Всем плевать на нищебога

      Если бы вы спросили Намджуна, в чем заключается самый изощренный ад, он бы, не задумываясь, ответил: в прослушивании того, как счастливые люди обсуждают, как сделать мир еще счастливее. Ад пахнет дорогими благовониями, там наслаждаются изысканным саке и притворяются, что тебя не существует.       Воздух в святилище Саннама густой и сладкий, как патока. Полупрозрачный занавес пропускает рыжие лучи заката, взволнованный прохладным ветром. Но тут, несмотря на осеннюю мерзлоту, тепло. Не только из-за обогревателей, скрытых от глаз, но и крепкого алкоголя.       Намджун полулежит на груде шелковых белых подушек, подперев голову рукой. Пальцы привычно обхватывают причудливую опиумную трубку из красного дерева. Густой, дурманящий дым медленно ползет из его губ и растворяется под резными деревянными сводами. Сводами, которые он в душе мечтает поджечь уже не одну сотню лет.       Рядом, оперевшись спиной о лакированную колонну, сидит сам хозяин — бог удачи Саннам. Его безупречные одежды с золотой вышивкой и безмятежное лицо — причины укора всему облику Намджуна: потрепанному хаори, немного рваным на широких краях красного хакама, тусклым черным волосам и вечному выражению скучающей ярости в глазах.       — Итак, фестиваль в следующем месяце должен стать самым масштабным за последние пятьдесят лет, — голос Саннама бархатный и спокойный. — Мы ожидаем рекордное количество паломников. Пожертвования пойдут на обновление кровли главного зала.       Намджун хрипло смеется, поднося к губам чашку с саке.       — Поздравляю. Ты станешь еще богаче. А кровлю моего «храма» давно пора бы снести, но, видимо, ни у кого не доходят руки до столь благочестивого дела.       Его храм был старым, с потрескавшимся фасадом и скрипящими досками, заваленными подушками, которые он бессовестно воровал из других храмов. Там каждый сантиметр пропах едким табаком и тоской. На него плевали даже боги, не то, что люди. Делают вид, что его не существует. Все, кроме Саннама. Их странная дружба кажется такой же усталой, как и они сами: инь и ян, вынужденные делиться саке, потому что больше не с кем.       — Не будь столь циничен, Намджун, — Саннам делает глоток, не меняя выражения лица. — Твое дело так же важно. Баланс…       — …должен быть соблюден, я знаю, — обрывает его Намджун. — Без нищеты не оценишь богатства, без падений не понять высот. Прекрасная сказка для самоуспокоения. А на деле я — дворник, который вынужден убирать дерьмо, пока вы все любуетесь цветущей сакурой.       Он снова лениво затягивается. Табак притупляет остроту вечного унижения, но не может заглушить ее полностью. Сегодняшнее собрание богов было особенно невыносимым по словам Саннама. Они обсуждали квоты на удачу, планы по повышению благосостояния горожан. Когда речь зашла о нем, о «факторе негативного влияния», в зале повисла неловкая тишина, и все взгляды уперлись в пол. Впрочем, как и всегда.       Его работа была необходима, как смерть, но говорить о ней вслух считалось дурным тоном. Бедность, нищета, неудачи — Намджун в ответе за каждый несчастный случай, проигранную лотерею и внезапную контрольную. Когда люди говорят: «Удача отвернулась от меня» они ошибочно винят Саннама, приписывая ему то, что не в его власти.       Ирония судьбы, если подумать. Вернее, насмешка тех самых небес, и членов Совета, что когда-то додумались его вознести. Ведь они все, эти сияющие, сытые божества, презирают в нем то, чем сами его и сделали.       Намджун не родился богом. Он родился вором. Цепким, голодным и злым мальчишкой с грязных улиц, который выживал как мог. Воровал не из прихоти, а чтобы не сдохнуть в канаве с коровьим дерьмом. Кошельки, еду, теплое тряпье, все, что могло бы спасти его жизнь. А однажды, в особо голодную зиму, отчаяние взяло верх, осмелился стащить жертвенный рис прямо с алтаря маленького сельского храма. Намджуна поймали в тот же день, не успел он доесть, избили до полусмерти и выбросили на мороз. Умер там же, на пороге, замерзший и истекающий кровью с разбитой миской риса.       Но небесам, видимо, было мало мучений при жизни. Вместо забвения он получил бессмертие. Не в награду, а в наказание. Его голодная смерть на пороге святыни стала пропуском в пантеон. Он стал богом, вопреки желанию. Не процветания или урожая, ни войны, ни знаний, а того, что знал лучше всего — нищеты, неудачи и отчаяния. Облик Намджуна стал воплощением той самой судьбы, от которой бежал всю свою короткую жизнь. Теперь он сам стал проклятием, которое когда-то так ненавидел.       Его молчаливое презрение на собраниях было лишь слабым отголоском того, как он ненавидел сам себя и их. Вечность — слишком долгий срок, чтобы носить маску, которую ненавидишь. За столетия сарказм стал его второй кожей, а жестокость — единственным щитом против сочувствия, которое было смертельно опасно для такого, как он. Проявить жалость к человеку — все равно что признать, что та нищая, голодная смерть все еще кричит в нем где-то внутри. А он давно заставил ее замолчать.       Саннам разливает остатки саке. В храме зажигаются свечи, разгоняя сгущающуюся темноту. Вдруг из-за резной ширмы, отделяющей внутренние покои от входа, доносится приглушенный, но настойчивый звук, поначалу не привлекающий их внимания. Тихий плач, который быстро перерастает в отчаянные рыдания. Звонкий, отрывистый голос, срываясь на повышенные ноты, что-то выкрикивает.       Саннам устало вздыхает, поставив чашку. Рукава хаори шуршат, когда он устало трет переносицу и подпирает румяную от алкоголя щеку.       — Опять он.       — Кто «он»? — лениво интересуется Намджун, следя за полупрозрачными кольцами дыма.       — Омега. Приходит уже вторую неделю. Каждый день, в одно и то же время. Утверждает, что я забрал его удачу.       Наигранную гримасу плача Саннама Намджун пропускает мимо, лишь удивленно приподнимает бровь. Людские страдания были его той самой желанной чашкой риса, его обязанностью и работой, но обычно они не звучали так явно на пороге храма его противоположности. Это было… Забавно? Как муха, бьющаяся о стекло дорогой вазы.       — И что ты ему говоришь?       — Ничего, — Саннам пожимает плечами. — Что я могу сказать? Его карма записана не мной. Я лишь распределяю то, что положено. А ему, видимо, положено очень мало.       — Как мило с твоей стороны, — язвительно бросает Намджун.       Он прислушивается. Голос за ширмой молодой, полный такой искренней, неподдельной боли, что на мгновение даже его, старого циника, кольнуло что-то похожее на… Что? Не сочувствие. Скорее, профессиональный интерес. Хороший экземпляр. Отчаяние первоклассного качества.       — Бросил альфа, выселяют из квартиры, на работе сокращение… — перечисляет Саннам с легкой скукой, загибая пальцы. — Даже общежитие не может найти. Стандартный набор.       — Прелестно, — ворчит Намджун, отводя взгляд.       Алкоголь допит, за окном солнце скрылось за верхушками могучих деревьев. Ему пора возвращаться в свой темный, тихий угол, где никто не будет напоминать ему о работе. Он отставляет пустой кувшин и поднимается.       — Ладно, я пойду. Спасибо за выпивку.       Кивнув другу, направляется к выходу, накинув хаори на плечи. Проходя мимо ширмы, он мельком замечает фигуру на коленях перед главным алтарем. Худой омега, лицо заплакано и искажено горем. Намджун фыркает. Жалкое зрелище.       Люди не видят богов, если те того не желают. Так что для этого омеги он просто порывом осеннего ветра, шевельнувшим листву. Намджун уже почти доходит до ворот храма, как вдруг за спиной раздается отчаянный крик, а следом глухой стук камня о дерево.       Он оборачивается.       Омега весь трясется от ярости и бессилия, поднимает с земли еще один камень и швыряет его в резные двери святилища Саннама.       — Да как ты смеешь?! — рыдает он. — Я умоляю тебя! Дай мне хоть что-нибудь!       Ярость, холодная и знакомая, вспыхивает в груди Намджуна. Осквернять храм его единственного друга? Это было уже слишком. Гнев — приятное, почти горячее чувство после удушающей апатии рассказов о собрании.       Он делает шаг вперед и позволяет своей сущности проявиться. Воздух вокруг него дрожит, как стекло от удара, придавливает к земле.       — Эй, неудачник! — голос Намджуна звучит низко и резко, как удар хлыста. — У тебя мозгов не хватает понять, что от твоих истерик голова раскалывается?       Омега вздрагивает и резко оборачивается, глаза широко распахнуты от шока. Он видит его. Высокого альфу с жестким взглядом, в старой традиционной одежде, от которого веет холодом и дымом.       — К-кто ты? — выдавливает он.       Намджун окидывает его презрительным взглядом с головы до ног.       — Тот, кого ты так упорно ищешь. Причина твоего дерьмового существования. Я — бог нищеты и неудач. И твоя последняя капля удачи заканчивается на том, что я просто прошу тебя убраться отсюда к черту.       Он видит, как понимание, медленное и ужасное, застывает в глазах омеги. Видит, как рушится последняя надежда. Это зрелище льстит его божественной сущности и дарует мрачное удовлетворение.       Не сказав больше ни слова, Намджун разворачивается и уходит прочь, в сторону леса, к своему старому храму. Слышит за спиной шаркающие шаги. Омега, вопреки угрозам, идет за ним. Настойчиво, как неприкаянный призрак.       Намджун ускоряет шаг. Пусть попробует. Пусть только ступит на его территорию. Он покажет ему, что такое настоящая неудача.       Намджун не оборачивается на шаги за спиной, слышит прерывистое дыхание и шлепанье ботинок по лужам. Этот звук раздражает его больше, чем самые настойчивые молитвы в храме Саннама. Звук отчаяния, которое прилипло к нему, как репейник. Надеялся, что омега одумается и отстанет, испугавшись темнеющего лесопарка. Но он не отстает.       Они минуют последние фонари ухоженной территории храма удачи и углубляются в сырую чащу, ведущую к его владениям. Воздух становится холоднее, запах влажной земли и гниющих листьев вытесняет сладковатый аромат сандала.       — Эй! Стой! — кричит сзади дрожащий голос. — Я с тобой разговариваю!       Намджун усмехается, но не останавливается. Его храм, вернее, то, что от него осталось, уже виднеется сквозь оголенные ветви деревьев: облупившийся фасад, почерневшие от времени деревянные ступени.       — Я сказал, стой! — голос омеги срывается на визг. Он почти бежит, чтобы догнать.       Именно в этот момент, на самой границе территории его храма, где каменная плитка разваливается на куски, раздается громкий шлепок и короткий, болезненный выдох. Намджун наконец оборачивается.       Омега лежит лицом в грязной луже, образовавшейся от осенних дождей. Он неудачно споткнулся о сдвинувшийся кусок плитки — обычное дело здесь, на его земле. Неудача витает в этом месте плотным туманом. Окутывает с ног до головы и даже удача пресмыкается перед ней. Может, поэтому в храме совсем нет прихожан.       Намджун медленно подходит и останавливается над ним, скрестив руки на груди. Вид поистине жалкий: промокший серый пиджак, неаккуратный красный вязаный шарф, грязные ладони, из ран которых появляются бусинки крови.       — Я же просил тебя не следовать за мной, — произносит Намджун без тени сочувствия. Его голос звучит устало и почти скучающе. — Видишь? Это лишь цветочки. Моя территория не терпит гостей. Особенно непрошенных, которые ноют о своей несчастной судьбе.       Омега с трудом поднимается на колени, отряхивая невзрачный серый костюм от грязи. Его глаза, еще недавно полные слез, теперь пылают чистой, незамутненной ненавистью.       — Это ты! Это ты во всем виноват! — он трясущимся пальцем указывает на Намджуна. — Из-за тебя меня бросили! Из-за тебя я потеряю работу!       — О, наивный ребенок, — Намджун качает головой, и на его губах появляется кривая, безрадостная улыбка. — Думаешь, я специально выбираю тебя? Ты — пылинка. Одна из миллионов. Я просто поддерживаю баланс. Пока Саннам раздает свои подачки, я обеспечиваю равновесие. Без меня его удача обесценилась бы. Твоя жалкая жизнь — это просто статистика.       — Какая нахер статистика?! Я просто хочу счастливой жизни! — кричит омега, и в его голосе снова слышатся застрявшие в горле слезы, на этот раз слезы бессильной ярости.       — Как тебя зовут?       — Чимин, — вытирая сопли, мямлит он.       — Присоединяйся к клубу неудачников, Чимин, — фыркает Намджун. — Теперь, когда ты удовлетворил свое любопытство и испачкал единственные штаны, убирайся. И если ты когда-нибудь снова переступишь порог моего храма, твоя нынешняя жизнь покажется тебе раем. Я сделаю так, что ты будешь молиться о той нищете, что у тебя есть сейчас. Понял?       Он делает шаг вперед, и от его высокой фигуры, кажется, становится еще холоднее. В его глазах полыхает тот самый холодный, божественный огонь, который заставляет трепетать даже других бессмертных — тех немногих, кто его видел. И, честно говоря, получившие свою крупицу неудачи в спину.       Чимин замирает, его гнев мгновенно сменяется животным, первобытным страхом. Он отступает назад, стараясь снова не упасть, не в силах оторвать взгляд от массивного силуэта и черной ауры на фоне никому ненужного святилища.       Не дожидаясь ответа, Намджун разворачивается и идет к своему дому, не глядя под ноги. Плитка, деревяшки и камни сами складываются перед ним вровень. С порога на него тут же веет затхлым теплом. Он толкает скрипучую дверь и заходит внутрь, в знакомый мрак, пахнущий табаком, пылью и вечным одиночеством.       Почти сразу же, из-под скамьи, к его ногам подкрадывается пушистый черный кот — местный бродяга, навязчивый, как дурная мысль. Он выгибает спину, громко мурлыча и тычется мордой в ноги.       — Пошел вон, — бесстрастно бросает Намджун и легонько, но точно отталкивает кота носком в сторону. — Не до тебя сейчас.       Кот фыркает, обиженно отскакивает, но не убегает.       Дверь Намджун не закрывает. Это вызов. Приглашение. И предупреждение одновременно.       Снаружи еще долго доносятся тихие, подавленные всхлипы. А потом — звук удаляющихся, спотыкающихся шагов.       Намджун подходит к пыльному окну и отодвигает занавеску. Он наблюдает, как худенькая фигура омеги, пошатываясь, скрывается в сумерках леса.       «До свидания, Чимин», — шепчет он беззвучно.       И впервые за долгие годы ему становится по-настоящему интересно, хватит ли у этого человека духу принять его вызов.