Экспериментальные методики

      С тех пор, как дитя богохульника Анаксагора научилось твёрдо стоять на ногах и говорить, Роща муз окончательно потеряла сон и покой. Неугомонное чадо так виртуозно доставало всех — и студентов, и учёных, и собственных родителей, — что проклятий в свой адрес последние слышали немало.              Буря улеглась на удивление скоро — конечно, то, что осмелился совершить Анаксагор, не укладывалось ни в какие рамки морали и здравого смысла, но дело уже сделано, ребёнок уже появился на свет, и с этим ничего не поделаешь. Он немало выслушал возмущений и порицаний, но на этом всё закончилось, и никакого наказания, как бы ни грозились почитатели, он так и не понёс. Жизнь священна, даже если путь её появления на свет противоестественен, и против собственных догматов идти они не решились. И тогда, когда всё закончилось, Анаксагор ощутил небывалое облегчение.       Всё закончилось. Много недель тревог, наблюдений и сомнений разрешились сами собой и остались позади, как сон, как мираж. Последние дни своей противоестественной беременности Анаксагор был особенно сильно напряжён: он с нетерпением ждал, когда это закончится, изрядно измотанный своим состоянием и изголодавшийся по активной исследовательской работе, которую Гиацина и Фаенон ему строго-настрого запретили продолжать. И когда пришёл тот день, в который, согласно его расчётам, всё должно было закончиться, он шёл на запланированную операцию с лёгким сердцем — в отличие от Фаенона, который от страха и тревоги был белее мела и всё время нервно поглядывал на него и держал за руку до самого конца. Конечно, он нёс на своих плечах двойную ответственность — за себя и их ребёнка, и Анаксагор, стоит признать, усердно трудился над тем, чтобы всё прошло для них благополучно, даже если это означало отказ от тяжёлого труда. И он выдержал. Он прошёл этот путь до конца при поддержке Фаенона и своих лучших студенток, и, несмотря на все трудности и лишения, он был счастлив.       Восстановление проходило тяжело. Его тело долго не могло оправиться после такого серьёзного удара, пару недель он вовсе не поднимался с постели — болели операционные раны, и страшная слабость сковывала его. Он даже не сразу понял, что всё закончилось, просто в какой-то момент очнулся и увидел рядом Фаенона, улыбавшегося ему самой нежной и счастливой улыбкой, и маленький живой комочек у него на руках, такой смехотворно хрупкий на фоне тренированного тела молодого воина. Анаксагор не мог поверить, что у него в самом деле получилось довести этот эксперимент до конца. Руки чесались поскорее добраться до ставшего слишком объёмным лабораторного журнала и подвести итоги, но Фаенон запретил ему так скоро возвращаться к работе. Потому он лежал, слушал щебет птиц и шелест листвы за окном да далёкие возгласы излишне шумных студентов, и думал обо всём. Ему так трудно было поверить в то, что столь трудоёмкий опыт удался, и удался минимальными жертвами, а его тело, что он сделал сосудом для хрупкой искусственно созданной души, выдержало.       Назвать это просто экспериментом Анаксагор больше не мог. Он был в высшей степени циничен, но даже у него не хватало на это воли: это больше не было просто экспериментом, это было его с Фаеноном дитя. Он видел, сколько любви пылало в глазах мальчишки, и насколько серьёзнее и ответственнее он стал. Анаксагор признал: он и сам изменился. Кто-то сказал, что он стал добрее и снисходительнее, когда он всё-таки вернулся к работе и преподаванию, но сам он с этим был не согласен. И только Фаенон горестно признавал, что он остался всё тем же занудой — когда он немилосердно влепил ему неудовлетворительную оценку за зачёт и отправил на пересдачу несмотря на то, что они уже были помолвлены и вовсю готовились отпраздновать свою свадьбу.       На удивление, в Роще муз никто не возражал. Должно быть, все просто смирились с тем, что бесстыжий учёный позволяет себе всё, чего хочет, потому совет семи мудрецов дал добро на этот союз молча. В Охеме их решение встретили холодно, но всё так же молча смирились. Чего ещё ожидать от тех, кто носит в себе проклятие золотой крови?.. Разговоров было очень много, во всех закутках и на всех площадях только и обсуждали, что союз воина и еретика, Аглая возненавидела Анаксагора, наверное, ещё больше, вынужденная глушить на корню все эти слухи, но когда пришёл день торжества, весьма скромного, как для свадьбы прославленного героя, весь город вышел на улицы поздравлять их.       Самым сложным шагом было рассказать обо всём родителям Фаенона. Он долго сомневался, боясь, что они не примут его выбора и осудят то, как они пошли против божественного порядка, но когда он всё-таки решился, и на каникулах вместе с Анаксагором и ребёнком отправился домой в Элизию Эйдес, с удивлением обнаружил, что его близкие обрадовались его счастью и были безгранично счастливы тому, что он обрёл свою семью, о которой мечтал. С тех пор, как он избавился от тени последних сомнений и тревог, всё изменилось. Неуверенный мальчишка с большими надеждами, которым он впервые ступил за порог Рощи муз, стал самым счастливым на свете человеком. А Анаксагор, чьей главной целью и жизни, и научной карьеры было найти объяснение природе души, достиг такого упомрачительного успеха в своих исследованиях, доказав их блестящим практическим опытом, что другие школы не могли не согласиться с его правотой и не признать его достижений.       Но главным из его достижений, конечно, было неугомонное голубоглазое счастье, изводящее всех вокруг своим неусыпным любопытством и едва ли не с рождения особенно влюблённое в геозавров и тянущее ручки к отцовскому мечу. Анаксагору приходилось теперь уделять очень много внимания ему, а потому он сократил учебные программы и отказался от ряда исследований, наименее важных, которые можно было отложить на потом. Он хотел, чтобы его ребёнок пошёл по его стопам и был светилом истины, а потому старался дать ему наилучшее образование, в то время как Фаенон следовал своей мечте и учил его держать меч в руках, едва только он твёрдо встал на ноги. Упрямством их сын определённо удался в них обоих, о чём, наверное, жалели все вокруг, но чем были так горды его родители.       После этого, самого удачного, своего эксперимента Анаксагор благополучно вернулся к изучению природы души и происхождения жизни, имея твёрдую почву из бескомпромиссных результатов, и успешно продвигался в своих исследованиях. Теперь ничто не стояло на его пути, даже почитатели, пусть и недовольные таким раскладом, не препятствовали больше и не совали нос в его дела. Он торжествовал: наконец они оставили его в покое и прекратили вмешиваться в то, чего им не дано было постичь, наконец они перестали втолковывать ему бессмысленную нелепицу о божественной воле, в которую он никогда не верил, наконец они перестали угрожать ему костром при каждом удобном и неудобном случае. Не то чтобы прежде он боялся, но теперь он совсем лишился тревог и оказался в той степени свободен, в какой никогда не был — и понял, что руки у него развязаны для любых дальнейших исследований, даже самых сомнительных. У него была поддержка Фаенона, была поддержка его учеников, и этого было ему достаточно.       Совсем скоро пришёл час выпуска. Юные нуспористы были полны надежд на будущее: кто-то готов был ступить на свой путь за пределы Рощи муз, кто-то хотел остаться и продолжить заниматься наукой под его началом, кто-то искал путь свой собственный, независимый, и каждым из них Анаксагор был горд, хоть и не говорил этого вслух. Гиацина намеревалась вернуться в Охему и основать там Сумеречный двор, чтобы помогать нуждающимся в лечении жителям вечного священного города, Кастория хотела продолжить заниматься алхимией более углублённо, с чем он с радостью обещал ей помочь, а Фаенон, как и всегда, крайне легкомысленно относился к столь важному выбору и то и дело менял решения, вызывая у профессора сплошную головную боль. Но главным его выбором было давным-давно принятое решение быть отцом своего ребёнка и щитом своего дома, и уж в этом он был наверняка твёрд до конца.       Последней весной перед завершающими экзаменами Анаксагор снова задал им тот же вопрос, что задавал прежде: спросил, о чём мечтает каждый из них. Он помнил их прежние ответы, он видел, как они растут над собой и как меняются их взгляды, и ему было любопытно, чему они научились за пять лет, проведённые под его неустанным контролем. Конечно, большую часть из них он и слушать не хотел, озвученные ими ответы были просты, посредственны и жалки, и мало кому удавалось озвучить по-настоящему интересную и стоящую мысль. Больше всего он смеялся над Фаеноном: за столько лет он ничуть не изменился. Конечно, стал чуть выше ростом да шире в плечах, но эта бесстыжая глупая улыбка, искренняя и простая до тошноты, этот задорный взгляд, полный жизни, и эта самоуверенная легкомысленность остались при нём и никуда не делись, и это веселило его больше всего. В тот момент, когда Фаенон снова произнёс всё те же такие судьбоносные слова, он смеялся так долго, что, казалось, вот-вот задохнётся, но теперь они звучали для него иначе, совсем иначе.       «Я всегда мечтал о том, что когда я вырасту, у меня будет своя семья, свой дом и своё поле, где я буду работать. Я бы научил своего сына работать в поле так же, как учил меня мой отец, и научил бы его защищать свою свою семью мечом и щитом. Я мечтал о том, что моя жизнь будет простой и скромной, и главной составляющей её будет дом, где любят и всегда ждут», — с гордостью, с дерзким вызывающим огоньком в глазах цвета ясного неба произнёс он так уверенно, словно наизусть заучил эту фразу, и Анаксагор всё-таки не сдержался. Вот так иногда бывает в жизни: иногда и сам не знаешь, что она преподнесёт, и какая впопыхах сказанная глупость предопределит всё, изменит всё дальнейшее её течение.       Больше Анаксагор над его словами, даже самыми вызывающе самоуверенными, не смеялся: слишком хорошо знал, уяснив на собственной шкуре, что этот бесстыжий проходимец удивительным образом всегда добивается того, чего желает. И главным напоминанием тому было дитя с неуёмным нравом, которое изводило всех вокруг своей настойчивостью, любопытством и упрямством — его семья, которой у него никогда не было. И больше он не сожалел о прошлом, устремив взгляд вперёд, в будущее — туда, где лежал его ясный путь к рассвету Амфореуса, над которым каждый из них работал согласно своему предначертанию.

***

      — Эй, Фаенон, не могли бы вы бежать помедленнее?.. — раздражённо ворчал Анаксагор, едва поспевая за убежавшими далеко вперёд по ухабистому спуску к морю Фаеноном и Илиодором.       — Ха-ха, профессор, кто же тебе виноват, что ты прогуливал физкультуру? — весело ответил Фаенон, даже не обернувшись. Прибрежный ветер подхватил его слова и его задорный смех и понёс дальше, и Анаксагор закатил глаза и едва удержал в себя бушующее желание схватить с земли первую попавшуюся гальку и бросить ему в лоб. Этот бесстыдник издевался над ним самым бессовестным образом, но он не мог даже злиться по-настоящему, это была злость бессильная, за которой таилась улыбка.       — Ну погоди, я тебе покажу!.. — отозвался Анаксагор, но тот лишь рассмеялся и скрылся за спуском с холма. Нагнав их, он увидел перед собой необъятное море, что сталкивалось с бесконечным золотом полей своей бесконечной необъятной синевой и уходило куда-то за край света. Фаенон не соврал, говоря о том, что нет на свете места прекраснее, чем Элизия Эйдес. В этом он точно был прав: ни в Охеме, ни в Роще муз он не видел ничего подобного, и это всякий раз захватывало дух, когда он оказывался здесь. Элизия Эйдес стала ему домом. Он не жалел.       Фаенон крепко сжал его руку и повёл за собой к берегу. Вода была в это время года ещё слишком холодной, чтобы купаться, но они пришли сюда не за этим. Не было места живописнее и прекраснее для того, чтобы побыть вместе вдали от опротивевшей суеты. Конечно, остановить неугомонного ребёнка никто из них не мог, потому он промок до нитки, едва очутившись у воды, и увлечённо бегал вдоль линии наплывавших на твердь волн, собирая особенно приметные камешки. Фаенон уселся на старую корягу чуть поодаль, наблюдая за ним и смеясь, и профессора устроил рядом, накинув на всякий случай тёплую накидку ему на плечи. Так было хорошо. Спокойно и радостно на душе, как никогда.       — Знаешь, если бы мне кто раньше сказал, что со мной приключится такая история, я бы ни за что не поверил, — с усмешкой заговорил Фаенон, крепко прижимая его к себе за плечи. Анаксагор насмешливо фыркнул и закатил глаза, но ёрничать не стал.       — Если бы мне кто раньше сказал, что такое случится, я бы скорее удавился, чем поверил, — язвительно ответил он в своей привычной манере. Фаенон неловко посмеялся. Что-то оставалось неизменным. Конечно, наедине они никогда не соблюдали формальностей, но Анаксагор всегда и везде оставался собой — высокомерным и самоуверенным учёным, убеждённым в собственном превосходстве, а Фаенон оставался его лучшим учеником — редкостным разгильдяем, который неплохо умеет импровизировать и отчаянно спорит до последней точки, что и позволяло ему не раз одерживать победу и на больших дебатах в Охеме, и на научных собраниях в Роще муз, и в споре с самим Анаксагором. В этом был, пожалуй, его талант — и за эту уверенность и готовность во всём идти до конца когда-то давно циничный профессор, которого побаивались студенты и ненавидели другие учёные, и полюбил неуёмного шумного мальчишку из Элизии Эйдес.       — О, профессор, только не делай вид, что тебе не нравится, — Фаенон насмешливо закатил глаза, точь-в-точь копируя его собственный жест, и шутливо локтем пихнул его в бок. Анаксагор презрительно фыркнул, отодвинувшись от него так далеко, как позволяло пространство гнилой коряги, и этим самым демонстрируя всю глубину своей обиды на его шуточки.       Отвлёк их от этого дурацкого препирательства голос их сына, зовущий их. Переглянувшись, они оба поднялись и пошли взглянуть на то, что тот хотел им показать. Энергия в теле Илиодора никогда не иссякала, даже Фаенон мог бы позавидовать тому беспорядку, который он регулярно учинял, а до его открытого интереса к миру вокруг было далеко и Анаксагору (этой чертой своего ребёнка он в глубине души гордился больше всего, утверждая, что он определённо вырастет убеждённым нуспористом). Он собрал в кучку все свои находки и нетерпеливо разглядывал что-то на земле. Анаксагор присел рядом, уже не боясь испачкать мантию, чей подол и так был в мокром песке и пыли, и, потрепав его по непослушным волосам, спросил:       — Ну и что тут у тебя, маленький негодник?       Тот рассмеялся, вывернулся из его рук и указал на крупный наполовину врытый в песок камень, волнами выглаженный почти до зеркального блеска, отливавшего перламутром в солнечных лучах.       — Смотри, смотри, какой камень я нашёл! — повторял Илиодор, пытаясь раскопать его из-под песка. Но камень не поддавался усилиям его вытащить, как бы он ни пытался, и, видя, что он вот-вот разрыдается от усердия, Фаенон опустился рядом с ними и принялся сам его раскапывать.       — Очень красиво, — похвалил Анаксагор, наблюдая за их стараниями. Он не вмешивался и не пытался их отговорить, понимая, что с двумя детьми спорить бессмысленно так же, как бессмысленно их вразумить, потому всё, что ему оставалось, — смотреть, как эти двое, пятилетний и двадцатипятилетний, вместе возятся с этим камнем, промокшие и перепачканные песком, но счастливые.       Наконец, совместными усилиями они откопали крупный, едва умещающийся в ладони Фаенона, кусок камня, в котором кое-где проглядывались прожилки того самого света, из которого состояла его выглаженная водой поверхность, что выступала над землёй. Глядя на то, как они оба радуются, разглядывая его со всех сторон, Анаксагор только неодобрительно покачал головой и усмехнулся — и улыбка его быстро переросла в негодующее ворчание, когда он оказался втянут в объятия сразу с двух сторон и не заметил, как они все оказались втянуты в дурашливую возню у самого прибрежья, мокрые и взъерошенные.       — Ну погодите, бесстыдники, я вам устрою! — возмущался профессор, отряхиваясь и отплёвываясь от песка, забившегося везде, куда только возможно, и рассматривая то, как жалко выглядела теперь его взмокшая мантия. Впрочем, никакой реальной угрозы его слова, разумеется, не несли — что он мог сделать против союза двух бедствий, перед которыми был бессилен?..       Фаенон так и лежал на земле, раскинув руки и ноги, и смеялся — так, как, казалось, не смеялся с тех самых пор, как сбегал из дому после работ в поле, чтобы вдоволь порезвиться с другими детьми Элизии Эйдес, как не смеялся с тех самых пор, как покинул родной дом и отправился искать свой путь в мире, который в конце концов привёл его в Рощу муз, к Анаксагору. Повторяя его примеру, рядом с ним лежал и Илиодор, заливисто хохоча. Анаксагор стоял над ними, скрестив руки на груди, и глупо улыбался. Кто бы мог подумать, что однажды он будет поощрять такое непотребство?.. Гордость не позволяла ему присоединиться, но внутри нестерпимо горело желание хотя бы раз в жизни тоже побыть беззаботным, чего он не позволял себе даже тогда, когда сам был ребёнком. Думать о том, что мешало ему прежде точно так же дурачиться, ему не дали — Фаенон потянул его за руку к ним, и он оказался рядом с ними, в ту же секунду окутанный кучей холодных солёных брызг, а спустя ещё секунду — такой же грязный, мокрый и смеющийся над собственным жалким нелепым видом.       Пожалуй, иногда ему всё-таки стоило делать перерывы от замысловатых теорий, алхимических опытов и прений с почитателями, от того, чтобы бросать все силы на поддержание уверенного и непререкаемо непоколебимого образа, делать перерывы, чтобы отправиться за край света и побыть не гением спорных философских концепций, не первоклассным алхимиком и преподавателем с мрачной репутацией и непроизносимым именем, а просто Анаксагором, у которого наконец-то есть семья. Он знал, именно этого желала его сестра — чтобы он просто был счастлив идти своей дорогой. И он нашёл её среди множества переплетений троп жизни — в тот самый миг, когда он безо всяких запретных ритуалов ощутил дыхание родной Диотимы, наконец отпустившей его дальше, в мир, в котором даже для него может быть место. И Анаксагор улыбнулся, бросил взгляд в небо, где среди неспешно плывущих за край морского горизонта облаков увидел знакомые черты лишь на мгновение, и, ворча и ругаясь на двух бесстыже улыбающихся ему самыми невинными улыбками чудовищ, взялся отмываться от песка.