Солнечный ожог третьей степени

— От тебя пахнет, — выдыхает Фаенон в затылок, разгоняя успевшую навалиться на Мидея лёгкую дрёму. Голос тих, колышет волосы, согревая теплом кожу на шее. — У тебя скоро гон?  — He нравится — отодвинься, — бурчит Мидей, пытаясь поймать ускользающие сновидения. Фаенон не помогает: ёрзает за спиной и сильнее прижимает к себе, давя ладонью на живот, за что получает смазанный пинок пяткой куда-то в голень, но напирает лишь сильнее, путается лицом в волосах и жарко дышит в загривок, явно давая понять, что личное пространство для Мидея — недоступная роскошь. — Просто предвосхищаю, как буду скучать по тебе следующую неделю, — шепчет Фаенон, наконец, устроившись и перестав своим шебуршением сталкивать с них одеяло. — Это всего лишь неделя. Не драматизируй, — Мидей слегка хлопает по руке, обвившей тело, и прячет нос глубоко в складках наволочки. — Неделя без тебя, — глухо отзывается голос без привычной усмешки. — Ты-то будешь занят, а мне что делать без твоей приставки? — Купить себе свою? — предлагает Мидей.  — He хочу. Мне нужна причина заваливаться к тебе по вечерам. Фаенон очевидно лукавит — ему уже как пару лет не нужна причина, чтобы совершать набеги на дом друга, пользоваться всеми благами гостя и бесцеремонно заваливаться спать в чужой кровати, складывая на Мидея конечности. Прямо как сейчас.  Но врать и придумывать нелепые оправдания проще, чем признать, что их отношения давно запутались и перестали походить на дружбу двух альф. Всё между ними неправильно. Слишком близко и запредельно интимно, от разговоров по ночам до прикосновений, которые сильно вышли за грань приличия. Когда-то Мидея это тяготило. Он провёл месяцы в приступах выедающего мозг самоанализа, пытаясь понять, как картинка традиционной семьи с милой омегой и парой светловолосых детей сменилась на не менее красочные фантазии о лучшем и единственном друге, о его ярких голубых глазах и заспанном выражении лица по утрам. Это было неприемлемо, абсолютно точно мерзко и грязно, но слишком желанно, чтобы можно было просто забыть. Мидей не находил в себе сил не думать, закрыть ящик пандоры, из которого лезли на свет демоны-мысли. Становилось только хуже, багаж фантазий полнился, обретал краски, детали, а от попыток отдалиться, обозначить границы и не подпускать Фаенона слишком близко, за пределы двусмысленности, пекло в груди. Это длилось так долго, что Мидей успел измотаться, стереть остатки и так хлипких нервов в пыль, а потом... смирился. В одно утро до банального просто принял, что не хочет ничего менять. Особенно, когда чувства взаимны. Фаенон не умел скрываться за масками, да и не пытался. Спроси Мидей хоть раз прямо, уверен — получил бы честный ответ. Только он так и не спросил. Корил себя за малодушие, за слабость, но всегда останавливался в шаге от разговора. Неудобное время, не та атмосфера — всё пустые отговорки, которые легко находились в нужный момент. Фаенон с откровенностью тоже не спешил. Почему так, Мидей не знал. Это было не в характере друга: Фаенон всегда был слишком честным, особенно с ним, но на тему их отношений упорно молчал. Но даже такому, как Мидей, может надоесть тишина там, где нужны слова.  — Ты мог бы остаться, — тихо выдыхает Мидей, какой-то задней мыслью надеясь, что Фаенон уже уснул и не услышит его постыдное предложение провести гон вместе. Мысль, очевидно, ложная, потому что мерное дыхание за спиной замирает на пару долгих секунд, тело напрягается, а после медленно отодвигается.  Мидей тут же оборачивается, сталкиваясь с тёмными в ночи глазами друга. Они впиваются в лицо раскалённым взглядом, пристально изучая.  — Ты предлагаешь мне?.. — голос Фаенона настолько глух, что невозможно разобрать ни одной эмоции, только что-то надломленное, больное проскальзывает в незаконченности вопроса, словно привычная лёгкость вытекла из Фаенона через невидимую трещину в груди. — Да, — Мидей уверен. Впервые он готов чётко озвучить свои желания без оправданий и попыток укрыться от неудобной правды. — Я хочу этого. Фаенон тихо выдыхает, отводит взгляд, переворачиваясь на спину с очевидной тяжестью. Мидей не может понять, откуда она взялась, если всё их общение неизбежно вело к этому моменту. Однажды подобное предложение должно было прозвучать: они не могли делать вид, что ничего не происходит, вечно, кто-то из них рано или поздно должен был сдаться. — Нет, — выдыхает Фаенон сквозь зубы. Его лицо напряжено и тени ложатся острыми углами на сжатую челюсть. Он не удостаивает Мидея даже взглядом, рассматривает линии света от уличных фонарей на потолке. — Нет?.. Отказ — хлёсткая пощёчина по гордости Мидея. Ему никогда не отказывали, а тем более, он не ждал отказа от Фаенона, который каждым жестом, каждым взглядом признавался в чувствах.  Мидей открывает рот, чтобы потребовать более вразумительный ответ, но слова застревают в горле и жгут, как раскалённые угли. Ему нечего сказать: отказ есть отказ, только от него нутро разгорается в желании вытрясти из Фаенона что-то больше короткого «нет». Мидей садится на постели, сжимая пальцы в кулаки, чёлка падает на глаза, скрывая лицо, но Фаенон и так не смотрит — скрываться не от кого. Разве что от самого себя. — Тогда уходи, — сквозь зубы звук выходит надрывным и злым. Впрочем, так оно и ощущается — надрывно и зло. И, Никадор раздери, Мидей имеет на это право. На пламенную злость, которая медленным пожаром захватывает мысли. На желание выставить Фаенона за дверь и больше никогда не пускать на порог. У Мидея ещё есть гордость. Он не потерпит больше заигрываний Фаенона, его прилипчивых объятий, чтобы потом делать вид, что ничего не было. Всё было. Фаенон засыпал у него на груди, обнимая поперёк живота, брал за руку, таскал его одежду и дышал его запахом, когда думал, что Мидей не видит.  Всё было. Отказ тоже был. И теперь Мидей отсылает Фаенона прочь не из квартиры, а из жизни.  Фаенон подскакивает на колени, кажется, осознав, что скрывается под словами, и оказывается подле ног Мидея, хватая его за плечи. — Майди...  Мидей бросает острый взгляд из-под чёлки. «Майди» — это для кого-то близкого, для того, кто если и влюбляет в себя, если и приучает к рукам, то потом не отталкивает. Природа альфы внутри Мидея отзывается на его злость. Вылезшие клыки ранят нижнюю губу, и на языке оседает привкус крови. Мидей умеет держать контроль над своей сущностью даже во время гона, никогда не даёт ей решать, но это — слишком. Злой рык клокочет в горле, сотрясает грудь. Любой нормальный человек на месте Фаенона бы уже поджал хвост и убежал, внимая давящей ауре альфы и понимая, что ещё секунда и кровопролития не избежать, но Фаенон не все. Он даже не вздрагивает, обхватывает щёки Мидея горячими ладонями.  — Пойми, я не могу поступить так. Только не с тобой, Мидей, — судорожно шепчет Фаенон. Губы его подводят, выплёвывают слова смазано, а глаза... Глаза его сияют глухой болью, в которую почему-то веришь. В которую почему-то верит сам Фаенон.  Мидей поднимает руки, хватается пальцами за запястья Фаенона, чтобы с трудом оторвать его ладони от лица, отбросить их прочь: они давят сильнее, чем мог бы приказ альфы, если бы Фаенон его использовал. — Почему я могу, а ты не можешь? — Мидей больше рычит, чем говорит. Ему не нужны глупые оправдания Фаенона, что бы тот себе ни придумал, какой бы благородный запрет ни поставил.  Ему нужен сам Фаенон со всеми потрохами, и Мидей имеет право требовать своё после того, что тянулось между ними годами. — Потому что я не альфа, Мидеймос! — в отчаянии Фаенон почти кричит ему в лицо, а потом осекается. Откидывается на пятки, и его лицо пустеет, словно им обоим только что подписали смертный приговор. Пара непростых слов ставят всё на место. Фаенон не альфа. Это многое объясняет. Например, почему Фаенон абсолютно невосприимчив к голосу альфы Мидея, почему иногда его аура такая густая, что даже дышать становится трудно, а ласковые ладони ложатся на тело оковами. Фаенон не альфа.  Кажется, Мидей знал это всегда и не догадывался никогда одновременно. Фаенон был так близко: если не вплотную, то маячил где-то на фоне, и во всём этом нельзя не заметить странностей. Фаенон был другим. На клыки Мидея во время их спаррингов он отвечал лишь смехом, хотя у нормального альфы взыграли бы инстинкты. К феромонам тоже был глух — это притом, что Мидей был альфой высшего класса, от его запаха даже другие альфы принимались скулить, а Фаенон словно и не замечал давления.  Впрочем, мог ли ощутить хоть какое-то влияние на себя тот, кто находится вне всякой иерархии? Тот, над кем есть контроль разве что у богов.  — Я энигма, Мидей. Я разрушу тебя. Я разрушу всё, к чему прикоснусь, — признаётся Фаенон, и Мидей вздрагивает. Сказанное вслух обретает форму, становится реальным, и меньше всего хочется думать, что лучший друг, которого Мидей любит — что-то близкое к врагу человечества. И вместе с тем признание всколыхивает внутри новую порцию злости. Фаенон не должен был молчать так долго, даже если подобное знание опасно. Они же доверяют друг другу, разве нет?  — Тебе следовало думать об этом раньше, — Мидей сам подаётся вперёд, хватает Фаенона за плечи, точно зная, что оставит синяки, и эта мысль ему нравится. Что-то внутри кипит и требует выхода, иначе будет взрыв. — Ты сделал всё, чтобы привязать меня к себе! Это твоих рук дело! Я не хотел чувствовать ничего к тебе!  Фаенон смотрит грустными глазами побитого щенка. Хочется ему врезать. Впрочем, это именно то, что Мидей собирается сделать. Он замахивается для удара с силой, которую к другу никогда не применял, но ладонь перехватывают. Фаенон сжимает запястье с трепетной осторожностью, но прикосновение всё равно оседает тяжестью на костях. Мидей редко чувствовал её, но когда всё же случалось, он не мог и суставом пошевелить, пока Фаенон сам не уберёт руки.  — Прости меня, — Фаенон медленно подносит запястье к губам, чувственно прижимаясь поцелуем к переплетению вен. Крепко жмурится, его светлые ресницы дрожат и отбрасывают росчерки теней на бледные щёки. Загнанное дыхание касается запястья, вливается расплавленным металлом под кожу. Мидею кажется, что на нём выжигают клеймо. Фаенон клеймит его своей любовью, и даже не понимает, что делает только хуже — у Мидея внутри пылает. Нежный поцелуй призван успокоить, заземлить обжигающую ярость, но разве капля нежности способна потушить быстро распространяющийся по органам пожар?  — Это всё, что ты можешь сказать, Спаситель? — Мидей выплёвывает прозвище со всем презрением, которое только может наскрести в себе к Фаенону. Его немного, гораздо меньше, чем Мидею нужно, чтобы звучать с отвращением, а не отчаянной мольбой.  — Что ещё я могу, Мидей? — Фаенон, наконец, отпускает запястье и складывает ладони на колени, как провинившийся школьник, которого отчитывает старший. — Я знаю, что виноват перед тобой. Я старался быть дальше, отпустить, но ты... Если бы ты только знал, какой ты, Мидей! Пусть уж ты будешь рядом, но не со мной, чем тебя не будет вовсе.  Мидея такой расклад не устраивает, его выбор уже сделан. Не иначе как по насмешке судьбы всё его существо откликалось лишь на Фаенона: только от него одного в груди теплело, только его глупым подкатам хотелось отвечать взаимностью.  — Планируешь быть третьим лишним? Подержишь фату моей невесты на свадьбе? — Мидей провоцирует нарочно, рисует словами самые неприятные картины, надеясь, что Фаенон поймёт абсурдность такого будущего.   — Мне достаточно быть твоим другом. Я смирился с одиночеством. Моя природа слишком опасна, чтобы я мог на что-то надеят… — Ты сдался, — обрывает его Мидей, с удивлением понимая, что прав: Фаенон сдался, даже не попытавшись. Стремящийся быть первым во всём, сейчас он больше напоминал потерянного щенка без перспективы снова обрести тёплую лежанку и миску похлёбки. — Я не опущу руки, как ты.  У Мидея внутри достаточно решимости, чтобы ступить на эту неясную тропу, даже если Фаенон малодушно струсил. Поебать, чем пугают детишек в рассказах об энигмах, об их безумии и уничтожающей власти феромонов… кто, если не Мидей, сможет справиться с этим?  — Что ты хочешь от меня, Мидей? — Фаенон потерянно опускает лицо, сводит плечи так, словно само мироздание навалилось на его спину.  — Чтобы ты поимел смелость и показал мне себя настоящего!  Фаенон застывает, его вечно находящаяся в движении тень обращается в мрамор, холодный и далёкий, с крепко сжатыми кулаками и острой стиснутой линией челюсти.  — Ты не понимаешь, о чём просишь, — глухо отзывается Фаенон. Его брови сходятся к переносице, и всё лицо становится строгим.  — Так покажи мне! Дай мне понять, кто ты есть! Их взгляды встречаются как клинки в доисторической битве, того гляди полетят искры. Это больше, чем переглядки. Это война, в которой никто не хочет сдаваться. И разница между ними лишь в том, что у Фаенона из оружия только ослиное упрямство, когда у Мидея за плечами опыт херового детства, в котором своё приходилось выгрызать зубами. Он будет стоять, даже если мир вокруг пойдёт трещинами и осыпется к ногам. Такую волю не перерубить деревянным мечом юношеского упрямства. Фаенон много раз пытался, но ни разу так и не смог переубедить Мидея, если тот был настроен серьёзно. И что хуже всего: Мидей знал, Фаенон любит его за это. Любит, поэтому отводит взгляд первым. Стратегия даёт результат: Фаенон не может и не хочет посягать на умение Мидея защищать свой выбор, даже если это кажется безумием.  — Будет больно, — выдыхает Фаенон. Его пальцы хватаются за край футболки, сжимают и замирают на мгновение, а потом стягивают, обнажая крепкую грудь. Тусклый уличный свет играет на мышцах, придавая движениям отсутствующую резкость.  — Болью можешь пугать кого-то другого, — настаивает Мидей. Фаенон достаточно знает о его жизни, чтобы понимать, что боль — это последний аргумент, который может сработать.  — Дело не в физической боли, Мидеймос.  Фаенон расправляет плечи, делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и наконец отпускает себя. Широкие крылья распахиваются за его спиной. Их золотой свет на секунду ослепляет, и в уголках глаз собираются слёзы от яркости, но Мидей не позволяет себе зажмуриться или отвернуться, он только, шире распахнув глаза, рассматривает каждый изгиб кожистых крыльев, пока не понимает, что задыхается. Не от восхищения или удивления. Горло сдавливает так, словно его крепко держат за шею, не давая вырваться. Невидимая сила в тысячи атмосфер перекрывает дыхание и лишь усиливается с каждой попыткой сделать вдох.  Феромоны.  Чужие феромоны распространяются по комнате. Они плотные, вязкие, их запах затекает в самое нутро, заполняет собой каждую клеточку тела. И это…  хуже всего, что когда-либо ощущал Мидей.  Альфа внутри вскидывает голову, клыки вылезают сильнее, а волосы на руках и загривке встают дыбом, но резкий порыв гаснет. Мидей чувствует, как ему давят на затылок, хотя Фаенон его не касается. Вес чужого запаха задавливает любое сопротивление. Природа Мидея воет как сорванная с предохранителя сигнализация, и дикий, животный, первородный страх расходится по крови вместе с ударом сердца, охватывает конечности, которые дрожат с силой десятибалльного землетрясения.  Мидей знает, что Фаенон не опасен для него. Альфа внутри Мидея же бьётся в предсмертной агонии, предвосхищая собственный скорый конец. Этому невозможно противиться. Феромоны Фаенона держат его за оголенный позвонок, пробравшись ледяной рукой сквозь кожу и мышцы. Давят, и Мидей впервые в жизни склоняет голову, его тянет к земле, прижимает лбом к постели и не отпускает. Альфа молит о помиловании, дрожит в страхе перед хищником, чья власть уничтожает стержень его стойкости в ноль.  Мысли спутываются в клубок из страха, в голове не остаётся ничего ясного, словно всю личность стёрли. Только голые инстинкты, умоляющие не рыпаться, распластаться перед угрозой и замереть в надежде, что ему сохранят жизнь.  Если бы Мидей мог хоть что-то понимать, то сейчас он бы осознал, что имел в виду Фаенон, когда сказал, что будет больно. Больно не в теле, больно внутри, от того, как разрушают нутро, как гордость альфы ломается, трещит и осыпается в ладони более сильного хищника. Как затихает в голове голос природного начала и остаётся лишь пустая оболочка от того, в ком раньше горело пламя жизни.  Сияние золота гаснет, и по комнате снова распространяется тьма, но легче не становится. Плотные феромоны застывают в воздухе, продолжая сдавливать глотку. Приходится учиться дышать заново: медленно с сиплым кашлем и свистом впускать крошечными порциями кислород в лёгкие, чтобы не умереть прямо здесь от удушья. Мидей к этому близок. Под веками мир неистово кружится, скачет яркими вспышками. Колет меж рёбер где-то справа, в районе сердца. Если сейчас случится приступ, резкая остановка или разрыв аорты, то Мидей даже не удивится.  Тёплая ладонь едва касается макушки, вырывая из груди Мидея тихий скулёж, за который потом будет стыдно. Впрочем, разве может быть жалко гордость, которой не осталось? Стоит ли о ней вообще вспоминать, когда до самых позвонков ощущаешь себя перемолотым в пыль? Осталось ли внутри хоть что-то целое или только месиво из крови и развороченных внутренностей?  Это самое время сказать «я же говорил», но Фаенон молчит, дарит ласку, под которой Мидей не более, чем послушное руке хозяина животное, инстинктивно прижимающее голову ниже к земле, чтобы не получить новую оплеуху.  — Больше всего я не хотел, чтобы ты когда-либо это чувствовал, — тихо выдыхает Фаенон, его голос подрагивает, словно ему самому больно, словно он разделяет хоть на долю процента то унижение, которое принёс Мидею. И от этого становится ещё более тошно. Хотя куда уж хуже? Ответ находится быстро, когда Фаенон последний раз проскальзывает ладонью по волосам, прикосновение исчезает, и пустота сгущается вокруг Мидея плотным кольцом. И это единственное, что понуждает его сдвинуться с места, вскинуть голову, чтобы перехватить ладонь. Это не сопротивление, никто Мидея не останавливает, но от собственного неповиновения нервы под кожей натягиваются и лопаются со вспышкой боли. Остаток того звериного, что обычно зовут альфой, воет внутри в панической агонии, бьётся о череп так, словно пытается спасти свою жизнь, выбравшись из тела Мидея, попутно раздробив кости. Если раньше Мидей не знал, что такое паническая атака, то теперь он как никогда близок к этому пониманию. Его тело сотрясает такой дрожью, что колени не держат и непослушное тело валится вперед, и только перехватившие его за плечи руки не дают упасть мордой в кровать.  Жар охватывает Мидея со всех сторон. Кожа Фаенона горячая. От него пышет ненормальной для человека температурой. При такой должны сворачиваться белки и неизменно наступать летальный исход, но Фаенон не падает замертво, наоборот, его руки крепки.  — Ты ледяной, — шепчет Фаенон на ухо, и от его дыхания наутро точно останется ожог. Горячо до боли, но каких-либо сил оттолкнуть не находится. Мидей не чувствует в себе права совершать хоть какие-то действия, он только безвольно повисает в обнимающих его руках тряпичной куклой без хребта, и единственное, на что его хватает, это ухватиться за спину Фаенона.  Осмысливать себя — задача со звёздочкой. Мидей не способен на это сейчас, его трясёт, и он позволяет Фаенону всё. Тот укладывает его на кровать, пытается расцепить пальцы Мидея, не причинив боли, но ладони сжались так, что их не оторвать, и Фаенон ложится рядом. Это глупо, но Мидей прижимается ближе к тому, кто только что перемолол его до состояния овоща. Прячет лицо в изгибе плеча, пока тело трясёт. Дрожь не уходит, сердце бьётся так, словно у него приступ, и только тепло чужой руки на макушке даёт хоть какое-то ощущение реальности, подтверждает его существование, и Мидей хватается за это подтверждение и всхлипывает, даже не понимая, отчего плечо Фаенона становится мокрым и скользким.  — Прости меня, — шепчет Фаенон, его нежный поцелуй в макушку простреливает череп навылет, резкая боль охватывает виски, сбивает и так не спасающее дыхание.  Мидей не считает часы, пока лежит в кольце рук, но постепенно он научается снова дышать, подстраивая свои вздохи под мерное движение чужой грудной клетки. Дрожь тела стихает, а вместе с ней последние силы вытекают из Мидея в пробитую дыру.  Сквозь уплывающее сознание ощущается только поутихший жар кожи Фаенона и его мягкое скольжение ладонью по спине.  Просыпается Мидей один, в постели только его же поношенная футболка, которую присвоил себе Фаенон в качестве домашней одежды, и короткая записка:  «Я слишком люблю тебя, чтобы причинять тебе боль. Надеюсь, ты поймёшь меня. Прощай, Майди.»