Всем плевать на нищебога

      Утро начинается с того, что его обливает грязью проезжающая мимо машина.       Чимин только выходит из дома, пытаясь застегнуть пиджак на оживленной улице, как на него выплескивается ледяная волна дождевой воды, смешанной с дорожным мусором и гниющими листьями. Он замирает на месте, даже ругательства вылетают из головы. Со светлых волос падают мутные капли, новый приличный костюм насквозь промокает. Чувствует, как леденящий холод просачивается сквозь ткань к коже. Водитель даже не притормозил.       И это было… Нормально. Знакомо. Как будто сама вселенная, проснувшись, первым делом плюнула ему в лицо. Чимин стоит и тупо смотрит вслед удаляющемуся автомобилю, сжимая мокрые, замерзшие пальцы в кулаки. Он ненавидит это утро. Ненавидит осень с ее вонючим, сырым воздухом, с голыми, тощими ветвями деревьев, торчащими, как ребра скелета. Ненавидит каждый свой вдох, который кажется таким бессмысленным.       Но больше всего он ненавидел его. Бога неудачи.       Слова, брошенные тем высоким альфой с циничным лицом, звенят в его ушах громче, чем вой ветра. «Ты — пылинка. Одна из миллионов. Я просто поддерживаю баланс. Твоя жалкая жизнь — это просто статистика».       Статистика.       Это слово жжет изнутри, как раскаленный металл. Вся его боль, все его слезы, ночи, проплаканные в подушку после ухода Бэкхи, унизительные поиски хоть какого-то жилья, леденящий страх перед сокращением — все это было для кого-то просто… цифрой. Данными в неком космическом отчете. И тот, кто ведёт этот отчет, с насмешкой наблюдает за его жалкими потугами выжить, как ученый наблюдает за муравьем, барахтающимся в капле смолы.       Мысль об этом сводит с ума. Она унизительнее, чем любая лужа, любое сокращение на работе. Его страдания не имеют значения. Они лишь топливо для чьего-то безразличного существования.       Чимин возвращается домой, соскребает с себя грязь, переодевается в единственный чистый, хоть немного поношенный костюм и едет на работу, шугаясь каждой проезжающей мимо машины. Больше у него костюмов нет. В метро он стоит, вжавшись в стенку вагона, и чувствует, как на него неприкрыто смотрят. Кажется, на его лбу горит невидимое клеймо: «Неудачник». Он пытается читать новости на телефоне, но буквы расплываются. Перед глазами снова и снова всплывает то лицо — надменное, уставшее, с тяжелым взглядом.       В офисе он целый день сидит зарытый в бумаги, отгороженный от таких же серых столов тонкими перегородками. Монитор бухгалтерской программы усеян цифрами. Дебет, кредит, акты сверки. Цифры. Та самая статистика, частью которой он является. Он механически тыкает на клавиши, вводя данные, а сам в голове прокручивает диалог с нищебогом. Что он мог сказать? Что должен был сказать? Он представляет, как бьет того по его самодовольному лицу.       На обеденном перерыве рука сама тянется к телефону. Он открывает чат с Бэкхи. Последнее сообщение от него было двухнедельной давности: «Не пиши мне больше». Пальцы трясутся, но он набирает: «Прости. Давай поговорим?» Отправляет. Сообщение уходит в черную пустоту.       Ответа нет ни через тридцать минут, ни через час, ни через два. По щекам ползут предательские горячие слезы, он печатает еще одно, уже отчаянное, унизительное: «Я все исправлю. Я найду другую работу. Просто дай шанс. Без тебя я…»       Он не дописывает. Просто нажимает «отправить», стерев последнее предложение. Тишина в ответ издевательская и оглушительная. Она кричит громче любого оскорбления. Чимин был статистикой и в своей собственной жизни. Никому не нужной погрешностью, ошибкой.       И именно в этот момент он понимает, что сделает сегодня вечером. Он не будет сидеть сложа руки, занимаясь самобичеванием. Он пойдет в храм нищебога снова. И на этот раз он не уйдет с пустыми руками.

***

      Работа тянется мучительно долго, каждая минута напоминает ему о том, что скоро этому придет конец. Когда стрелки часов наконец-то показывают шесть, Чимин выскакивает из офиса, словно боявшись, что двери захлопнутся и не выпустят его.       Он садится на автобус, следующий к окраине города.       Путь до общежития похож на путешествие в ад, постепенное и неотвратимое. Район становится все мрачнее, дома все более обшарпанными. А сама крохотная комната оказывается еще хуже, чем он представлял. Запах сырости, старых вещей и чего-то кислого бьют в нос еще на лестничной клетке и провоцируют рвотный рефлекс.       Хозяйка — женщина с усталым, каменным лицом, молча показывает ему комнату. Нет, это не комнатка, а клетка, в которой едва помещается раскладушка. Обои отходят пластами, по стене ползет черная плесень, а за плинтусом слышится подозрительное шуршание.       — Соседи тихие, — безразлично бросает хозяйка, глядя куда-то мимо него. Чимин чувствует, как по спине бегут мурашки. Он представляет себя здесь, в этой конуре, после заката. Прислушивающимся к каждому шороху за тонкой перегородкой. Это не жилье. Это капсула для медленного самоуничтожения.       — Я… подумаю, — выдавливает он, чувствуя приступ паники.       Хозяйка лишь пожимает плечами, будто такие ответы слышала тысячу раз. Чимин почти бегом выскакивает на улицу, жадно глотая холодный, но хотя бы свежий воздух. Да, у него нет денег. Да, его выселяют. Но переступить этот порог он больше не сможет. Здесь пахнет окончательным поражением, концом, после которого уже не будет пути назад.       Он едет назад, в свой еще пока родной район. Город за окном автобуса кажется ему чужим и враждебным. Огни рекламных вывесок высвечивают счастливые лица людей, у которых есть работа, дом, те, кто их ждет. У него же нет ничего. Ноль без палочки. Два костюма из секонд хэнда.       Возле своего дома он заходит в круглосуточный магазин. Покупает банку дешевой газировки, чтобы сбить ком в горле, рука сама тянется к полке с кормом для животных. Его пальцы сжимаю банку с изображением довольного кота. «Зачем?» — мелькает мысль. Но он отгоняет ее. Просто так. Потому что кто-то сегодня должен быть сыт.       Дорога к храму неудачи кажется короче, чем накануне. Чимин шагает быстро по неровной дороге, сжав кулаки в карманах, репетируя в голове речь. Не будет больше плакать. Не будет умолять. Будет требовать. Кричать. Обвинять. Он скажет этому богу, что статистика — это не просто цифры. Что за ними стоят боль, страх, унижение. Что он не намерен больше быть просто строчкой в его отчетах.       Он сворачивает на знакомую тропинку. Сердце колотится чаще. От гнева, а не от страха. В руке сжимает холодную банку с кормом, как единственное доказательство того, что он еще способен на что-то хорошее в этом проклятом мире. Сейчас он все скажет этому высокомерному альфе. Сейчас он заставит его услышать.       Лестница такая же неровная и убогая, как его жизнь. Каждый корень, торчащий из земли, кажется специально подставленной ему подножкой от божества. Гнев, копившийся весь день, закипает в нем, требуя выхода. Он подходит к покосившемуся храму, вдыхает полной грудью затхлый воздух и кричит, обращаясь к темному входу:       — Эй, ты! Нищебог! Вылезай! Забери свою проклятую неудачу обратно! Слышишь?!       Его голос срывается на мат, грубый и отчаянный. Он обвиняет, угрожает, требует, чтобы его жизнь перестала быть шуткой для какого-то вечного циника.       — Вылезай, тварь! — выкрикивает он, и слова, грубые и мокрые, виснут в холодном воздухе. — Слышишь?! Это всё ты! Это из-за тебя меня бросили! Это ты сделал так, что на чертову работу опоздал, что меня сейчас вышвырнут нахуй на улицу! Забери свою неудачу обратно, я её не просил! Дай мне просто жить спокойно!       Он швыряет в сторону двери пустую банку из-под газировки. Она громко звякает о камень.       — Или иди нахуй! Тебя все ненавидят, и я тебя ненавижу! Ты думаешь, это круто — мучить людей? Это по-божественному?       Его дыхание сбивается, из груди вырываются хриплые, почти животные звуки. Кажется, ещё немного и он расплачется снова, но теперь слезы будут от бессильной злобы.       — К чёрту твой баланс! Нахуй твою статистику! Я человек, слышишь, падла? Ч-е-л-о-в-е-к!       В ответ лишь гнетущая тишина, которую нарушает лишь шелест опавших листьев. Это молчание бесит еще сильнее. Его игнорируют. Как будто он и правда никто.       Чимин, стиснув зубы, подходит к запыленному окну, встает на цыпочки и, ухватившись за сырую деревянную раму, заглядывает внутрь.       И замирает.       Картина перед его глазами будто вырвана из какого-то старого вульгарного в подростковые годы сна. В слабом свете, пробивающимся сквозь грязное стекло, на россыпи бархатных красных подушек, похожих на запекшуюся кровь, полулежит Намджун. Его стройное, но мускулистое тело расслаблено, один локоть опирается на подушку, поддерживая голову. Длинная опиумная трубка с вычурным мундштуком непринужденно зажата пальцами.       Тонкая струйка дыма поднимается к потолку, окутывая его ореолом дурмана. Хаори расстегнут, обнажая линию ключиц и гладкую кожу груди, а взгляд из-под тяжелых, полуприкрытых век устремлен в пустоту, полный скучающего превосходства. Он выглядит не как бог, а настоящий уставший от вечности демон, купающийся в самом нутре порока.       Он не смотрит на Чимина, но уголок его рта нервно дергается, выдавая, что он прекрасно знает о его присутствии. Это спокойствие, эта демонстративная неприкосновенность бесит Чимина, доводит до белого каления.       В этот момент из-за куста выпрыгивает тот самый черный кот. Подходит к ногам Чимина и трется о штанины, громко мурлыча. Механически, почти не глядя, Чимин тянется в карман, достает банку с кормом, с характерным щелчком открывает ее и ставит на землю. Кот с жадностью набрасывается на еду.       — Надоедаешь даже коту, — раздается изнутри спокойный, низкий голос, похожий на ворчание. Намджун все так же не удостаивает его взгляда, сделав медленную затяжку. — Он блохастый. И неблагодарный. Как и все, кто сюда приходит.       — Не жди, что я буду тебе благодарен за неудачу, — продолжает Чимин, его голос снова срывается. — Что, думаешь, я должен пасть на колени перед тобой за то, что ты сделал из моей жизни отстойник?       Дверь храма со скрипом отворяется, и на порог выходит Намджун. Он выглядит так, будто Чимин разбудил его посреди самого сладкого сна. Лицо выражает лишь раздражение и скуку.       — Ты уже все сказал? — его голос холодный и ровный, без тени эмоций. — Можешь идти. Ты надоел. И если не уйдешь сейчас, я могу случайно усугубить твою ситуацию. Ты же не хочешь, чтобы у тебя порвались последние штаны прямо на улице?       Но Чимин уже прошел точку кипения. Угрозы теряют свою силу. Он с вызовом смотрит на бога.       — Ну, хуже уже не будет. Делай что хочешь. А я не уйду. Буду сидеть здесь, пока ты не согласишься забрать свою неудачу.       Намджун хмыкает, и на его губах мелькает та самая кривая усмешка.       — Как знаешь. Сиди. Только не ори больше. — Он разворачивается, чтобы уйти, явно не воспринимая эту угрозу всерьез. Вызов какого-то жалкого смертного его скорее забавляет.       Но Чимин не собирается кричать. Он просто, с обреченным видом, садится на холодные, покрытые мхом ступени храма. Черный кот, закончив с кормом, устраивается рядом, свернувшись клубком.       Чимин начинает говорить. Тихо, почти монотонно, обращаясь не столько к Намджуну, сколько к вечернему лесу, к коту, к самому себе.       — Он ушел месяц назад. Сказал, что я — неудачник, и он не хочет тащить на себе мой груз. — Он обхватывает колени руками, глядя в темнеющую чащу. — А я ведь действительно неудачник. Сегодня меня облила машина. С самого утра. Я опоздал на работу, которую скоро потеряю. А после работы ехал смотреть комнату в общежитии. Там пахнет плесенью и тараканы ползают по стенам. И даже на это не смог решиться, потому что я боюсь. До чертиков боюсь, что это конец. Что если я переступлю этот порог, то уже никогда не выберусь.       Он замолкает, прислушиваясь к тишине. Из-за двери не доносится ни звука. Но Чимин знает — тот слушает.       — И знаешь, что самое обидное? — его голос дрогнул. — Что для кого-то вся эта боль, весь мой страх — просто «статистика». Просто работа.       Тишина за дверью храма тяжела, почти осязаемая. Воздух замирает в ожидании. И вот, сквозь старую древесину до Чимина доносится низкий, лишенный всякого сочувствия голос Намджуна.       — Твоя жизнь — это миг. Одно мгновение между вдохом и выдохом вечности. — Он говорит не злясь, а с холодной, отстраненной констатацией факта, пытаясь донести до человека взгляды божеств. — Вы, люди, так яростно цепляетесь за свои жалкие семьдесят лет, как будто от них зависит вращение планет. Вы требуете у богов справедливости, любви, удачи… Но вам не приходит в голову, что ваши трагедии для нас — всего лишь рябь на воде. Шум. Фон.       Чимин стискивает зубы, готовый снова взорваться, но Намджун продолжает, и в его тоне появляется странная, горькая нота.       — Много зим назад здесь, на этих ступенях, умер мальчишка. Голодный, злой воришка. Он пришел сюда, чтобы украсть хоть что-то, хоть крупицу тепла из этого места. — Голос Намджуна становится тише, почти задумчивым. — Он тоже кого-то проклинал. Богов, судьбу, богатых хозяев, у которых он воровал еду. Он умер в одиночестве, и его смерть не изменила ровным счетом ничего. Мир не содрогнулся. Боги не пролили слез. Просто статистика пополнилась еще одной единицей. И лес через год поглотил его кости.       Намджун замолкает, и лишь потрескивание трав в его трубке нарушает тишину.       — Так что сиди, если хочешь. Можешь рассказывать свои истории камням и коту. Им, может быть, и не все равно. В отличие от богов.       Слова Намджуна виснут в воздухе, тяжелые и гнетущие. Чимин слушает, и гнев внутри него понемногу оседает, сменяясь странным, горьким пониманием. В какой-то мере этот циничный бог прав. С точки зрения вечности, его жизнь и впрямь была лишь мигом.       Но именно это осознание и зажигает в нем новый, упрямый огонек.       — Да, моя жизнь — это миг, — тихо, но четко говорит Чимин, глядя на потемневшие стволы деревьев. — Но это мой миг. И даже бабочка-однодневка, которая живет всего один день, ищет солнце и цветы. Ей не все равно, будет ли этот день ясным или ее сомнет дождем. Ей важно прожить его. — Он поднимает голову, словно обращаясь к невидимому собеседнику за дверью. — И мне не важно, что вы там думаете, боги. Я не прошу у вас вечности. Я хочу прожить свои семьдесят лет… Нет, даже не семьдесят, а сколько осталось. Счастливо. Или хотя бы просто спокойно. Это так много?       Из-за двери доносится короткий, сухой смешок.       — Счастливо? Ты просишь у бога неудачи счастье? Ты либо идиот, либо очень смелый.       — Я отчаянный, — поправляет его Чимин. — Есть разница. Идиот верит в чудо просто так. Отчаянный — хватается за соломинку, даже зная, что она может быть ядовитой. Ты — моя соломинка. Хочешь ты того или нет.       — Я не соломинка. Я — скала, о которую разбиваются твои жалкие надежды, — слышится голос Намджуна, но в нем уже не прежней твердости, скорее усталое ритуальное заклинание. — Думаешь, твои мечты о чашке кофе и поездке на море чем-то отличаются от желаний того мальчишки согреться и наесться? Все вы хотите одного и того же. И все вы в итоге получаете одно и то же — холод и пустоту.       И тогда Чимин задает вопрос, который висит в воздухе с момента той истории.       — А тот мальчишка, который умер здесь. — Он делает паузу, вглядываясь в щель в двери. — Это… был ты? — не сдается Чимин, прижимаясь к холодной двери, словно пытаясь почувствовать сквозь дерево тепло храма и его хозяина. — Ты чего хотел? Ты хотел стать… Вот этим? — он жестом обозначает все вокруг: заброшенный храм, осеннюю меланхолию, всепоглощающее одиночество.       — Я хотел выжить, — звучит наконец ответ, и это было похоже на признание, вырванное клещами. — А когда это не удалось, мне не предложили сделку. Меня сделали тем, кого я всегда боялся. Стал причиной. Чтобы больше никогда не быть следствием. И знаешь что? Это сработало.       Этого признания было достаточно. Все встало на свои места. Цинизм, отстраненность, ярость — это была броня. Броня того самого голодного мальчишки, которого мир обидел так сильно, что он был вынужден стать воплощением самой обиды.       — И это сделало тебя счастливым? — тихо спросил Чимин.       В ответ раздался новый звук — не смех, а горький, короткий выдох.       — Счастье — это категория вашего, мгновенного мира. Я существую. Уже победа.       — Жалкая победа, — шепчет Чимин, но не со злостью, а с внезапной, острой жалостью, которая обжигает сильнее ненависти. — Сидеть в темноте и курить трубку, пока мимо течет жизнь… Это не существование. Это медленное самоубийство, растянутое на вечность.       — А твое сидение на моих ступеньках — это что? Жизнь, бьющая ключом? — парирует Намджун, но в его сарказме проскальзывает неуверенность.       — Это попытка, — просто говорит Чимин. — Попытка вытащить из темноты хоть кого-то. Хотя бы себя.       Чимин не настаивает на продолжении разговора. Он просто сильнее закутывается в пиджак, не спасающий от осенней мерзлоты. Вовремя понял, что сражается не с бездушным богом, а с его замерзшей, вечно юной болью и человеческой обидой, зародившейся еще при жизни.       Солнце давно скрылось, уступив место холодной, беззвездной ночи. Воздух стал ледяным, пробирающим до костей. Чимин сидит на ступеньках, вжавшись в дверь в тщетной попытке укрыться от ветра. Зубы стучат, а пальцы настолько окоченели, что он уже почти не чувствует, как черный кот тычется в его ладонь мокрым носом, требуя еще ласки.       Тишина за дверью мертва. Намджун не подает признаков присутствия, но Чимин чувствует — он там. Он наблюдает. И ждет, когда он сломается.       И вдруг дверь с силой распахивается изнутри. На пороге появляется Намджун, и его лицо, освещенное тусклым светом изнутри, искажено настоящей, неконтролируемой яростью.       — Хватит! — его голос звучит как удар хлыста, заставив Чимина вздрогнуть. — Это уже переходит все границы! Убирайся отсюда! Сейчас же!       Чимин, с трудом поднимается на одеревеневшие ноги, пытаясь сохранить остатки достоинства.       — Я не уйду, пока ты не…       — Ты не понимаешь, во что играешь! — Намджун шагает вперед, от него буквально веет ледяным ужасом. — Если ты проведешь ночь здесь, на пороге моего храма, неудачи будут преследовать тебя целый год. Не просто опоздания и потерянные кошельки. Ты будешь ходить по краю, где каждый день может стать последним.       — А чем моя жизнь лучше сейчас?! — кричит в ответ Чимин, и в его голосе снова слышатся накапливающиеся слезы, на этот раз от холода и бессилия. — Что ты можешь сделать со мной такого, чего уже не сделал? Убить? Так я уже наполовину мертв!       — Это не игра! — цедит сквозь зубы Намджун, в отчаянии схватившись за голову. Это не та театральная злость, что была раньше. — Я не могу это контролировать! Это просто происходит! Проклятие этого храма! Уйди, черт возьми! Ради себя самого!       — Нет! — упирается Чимин, его тело бьет крупная дрожь. — Ты — причина моего несчастья. Ты и исправь это. Или стань его следствием вместе со мной. Выбирай.       Они стоят друг напротив друга. Дрожащий, почти замерзший омега и разъяренный, но беспомощный бог. В глазах Намджуна бушует война. Ненависть, страх, досада и что-то еще, странное и непонятное.       — Ладно! — наконец выдыхает он, отступая назад, в темноту храма. Словно ломаясь под чужим напором. — Хорошо! Заткнись и убирайся! Я подумаю. Что-нибудь придумаю.       Чимин замирает, не веря своим ушам.       — Что?       — Я сказал, придумаю! — кричит Намджун, уже почти из глубины помещения. — Какое-нибудь решение. Но не сейчас! Только если ты исчезнешь с моего порога и дашь мне подумать!       Это не победа. Это уловка, отчаяние, что угодно. Но это был шанс. Единственная соломинка за долгие недели.       — Ты… обещаешь? — тихо спрашивает Чимин.       — Я обещаю, что если ты не уйдешь в течение следующих десяти секунд, я лично вышвырну тебя в канаву, — гремит голос из темноты. — Раз, два…       Чимин не стал ждать десяти секунд. Он разворачивается и, пошатываясь, почти бегом бросается прочь по темной тропинке, к огням города, оставляя за спиной храм и его раздраженного, но сломленного хозяина.       Намджун стоит в дверном проеме, глядя ему вслед. Ярость схлынула, сменившись глухой, гнетущей пустотой. И впервые за много столетий в этой пустоте шевельнулось что-то новое. Не злорадство, не скука. А тот самый колкий интерес. Интерес к тому, что же он, черт возьми, теперь будет делать.