Наша связь

Тишина в квартире была оглушительной. После того как за ней захлопнулась дверь, Скарлет прислонилась к ней спиной, словно пытаясь удержать натиск всего мира. Слова Криса звенели в ушах, перемешавшись с голосом Мэтью: «Он — грязь... Держись от него подальше». «Он торгует наркотиками, Скарлет!» Ложь. Это должна быть ложь. Грубая, злая, придуманная из ревности или из желания ее контролировать. Мэтью... Он был с ней всегда. Он держал ее за руку в зале суда, когда давала показания против отца. Он приносил ей горячий шоколад, когда мать перестала отвечать на звонки. Он не мог... Он просто не мог. Но почему тогда его последние недели были такими странными? Постоянные отлучки «по делам», нервозность, деньги, которые у него будто бы появились из ниоткуда. И его реакция на Криса — такая яростная, почти истеричная. Она медленно съехала на пол, обхватив колени. В ушах стучало. Ей нужна была тишина. Но тишина внутри была хуже любого шума. Она потянулась за сумкой, механически доставая пачку сигарет — новую, стрессовую привычку. Пока она искала зажигалку, пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное в кармане куртки. Лезвие. Тонкое, безопасное, для канцелярского ножа. Она носила его с собой как талисман, как напоминание о последнем рубеже. О способе вернуть контроль, когда все остальное рушилось. Ее пальцы сомкнулись вокруг холодного металла. Это был бы такой простой выход. Знакомая боль, которая затмила бы всю эту неразбериху. Одна четкая линия — и хаос в голове уляжется, уступив место простому, физическому чувству. Но перед глазами встало другое лицо. Не Мэтью. А Криса. Его глаза, полные не злости, а отчаянной, яростной тревоги, когда он говорил о наркотиках. В его голосе была подлинная ненависть. Та, что рождается не из сплетен, а из личной боли. Она разжала пальцы. Лезвие упало на пол с тихим звенящим звуком. «Нет», — прошептала она в тишину. Не сегодня. Сегодня она выбрала другой способ борьбы. Она встала, подошла к мольберту и сорвала с него неудавшийся холст с «Увяданием». Взяла чистый. Нанесла на палитру краски. Не в серых, а в яростных, ультрамариновых и алых тонах. И начала писать. Не думая, не выстраивая композицию. Просто водя кистью по холсту, выпуская наружу весь свой гнев, страх, непонимание. Она писала его лицо. Суровое, с резкими чертами, с темными глазами, в которых бушевала буря. Она писала по памяти, и образ возникал сам собой, будто жил в ее пальцах все это время. Это не был портрет. Это была буря. Хаос мазков, в котором угадывалась его сила и его рана. Она не слышала, как стемнело за окном. Не слышала, как пролетели часы. Она писала, пока кисть не стала выскальзывать из уставших пальцев. И только тогда отступила на шаг. На холсте смотрел на нее Крис. Не тот, которого все боялись. А тот, которого она увидела в пустом университетском коридоре. Ранимый. Настоящий. Внезапный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось. Она накинула на мольберт старую простыню и подошла к двери, смотря в глазок. Мэтью. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. — Скарлет! Открой! — его голос звучал сдавленно. Она медленно открыла дверь. Он ввалился в прихожую, пахнущий потом и чем-то чужим, химическим. — Что случилось? — спросила она, отступая на шаг. — Этот ублюдок! Нельс! — Мэтью нервно провел рукой по волосам. Он был на взводе. — Он поджидал меня сегодня. Возле дома! Холодная волна прокатилась по спине Скарлет. —И что? — Что «и что»? — он засмеялся, и смех его был неприятным, истеричным. — Он угрожал мне, Скарлет! Говорил, чтобы я держался от тебя подальше! Кто он такой, чтобы мне это говорить? Он подошел к ней слишком близко. Слишком близко. Его дыхание было частым и горячим. — Мэтью, успокойся. — Я не могу успокоиться! — он вдруг схватил ее за плечи. Его пальцы впились в кожу больно, почти как тогда у того пьяницы. — Ты что, с ним общаешься? Ты ему веришь? Ты веришь этому отбросу, который... Он тряхнул ее. Легко, но этого было достаточно. Перед глазами поплыли красные пятна. Испуг. Чистый, животный испуг. — Отстань! — вырвалось у нее, и она попыталась вырваться. Но он не отпускал. Его лицо исказилось злобой, которую она никогда раньше не видела. —Я всегда был с тобой! Всегда! А ты... ты заводишь себе какого-то громилу! Ты знаешь, что он про меня сказал? Что я торгую дрянью! Ложь! Он снова тряхнул ее. И в этот момент его рука, все еще сжимавшая ее плечо, дернулась резко вверх — неуклюже, неловко, но траектория была узнаваемой. Незавершенный, пьяный от ярости замах. Все внутри Скарлет застыло. Время остановилось. Она не видела больше Мэтью. Перед ней был отец. Его перекошенное лицо. Его поднятая рука. Она замерла. Не могла пошевелиться. Не могла издать звук. Она снова была той маленькой девочкой, прижавшейся к стене в ожидании удара. Звонок телефона на тумбе в прихожей прозвучал как выстрел. Резкий, настойчивый. Мэтью вздрогнул и отпустил ее. Он отступил, тяжело дыша, смотря на нее растерянным взглядом, будто только что очнулся. Телефон звонил и звонил. Скарлет, не отрывая от него взгляда, полного ужаса, медленно протянула руку и подняла трубку. — Алло? — ее голос прозвучал чужим, далеким. Несколько секунд тишины. Потом низкий, хриплый голос, который она узнала бы из тысячи: —Скарлет? С тобой все в порядке? Крис. Это был Крис. Она не смогла ответить. Она просто стояла, глядя на Мэтью, и тихий, предательский звук вырвался из ее горла — нечто среднее между стоном и всхлипом. Этого было достаточно. — Я еду, — коротко бросил он в трубку и положил ее. Мэтью слышал. Его лицо исказилось новой гримасой — теперь уже страха. —Скарлет... я... я не хотел. Прости. Я просто вышел из себя. Он потянулся к ней, но она отпрянула, как от огня. — Уходи, — прошептала она. Это был не приказ. Это была мольба. Он постоял еще мгновение, потом, бормоча что-то несвязное, выскочил за дверь. Скарлет медленно опустилась на пол в прихожей. Телефонная трубка болталась на шнуре, издавая ровный гудок. Она обхватила себя руками, пытаясь перестать дрожать. Он замахнулся. Ее лучший друг. Тот, кому она верила. А тот, кого она боялась, кому не доверяла, чье предупреждение проигнорировала — он услышал ее молчание. И он ехал. И впервые за долгие годы она не чувствовала себя одинокой в этой тишине.