Солнечный ожог третьей степени

Бледное лицо в зеркале кажется приклеенной на живого человека маской. Мидей не может вспомнить момента, когда выглядел бы хуже. Его естественный смуглый цвет кожи сейчас больше походил на болезненную желтизну, на фоне которой алая татуировка на щеке светилась застарелым шрамом, а чёрные симметричные бисеринки лабрета в нижней губе напоминали два грязных пятна. Под глазами — глубокие тени, как после несмытой перед сном чёрной подводки, которую Мидей иногда использовал для образа. Ни одна попойка или болезнь не оставляла на его лице столько следов, как прошедшая ночь.  Мидей гипнотизирует зеркало и никак не может найти в нём себя. Этот сгорбившийся над раковиной скелет и близко не походит на его ровную осанку, гордо возвышавшую Мидея над толпой. Плечи завернулись вовнутрь, а идеально твёрдая линия челюсти словно сползла под тяжестью налившейся отёком кожи.  Может, и хорошо, что Фаенон сбежал раньше, чем наступил рассвет. Перед его взглядом представать в столь скверном виде не хотелось, особенно после того, что произошло ночью.  Ночью…  Мидей старается отогнать от себя воспоминания о золотом свете кожистых крыльев и удушающих феромонах, но каждая клеточка тела отзывается болью, а давление в висках настолько сильное, что хочется положить голову под строительный пресс, чтобы облегчить боли задачу. В глазах сухо и отчётливое ощущение засыпанного щелочного песка не пропадает, сколько ни пытайся проморгаться. Мидей жмурится, но мир тут же начинает уплывать, и приходится схватиться за раковину, пока колени жалко не подогнулись. Силы в пальцах оказывается совсем немного, чтобы удержать потяжелевшее тело в вертикальном положении. Нахер все те часы, что Мидей убил на тренировки, ведь ладони соскальзывают с холодной эмали, заставляя опереться на локти, чтобы хоть как-то устоять на ногах.  Его мутит, желудок скручивает, а к горлу подступает. Сколько бы в Мидее ни было желания удержать всё в себе, с кашлем он исторгает из себя ядовито-зелёную слизь, обжигающую язык. Его сгибает над раковиной снова и снова так долго, что Мидей слабо понимает, как его организм ещё не отравил сам себя таким количеством желчи. Колени всё же подгибаются. Мидей чувствует себя слишком херово, чтобы пытаться поднять задницу с ледяного кафеля, зато внутри наконец пустеет, остаётся только привкус изжоги, раздирающий горло и слизистую носа.  Мидей откидывается горячим затылком на стену. Шейные позвонки обдаёт кусачим холодом, за который Мидей почти благодарен. Тело предало хозяина, сломалось, и теперь совсем непонятно, как снова собрать его во что-то целое, способное обеспечивать хотя бы минимальную жизнедеятельность. Сил хватает разве что дышать, на большее Мидей не способен: он прижимает плечи к холодному кафелю стены и замирает, просто ожидая, когда мир перестанет кружиться под веками.  Вдох.  Выдох.  Снова вдох.  Снова выдох.  Да, всё же хорошо, что Фаенон ушёл. Мидей не пережил бы столь откровенной слабости.  Волна отвращения к себе поднимается откуда-то из глубины, но не успевает достигнуть горла, как тут же тухнет на полпути, оставляя лишь пустоту. В грудной клетке так непривычно тихо, словно всякие эмоции из-под рёбер выскребли, оставив только голые, обглоданные кости. Мидей пытается выжать из этой пустоты хоть что-то. Злость — самая простая эмоция, активная и яркая, она Мидею всегда давалась легко, и он пытается злиться. На Фаенона, на себя, на блядскую природу, создавшую энигм и подсунувшую одну из них ему под бок, и… не может.  Глухо. Тихо. Пусто.  Ничто не откликается. Мидей растягивает губы в оскале — сухая кожа трескается и кровит — взывает к животной сущности, но вместо вылезших клыков ощущает лишь, как дёсны начинают чесаться изнутри, словно он снова маленький неполовозрелый мальчик, пытающийся вытащить на свет свою альфью природу, чтобы казаться грозным перед отцом-тираном. Получается также херово: ни клыки, ни прочие атрибуты его животной кошачьей природы, доставшиеся ему по наследству от матери, совсем не проявляют себя, словно их и нет вовсе. И феромоны. Мидей через силу вспоминает, как найти в теле ту заветную кнопку, что выпускает его характерный густой запах, который привлекал и подчинял себе других, и понимает, что не может.  Мидей не чувствует себя. Совсем. Его природа, — голос альфы в его голове затих, словно его там никогда и не было. Дрожь проходится вдоль позвоночника.  Мидей второй раз за сутки забывает, как дышать.  Прежде чем ему удаётся скинуть затянувшие грудь липкие тиски паники, проходит час. Или больше. У него всё неплохо с ориентацией во времени, но сквозь стучащие друг о друга зубы тяжело концентрироваться на чём-то, кроме давящих на мозг мыслей. Мидей пытается думать о хорошем: о любимой работе и новых рецептах, которые он хотел бы внести в меню своего ресторана, о сухой похвале наставника, об улыбке матери, которая никогда не отражается на её лице, но всегда виднеется в уголках глаз. И старательно избегает мыслей о Фаеноне. Любое воспоминание: их долгие посиделки за игровой приставкой, тяжесть его головы на плече Мидея, запах цитрусового шампуня на волосах после душа — всё смазывается золотым светом. Мидей подумает обо всё этом позже, когда сможет хотя бы ровно держаться на ногах, а не ползком забираться в собственную спальню.  Мир вокруг ощущается чужим, не до конца настоящим, плывёт по краям и смазывается от каждого движения, а на ощупь кажется сделанным из сухой соломы. Мягкость простыней исчезает, словно дороженные кондиционеры — не более, чем маркетинг. Ткань трётся о воспалённую обезвоженную кожу, оставляют алые пятна потёртостей, как наждак, что совсем не помогает забыться тревожным сном. *** Несколько дней проходит в смазанном забытие. Мидею никто не звонит, никто не тревожит его одиночество. На работе он заранее взял больничный, предчувствуя надвигающиеся симптомы гона, который так и не наступил. Обычно ровный цикл длинною в три луны впервые дал сбой. Все предвестники: жар, повышенную раздражительность и физическую активность — смыло, словно Мидею они померещились.  Может, и так, Мидею в последние дни вообще много, что мерещится. Например, стальная хватка знакомых пальцев на горле, перекрывающая доступ кислорода, или подступающие признаки инсульта, который Мидей, если честно, уже ждёт, как неотвратимость.  Сил на то, чтобы как-то мало-мальски функционировать, в теле не находится. Мидей только спит, ничего не ест и почти не пьёт, чем ухудшает своё состояние, но не пытается это исправить. Он ощущает себя сломанным в хребте, где-то в районе десятого позвонка, а такие раны смертельны, так что он не видит смысла пытаться в реанимацию, остаётся медленно загнивать между подушек, надеясь, что его воняющее разложением тело найдёт не мать, соскучившаяся по голосу сына, а соседи взломают дверь, когда запах выйдет за пределы квартиры. Часами Мидей бездумно пялится в потолок, ожидая момента, который так и не наступает.  Вторым его развлечением становится рассматривание короткой записки. Округлые буквы скачут перед глазами, меняются местами и словно издеваются над Мидеем. Это даже смешно, каким мягким и безопасным кажется почерк Фаенона, в нём нет ни одного резкого мазка ручкой, ни одной вдавленной в бумагу буквы. Ничто не выдаёт того ужаса, что Мидей ощутил нутром.  Это какая-то тотальная нестыковка реальности. Мидей проводит ночи в попытке совместить в образе одного человека два начала, но скорее подходит к грани собственного безумия в стремлении понять, как за озорной улыбкой лучшего друга могло стоять что-то столь жестокое. Фаенон никогда не был жесток. Нет, он был честным, отважным, отзывчивым на публике, и мягким, уютным и заботливым наедине.  Мидей задаётся вопросом, знал ли Фаенон, насколько губительно на самом деле воздействие его феромонов, и приходит к выводу, что скорее нет, чем да. Мидей не делает вид, что под боком у него пригрелась ядовитая змея, только ждавшая момента, чтобы укусить и распространить свой яд по телу. Фаенон был тем, кем был. Хорошим парнем, не терпящим насилия, и Мидей не собирается чернить его образ. Если бы Фаенон правда знал, что Мидея так размажет, он никогда не посмел бы обнажиться. Стоял бы на своём до последнего, даже если это значило разрыв всякой связи между ними. Можно сказать, Мидей сам нарвался, не понимая, что ему придётся пережить.  Об энигмах по миру ходило множество легенд, но какая часть была правдой, а какая — обычной страшилкой, доподлинно никто не знал. Единицы могли похвастаться, что хоть раз встречались с энигмой лицом к лицу, и обычно эти рассказы были больше похожи на байку. Представителей почти мифического четвёртого пола было крайне мало, а Мидей так вообще считал их выдумкой, как и многие вменяемые люди. То, что по миру где-то ходит человек, способный подчинять себе одним лишь взглядом, ломать души до основания и стирать любую волю — звучало как хреново продуманная теория заговора. Будучи альфой, Мидей отлично знал, что принцип доминации работает совсем не так, и гораздо большую роль в нём играли не феромоны, а социальные конструкты их иерархического общества.  Да, Мидей, как и любой альфа, мог использовать приказ. Он заставлял более слабых представителей человечества, омег, бет и иногда даже других альф, склонять перед ним голову и следовать его указаниям, но его власть никогда не была чем-то непреодолимым. Нет такого, чтобы ему достаточно лишь рыкнуть, и все встают по стойке смирно. Приказу альфы можно вполне успешно сопротивляться. Другое дело, что омегам, например, проявлять дерзость в присутствии сильных не полагается, так что их подчинение держится на порицании в обществе «непослушных». Омег с детства растят в парадигме, что нет большего счастья, чем найти своего альфу и быть у него на побегушках. Феромоны же в этом плане вообще бесполезны, это инструмент для привлечения понравившейся пары, а их доминантная составляющая могла быть годной разве что в постели. Это всё наводило на вполне логичные выводы: энигм в их каноническом понимании, с безграничной властью феромонов просто не может существовать, а если они и не выдумка, то не сильно отличаются от альф. Может быть, запах посильнее, либидо повыше, да приказ поувесистее, но не более. Такого Мидей не боится.  Когда он подталкивал Фаенона продемонстрировать ту самую «силу» и истинный облик, Мидей тоже не боялся. Не ему избегать трудностей, они не казались чем-то страшным, чтобы отказываться от накопившихся в груди чувств. И плевать, что если бы их союз всё же состоялся, то именно Мидею пришлось бы подчиниться. Природа есть природа, и если у Фаенона она такова, то с этим оставалось только смириться. В конце концов, Фаенон никогда не давал поводов усомниться в себе и не использовал преимущества в свою пользу. На самом деле, именно он был гораздо уступчивее, чаще шёл на компромиссы, хотя и был негласным лидером их взаимодействия. Именно Фаенон всегда был заводилой, подталкивал их ближе друг к другу, а первый год с момента знакомства их общение вообще держалось на одной только инициативности Фаенона и его стремлении узнать Мидея получше. Так повелось, и Мидея это вполне устраивало: он был готов к тому, что их романтическое взаимодействие будет таким же. Признаться, он и не планировал проявлять инициативу, по неозвученной договорённости их отношений эта привилегия была за Фаеноном, но тот мялся так долго, что Мидей уже устал терпеть его робость. Тогда он ещё думал, что это была робость.  Теперь же, осмысливая всё происходящее, Мидей видел ситуацию совсем иной. Фаенон не робел, не боялся быть отшитым — он знал, точно знал, что нравится, что его хотят, но нарочно использовал свой козырь, догадываясь, что Мидей сам не ступит на эту тропу.  Они оба обманулись в своих ожиданиях.  *** Время просачивается сквозь пальцы, утекает, как песок, из разбитой вазы, и Мидей пропускает утро, когда его свободная больничная неделя подходит к концу. Всегда пунктуальный, он прогуливает смену и даже не вспоминает, что его ждут на работе, зато настойчивая трель телефона напоминает, что у него всё же есть обязательства.  Мидей слепо нашаривает телефон под подушкой, пытаясь разлепить тяжёлые веки, и когда это всё же удаётся, тупо пялится в экран. Он ждал совсем иного звонка.  — Слушаю, — хриплым ото сна голосом отвечает Мидей. На том конце трубки слышится звон посуды, и первая здравая мысль наконец посещает голову подозрениями. Он на секунду отрывает телефон от уха, чтобы проверить число, и с удивлением понимает, что сегодня его первый рабочий день на осенний сезон.  — Мидеймос, почему мне звонят и сообщают, что ты не вышел на работу, когда у нас горит запуск сезонного меню? — голос в трубке звучит достаточно строго, чтобы смыть с Мидея всякий сон. Аглая не терпит проёбов по работе и может быть достаточно жестокой, чтобы заставить пахать одну смену за другой в качестве наказания за отсутствие в важный для её заведения день.  — Я… — Мидей старается быстро придумать себе оправдание, которое звучало бы достаточно убедительно. Мозг соображает туго, и на линии повисает тишина. Он не чувствует себя готовым выйти хотя бы на улицу, не говоря уже о работе, и надо бы что-то придумать, как-то выкроить себе ещё времени, но Мидей совсем не привык врать. — Ты в порядке, Мидей? — голос Аглаи чуть смягчается. То ли в ней проснулась давно потерянная эмпатия, то ли она слишком ценит таланты и трудоголизм Мидея, чтобы дать ему поблажку. Второе более вероятно.  — Не сильно, — честно отвечает Мидей, даже не стараясь звучать бодрее. Впервые он так откровенно нарушает обязательства, и впервые ему не стыдно.  — Сколько тебе нужно времени? — деловым тоном спрашивает Аглая, стирая любые предположения Мидея об эмпатии. Он почти видит, как она с беспристрастным лицом просчитывает, как будет справляться ближайшие дни без шефа. Впрочем, наймёт кого-нибудь. Ресторанный проект лишь блажь её натуры, которая может позволить себе купить половину Охемы на заработок с одних лишь сумок, не говоря уже об остальных позициях её бренда.  — Мне нужно ещё пару дней больничного, может, неделя. Я пришлю проект нового меню, начните тесты без меня.  — Как я устала от вас всех, честное слово, — Аглая тяжело выдыхает в трубку. — Неделя, Мидеймос, не больше, и только потому, что это ты. Да, и если Фаенон с тобой, скажи, чтобы позвонил мне сейчас же. Он нужен мне на съёмках новой коллекции немедленно.   Мозг Мидея стопорится на имени. Он прекращает воспринимать всё, что после сказала Аглая. — С чего бы ему быть со мной? — глухо спрашивает Мидей. Вообще-то, у него должен был быть гон, который он и указал в графе «причина отсутствия на рабочем месте», когда заполнял бланк отгула. Что бы там Аглая ни думала по поводу их отношений, они никогда не позиционировали себя как пару, чтобы подобным намёкам было хоть какое-то основание.  — С чего бы ему не быть с тобой? Не задавай мне глупых вопросов, Мидей. Просто передай мои слова. Если он не возьмёт трубку в ближайший час, то я найду себе другую, не менее смазливую модель.  На этом разговор обрывается. Аглая, как обычно, не церемонится, чётко раздавая указания, и точно не станет терпеть, если Мидей и на следующей неделе не приступит к работе. Надо что-то решать. Если бы он только был способен здраво мыслить, вспомнить, что он известный шеф-повар Охемы и что он вообще-то любит своё дело. Вместо этого мысли цепляются совсем за другое.  Фаенон не выходит на связь с Аглаей? Это странно, он был её любимой моделью, представляющей все её коллекции одежды на протяжении уже нескольких лет, поэтому на любых запусках был в первых рядах. Хоть Фаенон и считал работу на камеру утомительной, он как и Мидей любил свою профессию. Тяжело было представить, что Фаенон просто исчез, не сказав ни слова. Перед запусками он обычно торчал в офисе модного дома Аглаи, проедал ей плешь и пускал слюни на мир высокой моды, в котором был безбожно плох.  Мидей знал Фаенона как облупленного, до самой глупой бытовой привычки, вроде отделять слои зубной пасты, и внезапное исчезновение не входило в паттерны его поведения. Так что, Никадор раздери, происходит? Вряд ли Фаенону было столь же хреново после той ночи, у него не было причин скрываться от Аглаи, которая думает, что тот просто развлекается с Мидеем в его гон.  Невесёлая усмешка растягивает губы. А ведь всё могло быть именно так, как она думает. Мидей, если честно, так и планировал. Хотел оставить друга себе на недельку и, наконец, провести гон не в одиночку, а с человеком, которого он искренне хочет.  Всё должно было пройти иначе. Мидей представлял себе жар влажной кожи, долгие прелюдии, иссушающие стремительно пустеющий сосуд его выдержки, нежный прогиб спины Фаенона под ним или его тёмную фигуру, склоняющуюся над ним, чтобы прошептать несуразные глупости. Всё это казалось таким реальным между ними. Протяни руку, возьми и насладись. Горячие ладони на бёдрах Мидея были почти реальными, грудные мышцы под пальцами напрягались и ощущались крепкими и упругими, светлые волосы путались и цеплялись за пальцы, а губы были дразняще медленными именно там, где нужно. Мидей рассчитывал получить всё это себе без остатка, но… Теперь он знал, насколько несбыточны были его надежды. Даже если бы они попытались и Фаенон остался, всё закончилось бы плохо.  Что теперь делать, Мидей не знал. Он не хотел терять Фаенона и надежду на то, что у них может получиться стать нормальной парой, но и вынести влияние его разрушающих феромонов тоже не мог. Тупик. Замкнутый круг. И то, что Мидей был альфой, всё только усугубляло. Возможно, будь он омегой, его сущность не ломало бы так сильно от чужого давления и он смог бы принять власть над собой более естественно. Но Мидей был и навсегда останется альфой, чьей природе было чуждо любое подчинение. Он не знал, как справиться с тем, что испытал, но одно он понимал точно: им обоим надо как-то найти в себе силы, чтобы обсудить всё, что произошло.  Мидей совсем не чувствует в себе готовности к этому разговору, но ему не впервой идти наперекор даже самому себе, и если Фаенон не хочет делать первый шаг, то Мидей возьмёт их отношения в свои руки. Удобного момента не будет, этот урок он отлично усвоил. Либо сейчас, либо никогда: телефон оживает от прикосновения, Мидей тыкает на знакомый аватар белоснежного щенка… «Набранный вами номер не существует»