак, абсолютно никак не мог его подвести. Это ожидание и надежда, в том числе и чужая, возложенная на его плечи, изматывали его. Фаенон часто настаивал на отдыхе, и он не сопротивлялся. Понимал: от этого напрямую зависит теперь всё.
Видя его измученное нервное выражение, с каким каждое утро профессор заставлял себя подняться с постели, Фаенон всю заботу о нём взял в свои руки. Он удивительным образом совмещал свою привычную учёбу (и не уставал хитро подмигивать ему на лекциях всякий раз, когда взгляд Анаксагора падал на него) с тем, чтобы готовить для него традиционные блюда Элизии Эйдес, ванну с ароматными травами и тёплую постель, собирать его разбросанные бумаги и приводить их в порядок, делать ему массаж по вечерам и спорить о сложных философских вопросах. Анаксагора нередко удивляло его рвение и то, сколько энергии и страсти к жизни вмещало это тело и эта дурная голова с такими прекрасными голубыми глазами. Но он был ему благодарен, особенно теперь, когда почти постоянно чувствовал себя обессиленным.
Ему пришлось отказаться от многих аспектов своей жизни и научной деятельности. Никаких опасных экспериментов и переутомления, а потому ему пришлось резко сократить время занятий, оставив только самые нужные лекции, пришлось отложить в долгий ящик большинство своих спорных гипотез, требовавших практического подтверждения, пришлось избегать конфликтов с другими учёными, для чего он просто перестал посещать не представляющие ценности заседания и дебаты. Многим казалось странным его поведение, но ему было всё равно. Теперь, когда он обязан был сохранить нечто более важное не только для него, у него не было права на ошибку, и собственное благополучие было для него превыше всего. Фаенон ценил жертвы, на которые он шёл, и поддерживал его, отдавая этому всего себя. Они сблизились ещё больше, объединённые теперь не одним только общим чувством — и если бы не Фаенон с его участием, учёный признавал, что не выдержал бы.
Усталость, вызванная постоянным напряжением, с каждым днём только нарастала, доведя его до того, что однажды утром, спустя три недели от начала основного этапа эксперимента, Анаксагор совсем не смог заставить себя встать. Фаенон забеспокоился сразу. Он суетился вокруг него, пытаясь выяснить, не болен ли он и не беспокоит ли его что-нибудь, но учёный только отмахивался и ворчал, что его куда больше утомляет это бессмысленное беспокойство. Разумеется, Фаенона это нисколько не заставило остыть. Он опоздал на лекцию, но оставлять профессора не согласился ни под каким предлогом и, в конечном итоге, наведался к Гиацине, озадачив её состоянием возлюбленного учёного.
Анаксагор был недоволен его самоуправством, но Гиацина, вопреки этому, была настроена куда более серьёзно, и её явно беспокоило ничуть не меньше его состояние. Она принялась тут же тщательно его осматривать, опасаясь, что могло случиться то, чего они все так сильно боялись. Но каково было их удивление, когда выяснилось, что это не болезнь и не отторжение инородного духовного материала, а проявления той самой беременности, наступления которой они все так сильно ждали. Это принесло облегчение — и Гиацине, которая осознала успешность эксперимента с точки зрения физиологической его стороны при отсутствии нарушений, и Фаенону, который дождался исполнения своей самой заветной мечты, и самому учёному, у которого всё получилось. Он ушам своим поверить не мог, когда услышал от ассистентки этот факт. Хотелось разрыдаться от радости, но Анаксагор, не привыкший к таким бурным проявлениям эмоций, просто сухо поблагодарил её. У него не оставалось сил на что-либо ещё.
Фаенон же, не дождавшись от него ничего более, отреагировал за двоих. Он схватил Гиацину в охапку и ещё долго кружился с ней по комнате в неуклюжем танце одухотворённого восторга, повторяя, как сильно он счастлив. Анаксагор смотрел на них с лёгкой усмешкой, не вмешиваясь.
— Эй, профессор, между прочим, моё предложение всё ещё в силе! — бросил Фаенон, отпустив, наконец, смущённую подругу и вернувшись к нему. Он сидел на краю постели и улыбался, смотря на учёного с такими теплом и лаской, что в искренности его чувств не возникало никаких сомнений. Анаксагор покачал головой и тихо ответил:
— Я не забыл, Фаенон. Но я по-прежнему считаю, что сейчас не лучшее время для этого. У меня совершенно нет сил и… если мне придётся возиться ещё и с тонной бюрократии, у меня их совсем не останется.
Фаенон, к его удивлению, не расстроился, только сдержанно улыбнулся и кивнул, сжав его руку между своих.
— Я не буду тебя торопить и… ты теперь береги себя, — сказал он. Гиацина тихо хихикала, глядя на них, и, чтобы не мешать им и не рушить столь трогательный момент, поспешила уйти. В конце концов, её присутствие больше не требовалось, ведь состояние учёного было вполне удовлетворительным.
— Мы договаривались. Я буду осторожнее, — заверил его Анаксагор, проводив ассистентку взглядом. — В конце концов, для меня это не менее важно, чем для тебя, и я не могу допустить, чтобы… чтобы с ним что-то случилось.
Фаенон прижал его к себе — осторожно, словно он был хрупкой древней вазой из лавки антиквара, способной рассыпаться в прах в любой момент. Его руки легли на поясницу учёного, поглаживая с такой невыносимой нежностью, словно бы душа внутри него, едва-едва обретшая физический облик, уже могла почувствовать его любовь. Анаксагор довольно жмурился, ощущая тепло его объятий. Теперь их и без того крепкая связь стала куда более прочной, ведь объединяли их не только учёба, не только философия, не только взаимная симпатия двух жаждущих умов разного порядка, но и материализованная мечта о совместной семье и блестящий результат крайне сомнительного эксперимента. Их общее счастье — общее будущее, связавшее их навечно, только зарождалось где-то внутри тела учёного маленьким тёплым сгустком духовной материи, уже ставшей новой жизнью.
***
Теперь Анаксагор был абсолютно спокоен. Он всё чаще проводил время в уединённой тишине тенистых террас Рощи муз, уделяя освободившееся внимание какой-нибудь ерунде. Теперь он мог себе это позволить, когда не был занят опытами и академической деятельностью — неожиданно, разгрузить разум и занять пустоту в голове чем-нибудь лёгким и бессмысленным быстро помогло ему отдохнуть и вернуться в строй, но работать в привычном ритме Фаенон теперь ему не разрешал. Он, впрочем, и не рвался. Конечно, он скучал по лабораторным стенам и просторным лекционным залам, но лишь самую малость — теперь куда больше его волновало собственное самочувствие, от которого напрямую зависела не только жизнь их с Фаеноном ребёнка, но и результат грандиозного эксперимента, самого важного теперь эксперимента за всю его карьеру. Шелест листвы приносил ему какое-то особенное удовлетворение. Он думал о том, как сообщит всем о том, чего сумел достичь. Понимал, что заслужит тонну проклятий в свой адрес, тонну осуждения и презрения, но эта жертва вполне устраивала его. Он не боялся чужого мнения. Куда важнее для него была научная ценность его опыта. Когда он представит миру всю технологию от начала до конца, разъяснив все тонкости и смыслы, она может изменить многое в понимании природы жизни. Для него, как для нуспориста, ищущего знания, это было бесценным открытием. Он смотрел на это сугубо с научной точки зрения, не вдаваясь в подробности о смыслах и морали, они были абсолютно бессмысленны и ничтожны перед лицом великого открытия, но он понимал, что его противники, помешанные на обычаях, духовности и нравственности, основой которых всегда была вера в божественные начала, вряд ли считали так же. Это была проблема, но проблема решаемая, пусть и трудно. Просто Анаксагор пока не знал, как. Знакомый смех послышался вдалеке, вырвав его из раздумий. Учёный повернулся на звук и заметил своих лучших учеников, что втроём неспешно следовали по переходу между вросшими в могучие ветви беседками, обнимая тетради. Они возвращались с занятий, что-то оживлённо обсуждая и то и дело смеясь. Анаксагор смотрел на них и слегка улыбался, чувствуя, как в груди разливается тепло гордости. Он не сомневался в том, что они продолжат его дело, если с ним что-нибудь случится, что они не отступят с намеченного пути и не позволят предать забвению труд своего учителя. Их уверенные фигуры несли в себе не только горечь проклятия золотой крови, но и гордость — ту самую, которая горела в их глазах, когда каждый из них спорил, демонстрируя и прекрасное знание предмета, и уверенность в своих словах, силу и преданность. Фаенон шёл впереди них, то и дело поглядывая на подруг с ехидной улыбкой. Он всем своим видом источал спокойствие и счастье, он весь светился, казалось, в солнечных лучах, и Анаксагор не мог не задержаться на нём взглядом. Словно уловив его внимание, Фаенон посмотрел в его сторону и радостно замахал ему рукой, заметив его, и тут же бросился к нему бегом. — О, профессор, а что ты тут делаешь? — спросил он, опустившись на скамью рядом. — Как видишь, отдыхаю, — прохладно ответил Анаксагор. Он не спешил отвечать на его чрезмерную любезность и был привычно сдержан. — Вернее, отдыхал, пока ты не появился, — на его губах на мгновение мелькнула насмешливая улыбка. Он потянулся к мальчишке и взъерошил его волосы, тот обиженно надулся и попытался поправить причёску, но она уже была безбожно испорчена. Кастория и Гиацина, подошедшие к ним, тихо хихикали, но не вмешивались. — Только не говори, что ты не рад меня видеть, профессор, — недовольно отозвался Фаенон. — Тебе, должно быть, было очень скучно сидеть здесь одному и… — И наслаждаться тишиной и спокойствием, — добавил Анаксагор, скрестив руки на груди. Ему нравилось препираться с этим упрямцем, особенно теперь, когда Фаенону нечего было ему противопоставить. — Зануда, — проворчал Фаенон в ответ. Спор был окончен его безоговорочной капитуляцией, когда Анаксагор молча поцеловал его в лоб. Фаенон улыбнулся и прижал его к себе за плечи, но этот жест выделяло то, с какой бережной лаской он это сделал, опасаясь сжать его слишком сильно, навредить ему или их ребёнку. — Профессор, как ваше самочувствие? — поинтересовалась Гиацина, наблюдая за ними с улыбкой умиления. Учёный кивнул, благодарный ей за её беспокойство, и ответил спокойно: — В динамике неплохо, но мне всё так же постоянно хочется спать. — Боюсь, с этим ничего не поделаешь, профессор, — сокрушённо сказала она. — Должно быть, так ваше тело, которое вы долго изнуряли отсутствием отдыха и переработками, требует позаботиться о нём. И вам лучше бы прислушаться к нему, ради вашего же блага и… ребёнка. Анаксагор вздохнул, неохотно признавая её правоту и покорно принимая её, но тут же поймал на себе растерянный непонимающий взгляд Кастории и осознал, что она не в курсе его экспериментов и не догадывается, о чём речь. Фаенон раздосадованно хлопнул себя по лбу и тут же выпалил: — Точно, я же совсем забыл тебе рассказать, госпожа Кастория! Он подозвал её к себе, чтобы она точно его слышала, ведь он опасался произносить такие слова вслух, и Кастория послушно подошла на максимально безопасное расстояние, в недоумении глядя на него. — Только никому не говори, это пока наш общий секрет! — заговорщическим голосом продолжил он. — В общем… такое дело… у меня… то есть, у профессора… то есть, у нас с профессором… будет ребёнок. Кастория уставилась на него с таким удивлением и непониманием, что он сразу догадался, как странно звучали его слова для несведущих в тонкостях их эксперимента. Тем не менее, подруга, неплохо знавшая возможности алхимии, быстро взяла себя в руки и кивнула, а после перевела взгляд на Анаксагора и сдержанно сказала: — Я очень рада за вас. Надеюсь, ваше самочувствие удовлетворительное. Учёный кивнул, благодарно улыбаясь. — Теперь, когда мне не приходится слушать ваши глупости и проверять ваши работы ночами напролёт, моё самочувствие замечательное, — съязвил он, впрочем, отнюдь не со зла. Фаенон закатил глаза и проворчал что-то похожее на «зануда», но только крепче прижал его к себе, обхватив за талию. Гиацина и Кастория молча переглянулись и пришли к одной и той же мысли о том, что им стоило оставить влюблённых одних. — Что ж, если вы в самом деле чувствуете себя хорошо, и вам не нужна моя помощь, мы с Касенькой, пожалуй, пойдём готовиться к зачёту, — сказала Гиацина, и её слова были встречены молчаливой благодарностью. Они обе, попрощавшись, удалились, следуя по сплетённому с могучими ветвями переходу, и Фаенон долго смотрел им вслед, пока тени их не скрылись за пышной листвой над их головами. — Тебе, вообще-то, тоже не помешало бы, — с тихим укором заметил Анаксагор. Фаенон немедленно закатил глаза, услышав его. — То, что зачёт принимаю не я, не значит, что тебе можно его завалить. Ты не посмеешь меня позорить, балбес. Он был непререкаем, как скала, но на Фаенона это никогда не действовало. — Эй, да ладно тебе, профессор, всё в порядке, — примирительно заговорил он. — Ты же меня знаешь, я выкручусь. Сила импровизации! — весело добавил он с таким видом, словно ему всё на свете было ни по чём. Учёный презрительно фыркнул и выпутался из его объятий. — Я знаю лишь то, что если ты провалишься и выставишь дураком меня, то я тебя сам пристрелю, — насмешливо заявил он, а затем поднялся, тщательно поправил на себе одеяние и ушёл, не попрощавшись, в привычной горделивой манере задрав голову. Он чувствовал, что ему нужен перерыв, что усталость снова одолевает его настолько, что показываться излишне нервному Фаенону в таком состоянии было бы самоубийством. Анаксагор добрался до своего кабинета, где теперь, когда он отстранился от работы, был поразительный порядок, и сделал очередную запись в единственном важном для него теперь журнале для отчётов, в котором он с момента подтверждения успешности эксперимента фиксировал все сведения о своём состоянии в малейших подробностях. Это было для него значимо как контроль за исполнением столь важной задумки, как текущий отчёт, необходимый в дальнейшем для окончательного, как база для будущей научной работы. Он знал, чувствовал сердцем, что это уже теперь не просто эксперимент, но просто не мог воспринимать это иначе, и даже называть это своим термином не стремился, ощущая себя слишком странно в моменты, когда осознавал, что в нём противоестественным путём развивается новая жизнь, которую он же и создал. Он должен был побороть в себе это ощущение, иначе рисковал расстроить Фаенона и получить не тот результат, которого добивался. А этого допустить он не мог.***
Новый день, отмеченный в отчёте, новая пара фраз, описывающих его состояние, раскинулась по странице с привычной непререкаемой дотошностью, дословно, чётко и выверенно. Анаксагор так самозабвенно называл себя испытуемым и писал о себе обезличенно, что Фаенон и Гиацина, читая эти отчёты, не переставали негодовать и удивляться тому, как у него это получается. А он просто делал, как привык, по наитию, руководствуясь опытом и привычками, и не обращал внимания ни на какие их возмущения. Анаксагор стоял у зеркала и задумчиво разглядывал себя. Вообще, он никогда не придавал значения своей внешности и тому, как выглядит в глазах окружающих, ведь смертное тело — всего лишь сосуд, оболочка для души, вместилище духовного естества и разума. Тем не менее, существовали социальные аспекты, которые он не мог просто так игнорировать, потому он, например, скрывал своё увечье под повязкой и потому же, вероятно, должен был скрывать и это. И то, и другое было ужасающим богохульством, преступлением, за которое одним только изгнанием из Рощи муз он не отделается, только богохульство это было разного рода: если первое было преступлением против божественности только наполовину, то второе — абсолютным непростительным грехом. Фаенон застал его за этим занятием и долго молча стоял в дверном проёме, смотря на то, как он разглядывает своё тело в одной ночной тунике и хмурится. Конечно, Анаксагор чувствовал его присутствие и его взгляд на себе, но не спешил выдавать этого. Вместо того, чтобы бросаться раздражёнными или язвительными замечаниями, он, не оборачиваясь, задал вопрос, который надолго повис в безмолвной пыльной тишине комнаты: — Не слишком ли заметно?.. Молчание между ними затянулось, и Анаксагор с вопросительным выражением обернулся к нему. — А?.. — растерянно переспросил Фаенон, испуганно вскинувшись оттого, что его присутствие было так явно замечено. — Ты это мне?.. — А здесь есть кто-нибудь ещё? — съязвил учёный с лёгкой усмешкой, зная, что смутит его своим вниманием. Это было очаровательно. — Ну, я думаю… на самом деле… если не присматриваться… — неуверенно пробормотал Фаенон, запинаясь после каждого слова так. А затем он подошёл к нему сзади и осторожно положил руки ему на талию, прижавшись к нему. Анаксагор тяжело вздохнул и накрыл его ладони своими, и позволил его рукам переместиться дальше, обогнув ещё не очень заметно, но уже немного округлившийся живот. — А вот так заметно, профессор, — наклонившись и устроив голову подбородком у него на плече, игриво прошептал Фаенон ему на ухо. — Бесстыжий мальчишка, — язвительно вскинулся учёный, но спорить не стал, чувствуя, как тепло его рук обнимает его, их, обещая ему, им любовь и защиту. Они ещё долго так стояли, прильнув к друг другу, и Фаенон, молча уткнувшись ему в шею, нежно гладил его живот, очерчивая контуры тела, а от каждого его прикосновения дрожь прокатывалась по телу так, что голова кружилась от удовольствия, которое Анаксагор тщательно скрывал за насмешливыми комментариями. Наконец, Фаенон с некоторым разочарованием проворчал: — Я ничего не чувствую. Анаксагор усмехнулся и, наконец, убрал его руки и поспешил накинуть мантию поверх ночных одежд, тем самым отделяя всё то личное, что было между ними, от прочего, не-личного, и возвращая себе суровый высокомерный вид, и насмешливо бросил: — Рано ещё, чего ты там надеялся почувствовать, болван?.. Услышав его замечание, Фаенон только закатил глаза, понимая, что все эти перемены — лишь напускная важность, нисколько не отражавшая его истинного отношения. В конце концов, ему одному повезло знать, как зловредный профессор-богохульник трясётся от удовольствия в его объятиях. Он смотрел, как учёный, потеряв всякий интерес к продолжению этого разговора, приводит себя в приличный вид, и думал о том, что это — его семья, о которой он даже мечтать не смел, и он сделает всё возможное для того, чтобы и профессор, и их ребёнок, плод их причудливой любви, были счастливы.
