Солнечный ожог третьей степени

Тепло дыхания греет затылок. Рассвет разливается по комнате, заползает в окно, касается лица, и всё кажется привычным и знакомым. Совсем как раньше. Согретое за ночь тело Фаенона прижимается к спине, а его вездесущие конечности оплетают так, словно страсть к побегам присуща в этой постели не ему, а Мидею. Собственнические замашки, за которые вне жара и страсти Фаенону почему-то хочется наподдать. Несвойственное утреннее раздражение струится по венам, как ток, и кусает там, где кожа касается кожи. Мидей почти приказывает себе не брыкаться: все его эмоции сейчас не более, чем следствие вчерашней встряски, которая снова расшатала его нестабильный гормональный фон. Он ведь так ничего и не сказал Фаенону о запахе, что засел между прядей волос и клеток кожи. Мидей должен научиться справляться хотя бы с малой порцией стресса от феромонов, если он настроен серьёзно. А он настроен. Даже к ядам можно адаптироваться, выдрессировать тело, чтобы оно переваривало смертельные дозы почти без последствий. Если человек может победить мышьяк, то с энигмой Мидей точно должен справиться. От феромонов же не умирают, верно? Мидей пока не очень уверен. Он осторожно принюхивается, пропускает воздух маленькими глотками, смакует на языке, но слабый призвук запаха Фаенона за ночь окончательно выветрился, и привкус фатального рассвета остался лишь на краешке воспоминания, но никак не в реальности. Что по этому поводу думать, Мидей пока не решил. Он прежде не ощущал ничего подобного или хотя бы близкого к запаху Фаенона. Обычные люди пахнут просто. Чем-то незамысловатым: кислым, сладким, горьким, терпким, что можно на ассоциациях сравнить со знакомыми запахами из жизни. Его наставник Кратер пах чем-то похожим на горькую полынь, он и ощущался так же. Вкус феромонов Веритаса оседал на языке привкусом чернил и меловой пыли. А от самого Мидея пахло спелыми гранатами. Всё знакомое, что можно отыскать в реальной жизни и расщепить на оттенки. От Фаенона же пахло... ничем. В его феромонах нет отпечатка вещественности, в них не скрыто ни вкуса, ни настоящего запаха. Он... Как отражение косых рассветных лучей солнца на окровавленной стали клинка в руках смертника, как гарь на влажной от росы траве, как потеря и распад. Как яркий образ, встающий перед глазами от секундного помешательства. Это не может называться запахом, это узнавание того, что Мидей уже раньше ощущал глубоко в груди. Пробуждение чувства страха и печали, оставляющей отпечаток рваной раны внутри тела. Образ, яркий и плотный, как картина маслом. Его холод оседает на коже каплями росы, его влажная алая почва издаёт звуки под босыми ступнями, его рассветный луч слепит глаза. И всё это принадлежит Фаенону, которого Мидей не знает, и точно не тому мирному и тёплому, что обнимает со спины, тихо причмокивая во сне. Мысли оказываются какими-то бесплотными. Сколько ни пытайся собрать по осколкам целостный образ, он тут же осыпается к ногам и звенит битым стеклом. Мидей нехорош в самокопании, и проще, наверное, будет постараться просто принять как есть, а не пытаться строить неверные догадки. У Фаенона никогда не было места для проявления своей сущности в их отношениях, но теперь оно появится (может быть, если Мидей найдёт способ справиться со своей и чужой природой). Тогда всё и встанет на круги своя. Мидей осторожно выбирается из тепла рук и ног, как делал уже тысячи раз до этого. Интересно, заметил ли сам Фаенон, как прописался в чужой кровати? Слишком часто он оставался на ночёвки. А теперь ему и идти некуда, так что Мидей может проявить настойчивость и сделать такие пробуждения константой жизни уже официально. Он устал жить намёками и украдками. Первым делом Мидей выпускает из убежища химеру. Всё же животное нельзя держать взаперти слишком долго, а Фаенон пока дрыхнет, пуская слюни в подушку, поэтому конфликта можно избежать. Кокос — химера очень радостно реагировала на это слово, и Мидей решил, что в качестве клички сойдёт — потягивает воздух, важно вздыбливает шерсть на загривке и оглядывается по сторонам, щуря свои огромные голубые глазищи. — Нет его здесь, — сообщает Мидей, напоминая себе, что химеры — вид разумный и человеческую речь прекрасно понимают. Ему всё ещё странно говорить с животным, как с человеком, но Кокос явно внимает словам и опускает вздыбленный хвост, но оглядываться и принюхиваться не прекращает. Чует угрозу. Что ж, ему придётся привыкнуть или прибиться к кому-то другому, потому что у Мидея неправильно расставлены приоритеты. Он выбирает отсутствие безопасности в угоду желаниям сердца. Химере делать такой же выбор совсем необязательно, даже если они вроде как подружились. Если то, как Кокос запрыгивал на его колени и ластился к руке, можно считать дружбой. Ванная встречает прохладой, окутывающей голые лодыжки, и шумом включенной на полную вентиляции. Фаенон вчера оставил? Весьма предусмотрительно, техника выполнила свою задачу: воздух чист, никаких феромонов. Кокос впрыгивает в дверной проём первым, расставляет лапы и занимает самую внушительную стойку, которую только возможно для химеры, но в ванной пусто. Удивительная храбрость для столь маленького существа. Мидей усмехается и подпихивает Кокоса ногой, чтобы не загораживал проход. Подумать только, как быстро обжился этот пушистый бродяжка в новом доме. Настолько, что уже воспринимал жилище Мидея, как свою территорию. Прикол такой у всех голубоглазых засранцев в его жизни, что ли? Приходить и оккупировать. Мидею явно пора что-то менять, пока таких в его квартире только двое и он не собрал всех несчастных и обездоленных в округе. Отражение в зеркале выглядит чуть более помятым, чем вчерашним утром. Результат феромоновой атаки налицо. Буквально. Тёмные круги залегли вокруг глаз чуть ярче, чем от обычного недосыпа. Впрочем, Мидей и чувствовал себя гораздо более уставшим, едва успев проснуться. Это всё ещё далеко от того состояния, когда он ощутил на себе весь спектр феромонов Фаенона, но и до вменяемого уровня энергии совсем не дотягивает. Впрочем, терпимо. Мидей может существовать: его не тошнит и голова не идёт кругом, так что результат удобоваримый. Для первого шага по привыканию вообще почти идеальный. Может, и выгорит его самонадеянный план, если так пойдёт и дальше. Надо только восстановить прежнее состояние, а там уже пробовать. Мидей стягивает одежду и отправляет её в корзину для белья точным броском. По бёдрам расплываются синяки, а по шее — засосы. Мидей не имеет ничего против такой страсти, оказывается, ему это даже нравится, но внутри чуть скребёт от неудовлетворённости. У него не было секса с тех пор, как он понял, что не желает видеть в своей постели никого кроме Фаенона, а это произошло больше года назад. Предавать собственные чувства не хотелось, и Мидей отказывал себе в любых интрижках даже в гон. Теперь ему это вообще не светит, раз он крепко решил повязать себя с энигмой, чью сущность он не переносит на генном уровне. Хоть в монашество уходи, только вот религия Мидея, возносящая Никадора и идеалы раздора, никогда не требовала воздержания, только верности собственному выбору, а это для Мидея теперь одно и то же. Вода смывает часть усталости и уносит её в слив, вместе с запахами ночи. Кокос проскакивает следом, резвится и путается в ногах, за что Мидей в отместку его тоже намыливает. Химера брыкается и недовольно мяучит, но кто бы его слушал. На совместный душ уходит куда больше времени, поэтому нет ничего удивительного, что когда Мидей, обернув вокруг бёдер полотенце, садится на крышку унитаза, чтобы поставить себе очередной укол гормональной терапии, выписанной Веритасом, дверь распахивается. За ней заспанное лицо Фаенона с отпечатком подушки на щеке. Стучаться в их отношениях давно стало непринято, они видели друг друга в гораздо более компрометирующих положениях, чем просто с голой жопой. — Миде… Чего Фаенон явно не учёл, прежде чем врываться в ванную, так это того, что теперь в квартире на одного жильца больше. Весьма смелого и совсем чуть-чуть опасного жильца. Кокос с боевым кличем бросается вперёд. Прицельным и мощным прыжком он метит прямо в лицо нарушителя, грозно выпустив когти. Мидей провожает его полёт удивлённым взглядом. Он и предположить не мог, что у химеры хватит смелости броситься на хищника с самой верхушки пищевой цепи. Благо реакция у Фаенона отменная и спасает ему глаза, милую мордашку, а, возможно, ещё и карьеру, потому что модели такого уровня не пристало иметь шрамы на рабочей поверхности. Он перехватывает химеру в миллиметрах от лица и инстинктивно собирается отбросить малыша прочь, но Мидей успевает прорычать: — Не вздумай! Фаенон замирает, Кокос тоже. Они так и застывают, тупо пялясь друг на друга круглыми от удивления глазами. Одинаково голубыми и яркими. Мидей только шумно выдыхает, откладывает шприц на крышку аптечки и поднимается, чтобы забрать химеру из рук Фаенона, пока оба не очухались и драка вновь не стала реальной угрозой. — Это Кокос, и ты ему не нравишься, — сообщает Мидей, прижимая мокрую химеру к груди. Кокос выражает согласие и показательно шипит в сторону Фаенона, грозно сверкая глазами из рук, но не вырывается и когти больше не выпускает. Очевидно, ранить хозяина в его планы не входит. Мидей накрывает дурную голову ладонью, чешет между рожками и обращается уже к химере. — А это Фаенон, и он теперь живёт с нами. Смирись. Фаенон пару долгих секунд переводит взгляд с лица Мидея на Кокоса и обратно, а потом весело хмыкает. — Что значит «живёт с вами»? — Фаенон прошлёпывает босыми ногами до раковины. Его ладонь на секунду зависает над стаканом с зубными щётками, словно он потянулся по привычке, но совсем не ожидал найти среди принадлежностей Мидея свои. Но щётка там. Всё ещё. Их взгляды пересекаются через зеркало. Мидей не знает, что Фаенон ищет в его лице, но он явно что-то находит, прикрывает глаза и качает головой с лёгкой улыбкой. Ну и хорошо, пусть знает, что его не собирались никуда отпускать с самого начала, иначе никаких зубных щёток и тряпок в шкафу уже давно бы не было. — А тебе есть куда идти? — только спрашивает Мидей, опускаясь обратно на крышку унитаза. Кокос с его рук отправляется на пол и уже порывается снова броситься в атаку, получив свободу действий, но Мидей смотрит на него таким взглядом, что малыш замирает на подходе к ногам Фаенона, послушно плюхается на хвост и отворачивается, показательно обидевшись. Фаенон пожимает плечами, не торопясь с ответом. Он тщательно чистит зубы, и только после оборачивается, опираясь ладонями о раковину. — Ты был в риелторской компании, так что и так знаешь, — Фаенон произносит это так беззаботно, что Мидею приходится сдерживать желание распустить руки. Этот придурок вообще занимался хоть чем-то, отличным от слежки? Скучные, должно быть, выдались деньки. — Вроде как, сделка состоялась, и дом продан. Вроде как? Зато этим Фаенон не озаботился, в отличие от расписания Мидея и его похождений по конторам и проникновений в чужие дома. Блеск. Они друг друга стоят гораздо больше, чем привыкли думать. Одержимость у них одна на двоих. Только Фаенон пока слабо понимает, насколько всё плохо у его товарища. — Продан, — подтверждает Мидей и чуть склоняет голову, ожидая, когда до Фаенона дойдёт. Впрочем, он всегда был достаточно сообразительным. Много времени ему не нужно. — Подожди... — Фаенон чуть хмурится, складка сомнения прочерчивается между его бровей и пальцы сильнее впиваются в эмаль раковины. — Ты купил дом. Это даже не вопрос. Хотя Мидей и не собирается увиливать. Наоборот, он наслаждается каждой победой над этим голубоглазым щенком и его растерянным выражением лица. Что ж, даже спустя столько лет им есть чем удивить друг друга. Приятное осознание, которое отражается на губах ухмылкой. — За бесценок, — довольно тянет Мидей. Теперь Фаенону некуда от него уйти. Конечно, деньги от продажи поступят, но Цифер так ловко сбила цену, что хватит разве что на комнатушку, а накоплений у Фаенона нет. Он всегда тратит больше, чем зарабатывает. — Ты купил мой дом, — Фаенон повторяет слова с обидой и запускает пальцы в волосы, наводя ещё больший беспорядок. Мидей думает, что любит этот жест, полный растерянности, как и домашний, растрёпанный вид Фаенона. — Мидей, это вообще нечестно! — Почему бы мне не купить дом, если я могу себе это позволить, — Мидей пожимает плечами с абсолютным равнодушием к вопросу. Деньги для его семьи никогда не были проблемой, он добился чего хотел, так что и говорить не о чем. А сентиментальные переживания, накрывшие его в стенах чужого дома... лишь его проблема, которой он не собирается делиться даже с Фаеноном. — Тебе же он вообще не сдался! Мидей молчит какое-то время, прямо смотря в глаза возмущению Фаенона. Тяжесть опускается на дно пустого желудка. Мидей знает, какие слова стоит сказать, чтобы успокоить эмоции напротив, но произносить их не хочет, потому что не хочет обнажать перед Фаеноном собственную слабость. Лишь один Мидей понимал, как его размотало после побега, так пусть эта тайна умрёт вместе с ним. — Я не люблю, когда в моей жизни что-то меняется, — не самые точные слова, но правдивые, и всяко более приятные, чем признавать, что Мидей просто не мог позволить кому-то чужому занять место, где у них было слишком много моментов вместе. Стены дома дышали их присутствием, хранили их привычки. Такое не отдают. Фаенон осекается. Мидей не знает, чем выдал себя, но Фаенон его читает если не до конца, то что-то он явно понимает. Отлипает от раковины и опускается на колено перед Мидеем. Кокос предупреждающе шипит где-то сбоку, но его игнорируют. Мидею так вообще фиолетово, пока ладони Фаенона опускаются на его голые ноги и пальцы обхватывают лодыжки. Сейчас он снова начнёт извиняться, уже открывает рот, но Мидей останавливает его одним лишь прямым взглядом, и Фаенон затыкается раньше, чем успевает произнести хоть слово. Хоть на это его сообразительности хватает. Он отводит взгляд, смотря за плечо Мидею, и говорит другое: — Давай я помогу? — Фаенон указывает взглядом на забытый шприц и после кивка Мидея лезет в аптечку за спиртовыми салфетками. Резкий запах касается обоняния, пока Фаенон протирает руки. — В бедро? Мидей снова кивает. — Ты вообще умеешь? — с сомнением спрашивает Мидей. Сам-то он не раз ставился обезболивающими ещё в детстве, а вот в Фаеноне уверенности как-то маловато. — Не забывай, я рос в деревне, где всего один жалкий медицинский пункт на людей и зверей одновременно. И не такое делать приходилось, даже коров прививать, — Фаенон улыбается с лёгкой насмешкой, и единственная причина, почему он не получает подзатыльник в тот же миг — мягкое касание к бедру. Подушечки его пальцев тёплые, осторожные. Фаенон тянет прикосновение дольше положенного, обводит синяки по краю, но не давит. Только смотрит. — За это мне тоже не извиняться? — За это я готов простить тебе ещё пару твоих тупых извинений вперёд, — выдыхает Мидей, прикрывая глаза. Всё его существо концентрируется на месте касания и тепла. Приятно, мягко, и Фаенон смеётся так тихо и уютно, что Мидей забывает о том, зачем эти руки оказались на его теле. Может, он просто голоден? У них всегда был тесный контакт, но никогда Фаенон не касался его так. Мог обнять, прижаться, положить голову на плечо, схватить за руку, но это всегда было частью их игры в дружбу. Сейчас же всё иначе: им совсем не нужно прикрываться надуманными причинами. — Я запомню это. Упаковка шуршит в руках Фаенона. Мидей не открывает глаз, когда кожи вместе с пальцами касается прохладная влага спиртовой салфетки, только длинно выдыхает и расслабляет мышцы. Игла входит с лёгкой короткой болью и тут же пропадает. Признаться, у Мидея получалось хуже. Тёплый поцелуй касается уголка губ. *** Мидей, творящий за плитой очередной шедевр, который люди почему-то называют просто завтраком — что-то привычное и родное. Его ровная спина, затянутая в облепляющую мышцы футболку, и растрёпанные поутру волосы, вспыхивающие алым пожаром на концах в рассветных лучах солнца. Отточенные движения, пропитанные едва заметной ленцой, и соблазнительный изгиб плеча — всё знакомое, выученное, записанное на подкорке, вбитое в каждую извилину мозга. Фаенон может закрыть глаза и представить ту же картину в деталях столь точных, что от реальности совсем не отличить. Фаенон не должен быть поражён этим утром, оно привычное и мерное, но взгляд приклеивается к наклону запястья, к переливам света на золотистой коже. Он думал, что оставил такую рутину навсегда, и вот он здесь. На кухне, на которой словно не произошло ничего и вместе с тем изменилось всё. Дико, странно, и свет, пробивающийся в окна, кажется неземным и эфемерным, как и фигура Мидея, перед которой Фаенон мнётся и не решается прижаться, боясь разрушить иллюзию, милостиво предоставленную больным одержимостью мозгом. Но если всё ложь, то разве может быть так, что шкворчание раскалённого масла кажется столь громким и реальным, а запахи еды терзают слизистую носа, что свербит в желании чихнуть от яркости специй? И Мидей разве может быть таким неидеально идеальным, столь небрежно поправляющим спадающие с бёдер штаны, чья резинка растянулась от времени и ослабла. В иллюзиях не бывает таких деталей, и ямочки над ягодицами обнажаются не повседневно-буднично, а соблазнительно с порочной целью. Мидей едва поворачивает голову, смешная косичка мажет по плечу, и золото глаз вспыхивает, поймав свет солнца. Его взгляд коротко касается лица, и кожа почему-то наливается жаром и горит. Фаенона подталкивает вперёд с силой мирового коллапса, прижимает грудью к спине Мидея, тёплой и крепкой. Это тоже не ново, Фаенон любит объятия и не боится встречного ворчания друга, заключая его в кольцо своих рук. В этот раз Мидей не ворчит, тихо хмыкает, когда ладонь ложится на пресс, пробираясь под футболку, и едва заметно открывает шею. Крошечное движение головы, которое можно пропустить, как слабый порыв летнего бриза, говорящее об отношении Мидея к их объятиям больше, чем можно выразить словами. Пленительно и сладко, притягательно настолько, что Фаенон теряет все сомнения и неловкость, прижимаясь поцелуем под ухом, стекает губами по линии пульса, чьё биение разгоняется, становится рваным и гулким. И всё идеально. Именно так, как Фаенон мечтал всегда. Даже тогда, когда ещё не знал Мидея, но уже чувствовал, что он войдёт в жизнь огнём и теплом, перевернёт всё внутри и осядет щемящей нежностью под сердцем. — Ты мешаешь, — Мидей слегка пихает в бок локтем, но Фаенон не слышит в его голосе реального раздражения, только лёгкое упрямство, которое находит очаровательным. Мидей всегда такой: показательно недоступный, но мягкий, если его приласкать. Фаенон это знает, помнит, что сущность Мидея восходит к кошачьим, к которым на кривой козе не подъедешь, и пользуется этим знанием. Пальцами вплетается в волосы, гладит вдоль затылка, заставляя Мидея шумно выдохнуть и сильнее откинуть голову. Этим Фаенон тоже пользуется, проходясь кончиком носа по шее, и линия плеч под прикосновениями совсем расслабляется. — Знаешь, я счастлив, — дыхание слов касается кожи Мидея, и крошечные мурашки пробегают и исчезают под воротом футболки. Фаенон прослеживает их побег губами, прихватывает зубами край ткани и жмурится, пытаясь сдержать внутри всё, что рвётся наружу и желает сжать в объятиях так крепко, что смертельно. Мидей ничего не говорит, только заводит ладонь за плечо, обхватывая затылок Фаенона, и прижимается к его губам. Вкус кофе и сиропа оседает на языке, Фаенон впитывает его в себя, запечатлевает на внутренней стороне черепа, чтобы никогда больше не стереть из памяти. — Порежь, — Мидей отрывается первым и слегка кивает на разложенные овощи. Фаенон догадывается, что просьба — точно спланированное отведение себя с линии огня. Мидею не нужна помощь, и он совсем не любит, когда кто-то врывается в пространство его готовки, но это правильно, учитывая их увлечённость друг другом. Фаенон только усиленно кивает и не давит широкую улыбку, от которой болят скулы. Он правда счастлив. Абсолютно. Вселенски. — То, что произошло вчера и твой голос... — начинает Мидей, опираясь бедром на столешницу, пока Фаенон достаёт нож и разделочную доску. Он так и замирает с поднятым над помидором лезвием. Ну да, он же применил на Мидее голос, хотя клялся себе никогда так не делать. Фаенон до сих пор многого не знает о себе, но он не дурак, чтобы не понимать очевидного: если его феромоны подавляют любую волю, то и приказ в его исполнении будет губительным. Он не хочет причинять боль, ломать волю, потому что именно за неё любит сильнее всего. Мидей прекрасен в своей стойкости и яростной решительности. В Фаеноне нет и десятой части его стати. Он слаб перед своими чувствами, перед своей природой и ещё множеством вещей, которые и произносить стыдно. Ему никогда не встать с Мидеем в один ряд, но вселенная почему-то любит Фаенона, позволяя быть рядом со своим лучшим творением. — Я не хотел, но... так было безопаснее, — Фаенон ниже опускает лицо, и чёлка ложится светлой пеленой, отделяя его от Мидея. Помидор расходится на две розовые части под напором ножа. — Я не думал в тот момент. — Я не злюсь. Фаенон вскидывает взгляд, но на лице Мидея равнодушное спокойствие, а в глазах мягкость и уверенность. Никакого осуждения. Он и правда не злится? Фаенон всегда думал, что стоит ему хоть раз использовать свои энигмовские штуки, как Мидей тут же отстранится. Невозможно покорить дикую кошку, не переломав ей хребет, как невозможно покорить кого-то с выдержкой Мидея. Такие, даже умирая от пронзающего удара в грудь, не преклоняют колен. — И всё нормально? — осторожно спрашивает Фаенон, откладывая нож и утирая враз взмокшие ладони о штаны. Мидей лишь пожимает плечами. — Я знаю кое-что о вынужденных мерах, — слова звучат просто, но Фаенон чётко улавливает подтекст. Это очерчивание границ, завуалированное в привычную немногословность Мидея. Вынужденность — вот его императив, соблюдая который Фаенон может быть оправдан и прощён. Он понимающе кивает, и неловкая улыбка сама выползает на губы, пока тепло разливается в груди и расходится до кончиков пальцев. Фаенон не думал, что когда-то сможет получить принятие своей сути от кого-то, кто не родители или Кирена, но Мидей… Фаенон наклоняется вперёд, чтобы коротко поцеловать его ровную линию губ. Уверенное спокойствие Мидея отражается и в нём, позволяет сознаться в большем. — У меня не всё так хорошо с выдержкой, особенно рядом с тобой. Твой запах... — Фаенон хотел бы описать, что чувствует, когда Мидей оказывается рядом и сладкий аромат полуденной гранатовой рощи касается обоняния, но нет таких слов, что передали бы всю его одержимость и исступление. Фаенон только неопределённо взмахивает рукой резко и в чувствах, словно это должно всё объяснить. — Я держу свой запах при себе, ты не можешь его слышать, — в голосе Мидея проскальзывают нотки сомнения, словно он взвешивает прозвучавшую мысль. Фаенон усмехается и смотрит на Мидея прямо, заставляя того подобраться и сильнее усомниться. Ох, если бы он только знал, насколько Фаенон на самом деле его слышит. Не в полной мере, конечно, потому что у Мидея, правда, идеальная выдержка и распространять феромоны он себе позволяет ровно никогда, но обоняние энигмы — оружие не хуже голоса. Только скрытое, которое позволяет с лёгкостью читать чужие эмоции по колебанию тонкого запаха. Его оттенки у Мидея он успел выучить лучше, чем освоить умение дышать. Если кто-то однажды поставит перед Фаеноном задание описать каждое проявление его эмоций в запахе, то он настрочит опус в трёх томах. — Я всегда тебя чувствую. Вообще всех, если честно, — пожимает плечами Фаенон, для него это привычно, но Мидей явно удивляется. Он щурится в сомнении, и его тёмно-алые ресницы отбрасывают цветную тень на золото глаз. В свете яркого утреннего солнца кошачий зрачок схлопнулся до тонкой щёлки, разрезающей радужку на две блестящие половинки драгоценной монеты. Ещё в первую их встречу Фаенон сразу понял, к какому животному началу восходит сущность Мидея, именно по этим глазам. Хищным и диким. В Мидее вообще очень много от кошачьей натуры. Несмотря на тяжёлый шаг военного, остальные движения его часто отдают леностью и размеренностью, пока не превращаются в хищный бросок. Фаенон знает много кошачьих и может точно сказать, что не доверяет ни одному из них, кроме Мидея. Но с другой стороны, он никогда раньше не встречал того, чья сущность восходит не просто к кошкам, а представителям царской натуры львов. — Я не понимаю, как ты держишься, — признаётся Фаенон. Он часто наблюдал, как Мидей злится, как его провоцируют на проявление сущности. Фаенон и сам не раз становился причиной его эмоций, но запах Мидея неизменно оставался ровным, только менял оттенки, приобретая вязкую горечь в моменты агрессии или приторную сладость возбуждения. — В смысле... я ни разу не видел, чтобы ты срывался и выпускал животное начало. Максимум клыки и то всего пару раз. — Хочешь знать, в чём секрет? — уголок губ Мидея слегка поднимается в усмешке. Сытой и довольной собой. Именно такую он предъявляет миру, когда побеждает на ринге, укладывая Фаенона на лопатки с полным разгромом. — А он есть? — Фаенон чувствует, что зацепил что-то важное, что-то новое, чего он о Мидее ещё не знает, и тайна манит его, как мотылька огонь. Хорошая аналогия, учитывая, что у Фаенона есть бесполезные крылья, а Мидей — человеческое воплощение пламени войны. — Тебе не подойдёт, но да. Секрет есть, — Мидей тянет момент, отвлекается на шипящую сковородку и явно наслаждается чужим нетерпением. Ну честное слово, это садизм в чистом виде. Фаенон готов выпрыгнуть из собственной шкуры, чтобы стать ближе ко всем его скрытым уголкам души. Мгновение тишины тянется, пока Мидей не прикрывает глаза. Фаенон не знает, чего ждать, но не смеет оторвать взгляд от того, как соблазнительный, мягкий изгиб губ приоткрывается, как Мидей выдыхает длинно и шумно. Как его светлые брови расслабляются и чёткий уголок слегка смягчается. Фаенон так увлекается разглядыванием лица, что почти пропускает момент, когда что-то резко меняется, оборачивается на сто восемьдесят градусов. Незримая аура Мидея, которая вечно окружает его коконом не из феромонов, а какой-то ощутимо застывшей в воздухе силы, смягчается, расплывается по краям, и Мидей открывает глаза, которые Фаенон никогда не видел. Яркое золото радужки растворилось, стало карамельно-карим, мягким и тёплым. Таким естественным для людей, но одновременно чужим на лице Мидея. Вытянутый зрачок под взглядом Фаенона округляется, затапливает половину радужки и тоже становится совсем обычным. Фаенон пару раз моргает, пытаясь осознать, что он видит перед собой. Вроде того же Мидея, но другого. Он враз становится мягче, проще, и только заученное движение губ, складывающееся в острую усмешку, выдаёт в нём себя. — Льва нельзя удержать в клетке, Фаенон, — даже голос Мидея округляется, рычащие нотки пропадают, словно Фаенон не слушал их годы. — Даже если это клетка его собственного тела. Фаенон тянет ладонь вперёд, едва касается щеки. Осторожно и с неким страхом, что Мидей перед ним — мираж. Кожа под пальцами такая же мягкая и тёплая. Знакомая. Фаенон вглядывается в этого нового Мидея, как во внеземную жизнь. Те же черты, те же повадки, те же слова, но ощущение от него другое. Более хрупкое, даже если Мидей один из сильнейших альф, которых Фаенон знает. — Как ты?.. — слова не находятся. Фаенон цепляется взглядом за пшеничный перелив волос и понимает, что алый тоже сошёл с кончиков. Дико и странно. Он знает, что природное начало может изменить многое во внешности, видел это на себе, когда глаза и волосы в отражении приобретали жёлтые оттенки вместо привычных холодных, но Мидей же не выпускал зверя наружу. — Я не скрываюсь, а позволяю природе стоять наравне с моей человеческой частью. Мне не нужно держать в узде сущность, если она всегда обнажена, — поясняет Мидей, и его резкая усмешка становится просто улыбкой. Он снова по-кошачьи склоняет голову, и Фаенон думает, что эти повадки не сотрёт никакой самоконтроль. Мидей находится в идеальной гармонии и балансе со своей сутью. Внутри что-то царапает: Фаенон так никогда не сможет, его природа опасна, и её нельзя отпустить даже на долю. Зато он может другое — уничтожить чужую, стереть под ноль, чтобы чудесный золотой блеск больше не вернулся в родные глаза. И это пугает. — Я не слышу твоего запаха, — Фаенон ловит во взгляде напротив искорку непонимания и спешит объясниться. — Твой запах всегда яркий, но после той ночи... ничего. Лишь пустота. Мидей отворачивается, ладонь Фаенона соскальзывает с его щеки, и это ощущается, как настоящая потеря. Надо что-то сделать: Мидей отлично умеет закрываться, когда его задевает, и Фаенон не может этого допустить. Он хочет знать, какой урон нанёс, и встретить эту информацию лицом к лицу со смелостью, чтобы больше никогда такого не допустить. Ладони перехватывают запястья Мидея. Фаенон чуть оглаживает выступающие вены большими пальцами и замирает, не сжимая рук. Давить на Мидея бесполезно, но вот поддержка всегда влияет на него благотворно. Фаенон знает, что ему тяжело открываться даже самым близким. Детям Никадора судьбой наказано стойко сносить все невзгоды, а Мидей идеально воплотил в себе все идеалы бога войны, словно сам был продолжением раздора. И только одно с ним работало — терпение и принятие. Хорошо, что и того и другого в Фаеноне с избытком. Он мягко улыбается Мидею, чьи глаза снова стремительно наполняются золотом, а зрачок вытягивается и сужается от света. Это красиво. И даже если любовь всей жизни — гордый лев, не терпящий попрания своей королевской короны и проявлений слабости, Фаенон научился к нему подступаться так, чтобы не нарушить границ. Он притягивает Мидея ближе к себе, заключая его в крепкие объятия, касается губами уха и говорит тихо-тихо. — Расскажи мне, — просит Фаенон со всей уверенностью, что может только наскрести. Это не значит, что ему не страшно услышать честный ответ. Очень даже страшно, но Мидей не сдаётся на волю тех, кто не готов отстаивать своё право быть допущенным до правды. Его подкупает уверенность. Если надо, Фаенон из кожи вон вылезет, но найдёт её для Мидея столько, сколько он только потребует за право быть рядом. — Ты читал заключение Рацио, — тихо бурчит Мидей, но Фаенон чувствует, как он сдаётся, как укладывает голову на его плечо и дышит чуть тяжелее, чем секундой ранее. Его надо только подтолкнуть. — Майди… — шепчет Фаенон прямо на ухо и едва касается кожи за ним губами. Мидей вздрагивает в его руках то ли от такого произнесения собственного имени, то ли от поцелуя, но выдыхает длинно и шумно, обжигая шею Фаенона теплом. Тишина повисает между ними. Фаенон знает её наизусть, до каждого несказанного слова. Мидей медлит, размышляет, что хочет обнажить, а к чему не готов. Мешать ему в такой момент нельзя, он сам оборвёт молчание, когда придёт к выводам. Так и происходит. Дыхание Мидея замирает, а потом обращается в слова. — Я её не чувствую. Свою сущность, — признаётся Мидей, пока у Фаенона внутри всё замирает и медленно каменеет. Он прочитал в бумагах из больницы про гормональный сбой, просмотрел низкие показатели в выписке с анализами, но это? Разве можно совсем заглушить голос природы в голове, выключить, просто переключив рубильник на ноль? Сущность — это ключ живой энергии, бьющей изнутри, откуда-то из потаённого угла тела. Это страсть, агрессия, сила и ощущение себя настоящим, целым и материальным. Это глубинные желания, мечты и страхи. Это всё то, что питает тело и мысли, дарит им энергию для реализации. Лишиться сущности... всё равно что утратить в себе себя. Страх резко охватывает мысли. Не мог же Фаенон правда убить в Мидее его суть? Это просто невозможно. После такого не выживают, но Мидей рядом. Его тёплая кожа под пальцами, его волосы щекочут лицо, его голос заставляет дрожать барабанные перепонки. Весь он реальный и живой. — Но ты только что... — растерянно начинает Фаенон. Мидей же продемонстрировал ему, как может управлять своей сущностью. Значит, не всё потерянно, верно? — Это лишь внешнее и только то, к чему я привык. Ничего больше я призвать не могу. Она просто не отзывается. Фаенон сильнее притягивает Мидея к груди, зарывается в его волосы лицом и дышит, пытаясь различить хоть крупицу сладкого запаха спелых гранатов, обычно окружающего Мидея, но не находит ничего. Только холод стискивает грудь влажными, липкими щупальцами, кусает где-то в районе сердца. Это сделал он, Фаенон, своими собственными руками, потому что не удосужился узнать раньше, насколько он может быть опасен. А Мидей, какого хера он соглашается терпеть его рядом, точно понимая, что любой срыв может стоить ему так дорого? Почему не бежит прочь, спасая себя от неизбежного разрушения? Кулак Мидея упирается в грудь, чуть отталкивая, и прямой взгляд обжигает кожу на лице. Яростный и горячий, как открытое пламя пожара. — Не смей жалеть ни меня, ни тем более себя, — и вот он, ответ. Потому что это Мидеймос. Тот, кто не бежит от опасности, а встречает её лицом к лицу, как любимого врага. Может быть, в кремноском языке действительно нет слова «страх», а может, это просто Мидей, готовый стоять до конца, пока у Фаенона трясутся поджилки от осознания своей сути и её разрушительности. И откуда в Мидее столько силы? Может быть, не будь её так много, он бы нашёл в себе хоть толику страха и не был столь непробиваем в желании уничтожить себя руками Фаенона. Но вместе с тем... никто другой бы с энигмовской природой не справился. — Я не... — Это пройдёт, — обрывает его Мидей. Он расслабляет пальцы и кладёт ладонь на грудь Фаенону, прямо поверх гулко стучащего сердца. Тон его голоса не смягчается, но взгляд больше не пылает жаром. — Веритас сказал, что это поправимо, и я верю его таланту. Фаенону, как бы тошно ни было внутри, остаётся лишь кивнуть и принять. Ему никогда не хватало напора, чтобы спорить с Мидеем всерьёз. Все его рациональные аргументы разбивались о железобетонное упрямство напротив. Это бесит и восхищает одновременно. — Пообещай мне одно, Мидеймос, — по пальцам можно пересчитать, когда Фаенон звал друга полным именем, и каждый раз это были разговоры на грани. Мидей сразу подбирается, он тоже понимает, что просьба будет серьёзной, раз начата так. Линия его губ сжимается, ожесточается, придавая грозный вид, словно он собирается отражать удар. Впрочем, ничего такого, от чего надо было бы защищаться Фаенон просить не собирается. Оглаживает кончиками пальцев вдоль поясницы через ткань футболки, чуть приподнимает уголки губ, и это действует на Мидея успокаивающе. — Говори мне, если моя природа влияет на тебя. Я никогда не пробовал применять феромоны или свои способности на других и понятия не имею... о последствиях. Я не хочу сделать тебе хуже, даже если ты ничего не боишься. Им нужны границы. Оговоренные правила, которые нельзя преступать, если они правда хотят построить что-то стоящее. Верить в их будущее страшно, Фаенон бы предпочёл не пытаться, ведь опасность слишком велика, но в глубине души он уже знает, что верит всем сердцем. Если не Мидей, то никто и никогда. Его выбор был сделан самой судьбой, когда она столкнула их жарким майским днём в общественной библиотеке, словно где-то в другой жизни они пообещали сойтись в этой самой точке вселенной и неизбежно влипнуть друг в друга по самые уши. Если так, то Фаенон свою клятву исполнил блестяще. — Ладно, — после паузы раздумий соглашается Мидей. Он не выглядит счастливым от того, что его заставили дать такое обещание, но так правильно. Тем более что Мидей своих слов никогда не нарушает, а значит, Фаенон может быть спокоен. Он не пересечёт границ, которые Мидей для него озвучит, и это подарит им шанс. — Давай больше не врать друг другу. Ни в чём. Хватит с нас тайн, как думаешь? — Фаенон расплывается в улыбке. Ему, по правде, и скрывать-то больше нечего. Он и так никогда не хотел врать Мидею, но считал, что, признавшись, вынудит друга нести бремя, которое ему не принадлежит. На плечах Мидея и так достаточно ответственности, а добавлять свою... эгоистично и даже опасно. Так не поступают любящие люди. Впрочем, всё это в прошлом, а в настоящем... Мидей лишь на секунду отводит взгляд, а Фаенона прорезает насквозь. Всякую улыбку смывает с лица. Он знает это выражение и эту тяжесть, что рождается в груди и становится стеной между ними прежде всяких слов. Она наполняет воздух, горчит на кончике языка и стягивается вокруг шеи петлёй. — Я не могу пообещать тебе того же.