Солнечный ожог третьей степени

Две кружки с крепким чёрным кофе дымятся на низком столике. Они нужны, почти необходимы. Ночь обещает быть длинной: слишком многое из того, что должно, ещё не сказано. Плечо к плечу, бедро к бедру и два полупрозрачных отражения в окне на фоне тёмного тонущего города. Алое и голубое, тёплое и холодное — слипшееся друг с другом, сросшееся боками в одно пятно из цвета. У Мидея болят губы от хаотичных поцелуев и рёбра от отчаянной хватки ладоней. Вот что называется дорваться. У Фаенона оказывается слишком много нерастраченной страсти, бурлящей под кожей расплавленным металлом. Она оставляет следы на запястьях и бёдрах Мидея, касается жаром губ вдоль шеи, заползает влажным касанием языка в ямку между ключиц и жжёт. То, что казалось запретным, но сладким и желанным, становится реальным настолько, что им приходится отрывать себя друг от друга с воем, пока всё не зашло за грань, которую нельзя переступать, как бы ни хотелось. — И что теперь будет? — взгляд Фаенона касается лишь через отражение. Мидей отвечает тем же. Они оба неспособны смотреть друг на друга прямо. Слишком жарко, слишком много, и можно сорваться туда, откуда не вернуться живым. Мидею так точно. — Как ты вообще видишь... это между нами? Фаенон откидывает голову на спинку дивана, упирая взгляд в потолок. В жесте этом — усталость и смирение. Мидей ощущает что-то близкое, но не отводит взгляда от чужого отражения, скользит по линии челюсти, мышцам шеи и опущенным плечам, затянутым в домашнюю футболку. Так обычно проверяют на пригодность. Мидей ищет в линиях тела то новое и жуткое, что стягивается силой вокруг горла и душит, но не находит ничего, кроме привычного и знакомого Фаенона. — Не знаю, — честно отзывается Мидей. У него ни одной внятной мысли в голове, только порочные и тёмные, со вкусом кожи Фаенона на кончике языка. — Наверное, всё останется примерно таким же, каким и было. С некоторыми привилегиями. У Мидея были недели на то, чтобы обмозговать новый расклад, но честным будет признать, что никакие выводы в голове не оформились. Он был занят, понятно? Самобичеванием и охотой. Дай ему Фаенон хоть малую возможность переварить действительность без спешки погони, смог бы получить нормальный ответ. Единственное, что Мидей точно может сказать сейчас: они слишком близки и давно перешагнули ту грань, которая обычно отделяет любовников от друзей. Они встречались не встречаясь. Фаенон невесело усмехается, зачёсывая чёлку назад чуть дрожащей рукой. — Селфхарм теперь так называется? Привилегиями? — Не начинай, — Мидей с лёгким раздражением пихает его бедро своим и тоже опирается на спинку дивана, запрокидывая голову. Серый в полумраке потолок не даёт ответов, но Мидей продолжает пялиться с усердием стоика, даже когда лицо Фаенона медленно поворачивается к нему и горячее дыхание касается щеки. Стоит лишь поддаться, столкнуться с голубизной глаз, что ощупывают взглядом профиль, и они снова окажутся в водовороте поцелуя и жара. Мидей хочет, но не позволяет этому случиться. — Я помню, как ты пытался меня поцеловать, — неожиданно выдаёт Фаенон. Его пальцы, вечно находящиеся в движении, скользят по плечу Мидея, прихватывают прядь рассыпавшихся волос и принимаются накручивать. — В день зимнего солнцестояния. Мидей тоже помнит. Ночь, начавшаяся с абсолютного, всепоглощающего счастья, и закончившаяся крахом. Зимнее солнцестояние — особенный праздник в Кремносе, когда день окончательно теряет свою силу перед самой длинной ночью. Тёмное и тревожное время, в которое мир замирает перед ожиданием первого рассвета в новом году. Его принято проводить в кругу семьи и встречать солнечные лучи — слабые, но перерождённые и обещающие разгореться пламенем на небосводе — за руку с амбициозными ожиданиями. Пройдёт не так много времени, когда день снова поборет ночь и станет длинным и тёплым, полным жизни. Тогда наступит весна. Мидей это время чувствовал кожей и готовился, как любой кремносец, вступить в новый год без сожалений. Старые сомнения полагалось оставлять позади и встречать рассвет храбро и открыто. У Мидея было лишь одно сожаление, которое нужно прервать. — Это было почти год назад, — Мидей хотел бы звучать лучше, словно не помнит рассветные лучи солнца на лице, слабый холодный блик в светлых волосах Фаенона и его глаза цвета полупрозрачного голубого стекла, ставшие такими близкими, когда Мидей решился наклониться к чужому лицу так, как не полагается друзьям. С намерением. Но он помнит всё: как зрачок напротив расширился, затопив радужку почти до краёв, и оставил лишь тонкий ободок синевы. Сбитое дыхание, осевшее теплом на губах, и то, как Фаенон сломал всё. Перевёл в шутку, превратил несостоявшийся поцелуй в дружеское объятие и оставил Мидея одного встречать первый рассвет. — Почему не сказал тогда, если всё понял? Резкость снова сквозит в словах. Мидей мастерски убедил себя, что Фаенон — просто дурак, который не увидел очевидного, не считал намерения в жестах и словах. Что ж, дураком из них двоих всё же оказался не Фаенон, и эта мысль ощущается обиднее, чем хотелось бы. — Я мечтал об этом с нашей первой встречи. Что настанет момент, когда ты сам захочешь меня поцеловать, — Фаенон переворачивается набок, прикладываясь щекой к спинке дивана, и ищет контакта, которого Мидей ему не даёт, продолжая разглядывать замысловатый узор теней на потолке. Нельзя поддаваться, когда у тебя есть слабость к печальным мордашкам милых щенков. — В девятнадцать я не знал почти ничего про себя. Казалось, это преодолимо, надо просто найти человека, чья сила воли выдержит меня. Я дурак, знаю, но... когда я понял, что сокрыто в моей природе, ты уже смотрел на меня по-другому. Не так, как смотрят на друзей. Костяшки пальцев невесомо касаются виска, спускаются по скуле слишком интимным жестом, и Мидей сдаётся. Поворачивает лицо, и их взгляды сталкиваются. Фаенон смотрит на него с нежностью, которую раньше позволял себе лишь украдкой. Это самое тухлое признание в любви, которое получал Мидей, и самое дерьмовое оправдание на свете, но внутри почему-то свербит и кровит. Человек, у которого есть гордость, не должен вестись на такое, но Мидей, кажется, свою растерял где-то по пути. — Серьёзно? Ты буквально детская страшилка, — Мидей слегка приподнимает бровь в сомнении. Слова звучат смешно. Как можно быть воплощением коллективного страха и не знать об этом? Фаенон жил не в изоляции, в конце-то концов. — Не рассказывай, что у тебя не было подростковых срывов. Подростковые срывы случались у всех. Это норма, когда гормоны бьют в голову, а самоконтроль — понятие весьма неопределённое и пока незнакомое. Стресс, повышенная чувствительность нежной психики, и как по заказу природа берёт верх и прорывается в повседневную размеренную жизнь всплеском феромонов на того, кто по случайности оказался рядом. Мидей не был каким-то особенным, чтобы не знать, как оно бывает. Он тоже срывался, тоже вёл себя безобразно и пылил феромонами в разные стороны, когда ему было пятнадцать. В основном на своего наставника Кратера, но иногда и на мать. Всё обычно решалось смачным подзатыльником и встречным давлением в ответ более стабильных и сильных, взрослых феромонов. Прошло много времени, прежде чем вес Мидея смог составить им конкуренцию, но тогда он уже был в достаточном сознании, чтобы не использовать грязные методы, недостойные его положения. Чем мог закончиться подростковый бунт энигмы, Мидей даже представлять не хочет. Он искренне рад, что не знал Фаенона в его нежном возрасте. — В сказках нет и половины правды, — Фаенон пожимает плечами, и полулёжа этот жест выходит нелепым, но таким родным и привычным, что Мидей прикипает к нему взглядом. — Всё приходилось узнавать самому, через те же срывы. Это происходило всего пару раз, но на родителей мои феромоны совсем не влияют. Может, это какой-то защитный механизм, не знаю. Но у них не было вообще никакой реакции, хотя это вроде не так работает с обычными людьми. Фаенон прав, это совсем не так работает. Подростковые феромоны — не что-то серьёзное, но это всё те же феромоны, которые тоже ощутимы. Для родных по крови они, конечно, не несут никакого сексуального подтекста, а являются просто попыткой в доминирование. Им можно и несложно сопротивляться, но всё же это встряхивает нутро. Мидей помнит, как ожесточалась линия плеч наставника, как темнел его взгляд и альфья сущность поднималась из глубины и инстинктивно рычала на Мидея в ответ. Так работает природа: когда неокрепший зверёк зарывается на матёрого вожака, наступает время указать на его место в иерархии. И оттого странно слышать, что родителей Фаенона его феромоны совсем не трогают. Какими бы слабым его запах ни был в подростковый период, Мидей хорошо помнил его уничтожающую тяжесть. — И больше никто? Не из родных, — вытащить информацию из Фаенона не то что нужно, это жизненно необходимо. Мидей до сих пор до конца не понимает, с чем имеет дело, а неясности он не любит. Внутреннее чутьё хищника подсказывает, что одними феромонами дело не заканчивается. Мидей столкнулся с чем-то большим, что может влиять не только на гормональную систему и устрашать своим запахом. — Кирена, — глухо говорит Фаенон и отводит взгляд в сторону. Его глаза чуть стекленеют, поддёргиваются дымкой, и Мидей понимает, что тот погружается в не самые приятные воспоминания. Кирену немного жаль, вряд ли в деревне, в которой эти двое провели детство, был такой же хороший врач, как Рацио, чтобы быстро поставить на ноги после прямого соприкосновения с энигмой. Мидею, можно сказать, повезло, что под боком есть человек, способный решить его проблемы. Он редко задумывался о своих привилегиях, потому что чаще они выходили ему же боком, но это явно одна из них. — Нам было по восемь, рановато для пробуждения сущности, но как есть. Мы поссорились из-за какой-то ерунды, и тогда оно вырвалось. Сейчас я уже и не помню ничего конкретного, но Кирену тогда определили в медицинский пункт на неделю, а меня не выпускали из дома ещё месяц. В связи с открывшимися событиями, Мидей как-то и не успел задуматься, а каково это вообще? Быть ночным кошмаром наяву. Должно быть, не самое простое занятие в жизни. Мидей привык сражаться с внешним миром, который вечно подкидывал испытаний, но не с самим собой. Врага напротив можно победить, пересилить и даже убить, но что делать, когда враг — это ты сам? Когда тьма вшита в твоё ДНК и лезет наружу, чтобы показать себя миру. Единственное, чего боялся Мидей — стать таким же, как отец, но он знал, что этого никогда не произойдёт, пока он в здравом уме. Природа Фаенона куда более коварна, она может диктовать условия, которые тот вынужден соблюдать, хочет он или нет. — И что потом? — Нам во многом повезло, что всё произошло в возрасте, когда половое созревание Кирены ещё не началось, поэтому ударило не так сильно. Она была ещё ребёнком, но сейчас я думаю, что её последующее аномально позднее развитие могло быть моей виной, — печаль прорезается на лице Фаенона яркой складкой на лбу. — Она почти ничего не рассказывала. Наверное, не хотела задеть мои чувства, а может, просто не хотела обсуждать это со мной. Это было в стиле Кирены. Мидей вполне может представить, что милосердная девушка пожалела своего крайне неудачливого друга, зная, что Фаенон за чувство вины схватится и пронесёт его как знамя через все их отношения. Но в тоже время Мидей помнит, каким встревоженным был голос Кирены, когда она спрашивала его о самочувствии. Она точно имела представления о последствиях. Мидею не стоило злиться на неё и быть грубым, но он извинится перед ней после, когда более волнующие вопросы иссякнут. Фаенон едва касается пальцами щеки, его взгляд возвращается в настоящее и полнится глухой болью. Мидей уже знает, что последует за этим выражением лица, и, честное слово, он не хочет слушать извинений, но Фаенона разве заткнёшь, когда он намерен высказаться. — Прости меня, — точно как по учебнику скорбным голосом выдаёт Фаенон, пока Мидей только закатывает глаза. Было и было. Между ними множество гораздо более сложных вещей, за которые стоит извиниться. — Не строй такое лицо, Мидей! Я не должен был поддаваться твоим словам, но я правда не знал, что всё будет настолько плохо. — Если не нравится моё лицо, то не стоило на него западать, — отрезает Мидей, и Фаенон пихает его в плечо по-детски обиженным жестом. Мидей перехватывает его ладонь и опускает себе на грудь. Прохладные пальцы тут же обводят линию ключиц, и это заставляет кожу покрыться мурашками в тех местах, где её коснулись. — Единственное, чего ты не должен был делать, — это нарушать закон и вскрывать мою медицинскую карту. Глаза Фаенона распахиваются сильнее, а губы приоткрываются в лёгком удивлении. Он даже прекращает движение пальцев, замирая во впадинке между ключиц. Нравится она ему что ли? — Ты знаешь? Откуда? — Ты, кажется, забыл, с кем имеешь дело, — Мидей позволяет себе усмешку победителя, потому что он и правда обыграл Фаенона с его глупой игрой в сталкера по всем фронтам. Раскрывать все карты, конечно, будет глупо, как и говорить о том, что большую часть времени Мидей искренне не догадывался, что чужая тень следует за ним по пятам. Пусть лучше Фаенон думает, что раскусили его быстро и без напряга. Так у него будет меньше мыслей об очередном побеге. — Если мне понадобится, я достану тебя даже из-под земли. — Ну да, точно, ваша кремноская братская сеть, — с некоторым недовольством и совсем лёгким восхищением бормочет Фаенон. Его пальцы снова оживают, и Мидею приходится прижать их ладонью коже, чтобы сосредоточиться не на их исследовательском порыве, а на всём Фаеноне целиком. Тот лишь бросает короткий взгляд и усмехается. Понимает, засранец. Мидей кивает. Фаенон сам нашёл объяснение, поэтому рассказывать ему о способностях Авантюрина вытряхивать чужое грязное бельё нет необходимости. Тем более что это потребовало бы гораздо более обширных объяснений, к которым Мидей сейчас не готов. Он всё ещё не может делиться с Фаеноном всем, даже если пытается забраться к нему в штаны. — Я не мог не узнать, в чём дело, когда ты отправился в больницу, — Мидей уже открывает рот, напомнить, что вообще-то в этом нет ничего странного и он мог просто навещать Рацио, но Фаенон считывает его мысли раньше, чем они успевают вылететь наружу и обрести форму. — Вы с Веритасом братья, я знаю, но ты не ходишь к нему на работу. Ты ни разу там не был за все те годы, что я тебя знаю. Что правда, то правда, и отпираться нет смысла, когда Фаенон уже успел изучить его анамнез вдоль и поперёк. Остаётся только смиренно принять реальность, как бы она ни горчила. Впрочем, у Мидея есть аргумент повесомее откровенного вранья. — Ты мог бы просто спросить, если бы не исчез, — Мидей надеется, что его голос не звучит рвано к концу фразы. Скорее всего, нет, потому что Фаенон не стремится впадать в чувство вины, а может, видит в словах что-то своё, потому что подбирается и чуть щурится, смотря на Мидея в упор с вызовом. — И ты бы ответил? — Фаенон бросается в него этой фразой, как мог бы чем-то вещественным. Эффект был бы тот же, потому что они оба лжецы. Просто тайна Фаенона вскрылась, а Мидея пока за руку никто не ловил. Пока. — О, Майди, ты можешь сколько угодно пиздеть, но когда дело доходит до по-настоящему важных вещей, проще выбить ответы из камня. У меня не было иного выхода. Мидей с ним согласен и несогласен одновременно. В угоду собственной гордости он не сознался бы Фаенону о своём состоянии. Избрал бы такую же тактику, которую много лет назад избрала Кирена — молчать. У них, конечно, разные мотивы, потому что Мидей, в отличие от подруги, не считает, что должен оберегать Фаенона от эмоциональных потрясений, но результат всё равно один. С другой стороны... не сбегай Фаенон, он мог бы хоть частично узреть результат своими глазами. Всё скрыть просто невозможно, как ни старайся. Впрочем, говорит Мидей совсем другое. Не в его стиле пережёвывать сопливые объяснения. — И всё же ты проиграл. Я поймал тебя. — Знаешь, что, — Фаенон хмурит светлые брови и важно тычет Мидею пальцем в грудь. — Я не боюсь проигрывать тебе. На самом деле я хочу делать это всю свою жизнь. Мидей подпирает голову кулаком и чуть склоняет её в вопросе. Светлая чёлка лезет на глаза, и её приходится смахнуть, чтобы чётче видеть, как Фаенон всплёскивает руками в негодовании. Мидей, честно, его не понимает. Они годы провели в соперничестве, и оно вряд ли когда-либо уйдёт из их отношений хотя бы потому, что им обоим такой расклад вещей нравится. Друг с другом не скучно. Мидей любит спокойную жизнь, полную привычной рутины, но есть в нём тёмная часть, что вечно возвращает его к тому, кто он есть. К его истинной природе и наследию крови. Жажда битвы для Мидея — это не привычка или следствие воспитания, это потребность плоти более естественная, чем голод и секс. Та основополагающая грань его личности, без которой всё остальное теряет вкус. Мало кто может удовлетворить такую потребность. Людям не нужны войны или битвы, они не получают удовольствия от сбитых костяшек, вкуса крови на языке и триумфа победы. Не ощущает сытости, когда противник повержен и сломлен. Мидей же другой. Он впитал жестокость и верность борьбе вместе с молоком матери. И самое лучшее, что Фаенон тоже другой. Они по-разному смотрят на результат, и друг лучше принимает поражения, но страсть у них одна. Фаенон тоже кое-что знает об огне и потребности выпускать его наружу, будь это глупый спор или раунд на ринге. Наверное, все эти мысли читаются на лице Мидея, потому что Фаенон продолжает, не дождавшись никакой вербальной реакции. — Не понимаешь, да? Мне неважно, чем заканчиваются все наши споры, я просто хочу быть рядом с тобой, Мидей. — И всё же ты ушёл, — боль прорезается через слова. Мидей и хотел бы оставить эту претензию позади, но он не может. Она жжёт и режет где-то внутри. Эта та самая рана, которая будет кровить и иссушать силы ещё очень долго. Мидей не из тех, кто быстро отходит. Слова сбивают с Фаенона всю спесь. Он подбирается, сжимает губы в тонкую линию, и Мидей буквально видит, как две противоположные мысли рвут его на части. Одна со вкусом вины, она прячется в опущенных плечах и уголках губ. Другая горчит упрямством. Вряд ли Фаенон полностью понимает, насколько он подорвал уверенность Мидея в нерушимости их близости, но до него явно начинает доходить. До исчезновения Мидей был уверен: они слиплись так плотно, что теперь это навсегда, независимо от формы их отношений. Теперь же он точно знает другое — у Фаенона хватит сил уйти, если он найдёт для себя достаточно оправданий. Самое паскудное, что того же про себя Мидей сказать не может. Он всегда сильно привязывался ко всему, что его окружало. Он помнил лица друзей из далёкого детства и всё ещё скучал по ним, помнил родные стены старого города и помпезные вершины кремноского дворца, вспарывающие острыми шпилями ясное небо. Всё это пекло душу, томилось где-то на дне и звало голосами из прошлого, которое Мидей никогда не сможет отпустить. Но Фаенон… он вошёл в него не очередной страницей, которую сложно перелистнуть, он впитался в кожу, проник в кровеносную систему и остался там, как вирус, от которого нет лекарства. Это не то, в чём Мидей когда-либо признался бы вслух, но правда, которую он осознаёт чётко и ясно. — Майди, я... — от Фаенона веет нерешительностью. Снова и слишком часто на вкус Мидея. Он привык к гораздо более бойкому и смелому другу. Впрочем, какая-то решимость в Фаеноне всё же есть. Он подаётся вперёд, обхватывает щёки Мидея ладонями и смотрит прямо в глаза, намереваясь произнести очередную покаянную чушь. Мидей ему этого права не даёт. Только начавшиеся формироваться на губах слова он стирает поцелуем. Лицо Фаенона так близко, что и тянуться не надо, только слегка качнуться вперёд, столкнуться грудью с теплом и окунуться в него с головой. Мидею не нужны извинения и скорбные лица — этого слишком мало. Ему нужна уверенность в Фаеноне и в них. В близости не на словах, а на деле. Даже если сам Мидей в неё уже не верит, он собирается забрать себе все моменты наедине, пока они ещё вместе и могут позволить себе быть кем-то большим, чем лучшие друзья. Тогда в конце будет не так обидно. Поцелуй выходит диким. Мидей не отслеживает, кто делает его таким, они просто оба впиваются друг в друга, как изголодавшиеся звери, какие они и есть на самом деле. Трещина на губе Фаенона снова кровит и придаёт красок столкновению языков, смазывает естественный вкус, но не останавливает. Их, напротив, жмёт сильнее друг к другу, и всё смешивается в водоворот жара. Пальцы Фаенона скользят по щеке, зарываются в волосы и крепко сжимают у корней. Больно, но так хорошо, что Мидей бы не посмел его останавливать. Вторая ладонь стекает по груди, пересчитывает рёбра, стискивает бок до синеватых разводов под утро, и Мидею такое нравится. Он пробовал нежные ласки омег, пробовал их страсть и напор, но никто из прошлого не пытался присвоить его себе через прикосновения. Никто не решался заявлять права, просто целуя, но от Фаенона собственничеством разит за версту, даже если он не признаёт этого вслух. И это пленяет. Пьянит покруче кремноской настойки, что вышибает мозги с пары рюмок, и Мидей ведётся, словно инстинкта самосохранения ему не завезли, забыли отсыпать при рождении. Иначе он не может объяснить, почему его пальцы, непослушные и горячие на фоне чужой кожи, оказываются под футболкой Фаенона, ощупывают напрягшийся пресс так, будто он собирается после запечатлеть его в мраморе скульптуры этими самыми руками. Впрочем, мышцы под пальцами совсем не каменные, они твёрдые, но живые. Движутся в такт сбитому, прерывистому дыханию, сокращаются от касаний и подрагивают. Это Мидею тоже нравится, как и усилившийся напор Фаенона, стёрший грань между поцелуем и насильственным захватом территории. Чужие прорезавшиеся клыки терзают губы, и Мидей жалеет, что не может выпустить собственные также легко и добавить в их безумие ещё больше крови. Он чувствует себя бастилией, держащей оборону на последнем издыхании и готовой вот-вот сдаться. Это так странно. Возбуждения в теле ни на грамм, Мидей вообще не уверен, что смог бы испытать хоть что-то с его сбитыми к херам гормонами, но мажет его крепко. Другое чувство не под кожей, но в груди и голове подталкивает за край, заставляет забыться и отдаться крепкой хватке рук на теле, что сжимают и гладят так, словно забыли, что им нельзя. Впрочем, Мидей сам нехорош в том, чтобы держаться, он скользит вниз ладонями, хватаясь за чужие бёдра, будто без этого умрёт. И Фаенон отзывается. Низкий звук, так напоминающий животное рычание, поднимается из его груди и раскатисто опускается на язык Мидея вибрацией, которую он слизывает, забравшись в горячий рот едва ли не по самые гланды. Хочется больше, жарче, глубже, и Фаенон даёт ему это. Опрокидывает на подлокотник дивана, вжимает весом собственного распалённого тела, и Мидей бедром чувствует, как твердеет их общее желание под тонкой тканью домашних штанов Фаенона. Мидея почему-то пробивает и поражает так, словно это первый стояк, прижавшийся к телу. Жар растекается в груди, но не спускается ниже. На это почему-то тоже плевать. Всё заканчивается так же резко, как и началось. Фаенона отбрасывает от него, и безумная, потемневшая синева его глаз наливается ядовито-жёлтым, а вена на виске пульсирует в такт биению пульса. — Беги, — на грани рыка выдыхает Фаенон, и Мидея прошивает до самых позвонков болью. Приказ. Первый раз, когда Фаенон использовует на нём голос — оружие всех альф и, что хуже, энигм. Мидей понимает на уровне сознания, что чужой воле можно противиться, можно не исполнять, даже если с тобой говорят голосом, но инстинкты сильнее разума. Мидея поднимает с дивана с той же поспешностью, что был издан приказ, и выносит на негнущихся ногах за дверь гостиной в ту самую секунду, что золотой свет прорывается в щель над полом. И только тогда до пустого сознания доходит, что произошло. Своей страстью Мидей спровоцировал срыв. Он не знал пределов контроля Фаенона над сущностью, но поцелуй и жар явно вышли за грань его возможностей и вынудили использовать голос, от которого дрожат ноги и грудь стискивает оковами боли. Мидей уже ощущал на себе приказ раньше, но каждый раз это были всего лишь альфы. Такие же, как и он сам, и признаться, никто не мог составить ему конкуренцию. Даже его наставник, чью силу и волю Мидей уважал безмерно, не смог бы задавить его, даже если бы очень хотел. Голос энигмы оказался совсем другим. От него подгибаются колени и леденеет кровь. Мидей не чувствовал в себе и крохи возможности не подчиниться. Всё его существо сковало, раздробило и повело вслед за единственным словом, сорвавшимся с чужих губ. Фаенон был прав, когда утверждал, что ему достаточно лишь приказать, чтобы Мидей исполнил любое его желание, независимо от собственной воли. Под звуком энигмовского голоса нет другой воли, кроме той, что принуждает повиноваться. Это доламывает что-то важное внутри. Мидей родился альфой, и ему чуждо подчинение в любом его проявлении, но Фаенону мастерски удаётся заталкивать природное начало Мидея прямо ему в задницу. Долго ли они протянут, если не научатся усмирять тот жар, что стелется между ними? Долго ли сам Мидей протянет на одной лишь стойкости? Холодные мурашки спускаются вдоль позвоночника. Первые отголоски запаха прорываются сквозь щели в двери, и Мидей позорно сбегает, закрывшись в спальне. Ему не нужен хер пойми какой по счёту удар. Он его просто не выдержит, убьёт все старания по восстановлению себя в прежнего человека. Впрочем, можно ли до конца вернуться, когда тебе переломали хребет? Мидей надеется, но знает, что отпечаток уничтожающих личность феромонов останется на нём навсегда. Где-то глубоко, на уровне нутра, как клеймо у домашней лошади, которая больше не вернётся в вольный табун. Мидей впервые по-настоящему жалеет, что поддался той ночью прочным желаниям. Он обнажил клинок и направил его себе прямо в грудь со всей возможной силой, надеясь, что выживет и переступит через это, как переступал через все препятствия прежде. Мидей и сейчас в это верит, знает, что его натура не позволит ему отступить от намеченной цели, но совсем не понимает, как будет жить с результатами своей борьбы. По хлопкам дверей можно отслеживать передвижения Фаенона. Вначале хлопает та, что ведёт в гостиную, потом в ванную. Долгий звук воды Мидей не слышит, пока сидит на краю кровати со сгорбленной спиной, тупо смотря на капли дождя, стекающие по оконному стеклу. Город плачет, но по нему ли? Или это просто очередной каприз природы такой же, как их животные сущности? Просто неудачное совпадение, грозящее разрастись в настоящий катаклизм. Как иронична оказывается судьба. Вся жизнь Мидея — это медленно разгорающийся пожар, грозящий однажды стереть всё нежное и дорогое с лица земли. Его наследство, его долг и даже его отношения — бомба замедленного действия, которую надо обезвредить, пока ударная волна не вырвалась в мир, но Мидей не знает, какой провод перерезать, чтобы не допустить катастрофы. Фаенон проникает в спальню тихо, почти крадучись проскальзывает к кровати, и его бок прижимается к боку Мидея. Влажная макушка опускается на плечо тяжестью, и Мидей прижимается к ней носом, путается в волосах и чувствах. От Фаенона пахнет цитрусовым шампунем и водой, но не только. Сколько ни смывай с себя феромоны, но Мидей чувствует, как нутро сжимается, как застывает кровь в венах даже от слабого отголоска срыва, а горло сдавливает, мешая нормально дышать. Мидей ломает себя снова, но через силу пропускает воздух в лёгкие, даже если это уничтожает его изнутри, и неожиданно понимает, что за тяжестью и болью может различить настоящий запах. От Фаенона пахнет рассветом. Тем самым, что поднимается над выжженным полем после ночи кровавой брани, не оставившей после себя ни победителей, ни побеждённых.