Дай мне остыть, моё глупое сердце [ Be Still My Foolish Heart ]

Кевин

— Знаешь, они не вернутся быстрее, если ты будешь таращиться в окно с видом вдовы во время войны, — голос Аарона прорезается сквозь пелену мыслей Кевина. Тот отворачивается от стекла и рассматривает мужчину, сидящего на диване. Аарон даже не отрывает глаз от экрана телевизора — все то время, что Кевин находится в комнате, он играет в какое-то экшен-приключение. Кевин предпочитает не удостаивать ответом выпад Аарона, поскольку все время следил за парковкой у «Лисьей Башни», надеясь заметить, как подъедет «Мазерати» Эндрю. Вместо этого он отстраняется от подоконника и садится, погружаясь в комковатые подушки дивана и скрещивая руки на груди. Он изо всех сил старается не выглядеть как обиженный ребенок. — Прошел почти год. Когда ты уже отпустишь это? — не унимается Аарон. Кевин застывает, напрягая мышцы челюсти. На самом деле прошло четырнадцать месяцев, если быть точным, с того дня, как они с Эндрю поставили точку в том, чем бы они вместе не занимались. Но не то чтобы он считал. — Не понимаю, о чем ты, — хрипло выдавливает он, но к моменту его ответа проходит целых пять секунд, и становится определенно ясно, что это полная чушь. Аарон лишь вздыхает и направляет своего героя дальше в лес, отбиваясь от каких-то гибридов мышей и волков. Игра издает отвратительные звуки рубящих ударов и серию записанных боевых кличей персонажа, которые неловко звучат в тишине между ними. — Вы с ним думали, что такие незаметные, а на деле оба идиоты. Ты выбрал присунуть этому психу, а теперь, когда Эндрю трахается с Джостеном, строишь из себя влюбленного страдальца. Он говорит это так, словно это очевидно, словно это так же просто как-то, что небо голубое. Аарон говорит это так, как будто то, что Кевин чувствует в своих венах, — это просто какая-то сексуальная фрустрация, а не голодающая река, пересыхающая после того, как ее отрезала плотина, и молящая небеса о капле воды. — Это уже неважно, — в конце концов отвечает Кевин. — Я просто злюсь, что мы могли бы тренироваться прямо сейчас. Сезон вот-вот начнется. Экси был одной из тех простых вещей, фактом жизни. Либо ты тренируешься и добиваешься успеха, либо ты недостаточно хорош. В экси нет неопределенностей, и если игра заканчивается ничьей, ты переходишь в овертайм, пока кто-то не выиграет. В любви нет овертайма, там сразу все кончается. — Ага-ага, — тянет Аарон, сочась сарказмом. Чем пронзает Кевина насквозь, задевает за живое и немедленно выводит его из себя. — А ты не должен, ну, я не знаю, тусоваться с Кэйтлин, раз Эндрю с Нилом нет рядом? — раздраженно бросает он. Раздраженный тем, что Аарон знал об этом все это время и ничего не говорил, раздраженный тем, что он мог видеть Кевина насквозь, раздраженный тем, что морщинка между его бровями так похожа на ту, что была у Эндрю. Палец Аарона соскальзывает с контроллера — и его персонаж запинается о упавшую колонну и падает в яму с существами. Экран окрашивается в красный цвет и появляется надпись «продолжить с последней точки сохранения?». Аарон вздыхает, полностью выключает приставку и несколько мгновений смотрит в черный экран. — Я… — начинает он. — Не могу. Кевин приподнимает бровь. — Не можешь? Она занята? — Мы расстались. Вот этого Кевин точно не ожидал. Аарон и Кэйтлин всегда казались чем-то само собой разумеющимся. Они не ссорятся, ну, по крайней мере, не ссорились. Они очаровательны в том скучном смысле, в котором Кевин представлял себе по-настоящему счастливые браки. Немного похожи на Мэтта и Дэн, или на то, как Ники ведет себя в сто раз уравновешеннее, когда разговаривает с Эриком. Кэйтлин делала Аарона… спокойным. — Да ну нахрен, когда? — На прошлой неделе. Я не хочу об этом говорить, — бурчит Аарон. Кевин внимательно наблюдает за ним: для человека, который не хочет об этом говорить, он довольно быстро выложил эту информацию. Вполне логично, что никто ничего не заметил, ведь он держал это в секрете целую неделю. Когда Кевин наконец обращает внимание на другого мужчину, то видит, что глаза Аарона слегка опухшие и покрасневшие, будто тот много плакал и не спал несколько ночей подряд. Эндрю не из тех, кто плачет, он вообще не эмоциональный человек. Кевин же — печальный пьяница, поэтому случаев, когда Эндрю приходилось говорить ему, чтобы он взял себя в руки после того, как он, выпив пару шотов, разваливался на части, было предостаточно. А вот Аарон в слезах — это нечто сюрреалистичное, потому что это говорит о том, что и у Эндрю есть работающие слезные каналы, и сама эта мысль кажется одновременно странной, тревожной и немного завораживающей. Дело в том, что Кевин не из тех, кто утешает. Его фишка в том, чтобы топить свои печали в бутылке, пока он не схлопнется внутрь себя, как черная дыра, и к тому моменту неизбежно достанется всем вокруг. В этом он мастер, в накоплении сопутствующего ущерба. Жан, его отец, даже Эндрю и Нил чувствуют последствия его провалов. По крайней мере, на дне бутылки «Smirnoff» ты не видишь, насколько искажено твое отражение. Вот почему он пытается сократить потребление алкоголя даже несмотря на то, что капли виски, стекающие по стенкам стаканов Эндрю в баре «Райских Сумерек», манят его, как песня сирены. Он, мать его, реально хорошо справляется — по крайней мере он сам так думает, обходя стороной искушения. Только Аарон чем-то похож на него. Он тоже не распространяется о своих проблемах, а просто саморазрушается до тех пор, пока не становится слишком поздно заглушить хруст собственных костей. Кроме того, Кевин не знает, что говорить. В конце концов, с ним толком и не расставались; Эндрю с самого начала объявил их ночные поцелуи и взаимные дрочки мертворожденными. Так что Кевин игнорирует виски и избегает алкогольного отдела в магазине; он ведет себя хорошо. «Мазерати» Эндрю все еще нет на парковке. — Хочешь, выпьем вместо этого? — спрашивает он. Аарон бросает на него косой взгляд. — Знаешь, да, хочу. Кевин уже на полпути к алкоголю. Им обоим это нужно, и он может с таким же успехом добавить еще одного человека в свою блестящую коллекцию, утащить Аарона с собой, пока тот не распадется на тонкие серебряные нити помпонов чирлидерши. Первый глоток дается легко, как стакан холодной воды после пробежки в жару. И успокаивает Кевина настолько, что он расслабляется на диванных подушках. — Так что там с Кейтлин? — подсказывает он, потому что помнит, что это жалкое оправдание для своего алкогольного срыва подразумевает хотя бы попытку сыграть роль более-менее приличного друга. Аарон изучающе смотрит на него, до этого момента его взгляд был прикован к нетронутой поверхности собственного напитка. Есть в нем что-то жесткое, даже больше, чем в Эндрю. Всегда так: самые яркие виды оказываются ядовитыми. Фразы Аарона «да, мэм, нет, мэм», «я нормальный близнец», «прошу прощения за него» создали непроницаемый барьер, крепость с единственным входом, который постоянно находится под стражей. Аарон залпом выпивает большую часть стакана, напряженно дергая кадыком. — Она сказала, что хочет быть друзьями, что у нас ничего не получается, что я должен расставить приоритеты. Ну, все эти витиеватые способы сказать: «Ты проебался, иди лечись», — рассказывает он Кевину. Его слова звучат с некоторой горечью, словно он снова вот-вот заплачет. Такие люди, как Аарон, не выплакались бы и за миллион лет, частичка этой печали всегда остается с ними, она вшита в их ДНК. — А ты что? — спрашивает Кевин, прислонившись щекой к спинке дивана. — Правда проебался? Аарон фыркает: — Я — Лис. Наркоман, убийца и ебнутый на всю голову, вот ты мне и скажи. Точно, Кевин не любит вспоминать тот день в ноябре, когда он столкнулся с жестокостью этого мира. До того дня он думал, что повидал все зло, на которое способен мир, но стало до боли очевидно, что он даже и близко не подозревал, как на самом деле бывает. Тогда он почувствовал себя таким маленьким, что первым, кому он позвонил, был его отец, хотя тот тогда еще не знал об этом. Просто мальчиком, нуждающимся в том, чтобы его папа сказал ему, что все будет хорошо, даже когда они оба знали, что мир изменился в свете новой правды и что ничто уже не будет прежним. Он предпочитает переступить через эту застарелую лужу крови, разделяющую их. — Ты сейчас не употребляешь. Аарон закатывает глаза: — Подсел однажды — подсел навсегда. Ты алкоголик, а я наркоман, такова реальность. И вот напиток в руке Кевина превращается в пепел на его языке. Он никогда не использовал это слово. Проблема, конечно. Сложность, трудность, плохой механизм преодоления. Но «алкоголик» — это звучит серьезно, будто диагноз, словно болезнь. Может, он сам и есть болезнь, может, где-то глубоко внутри него живет инфекция. Водка ведь антисептик — так что залпом, и поехали. Не думать об этом. — Ну, ты ведь можешь побороться за нее? — спрашивает он вместо этого. — Ты не можешь бороться за того, кто не хочет, чтобы за него боролись, тебе ли не знать. Весь Аарон — сплошные шипы и никаких роз, до ужаса похожий на брата, когда захочет. Он всегда боролся, и Кевин тоже может бороться. — И что теперь? Ты будешь плакать и дуться из-за этого вечно? — Ты просто не понимаешь. Я пошел на все ради этого, а Эндрю теперь будет тыкать мне этим в лицо. Он и на хуй сел и рыбку съел. Я несчастен, а у него — принадлежащий исключительно ему член Нила Джостена, который он так любит сосать. По сути, это все из того короткого списка вещей, которые занимают его мозг. Эндрю выигрывает, а Аарон проигрывает, все как всегда. Ладно, водка определенно действует, потому что Аарон раскраснелся, и это от алкоголя и гнева, а не от слез. Кевина немного тянет к нему, к той подлинной человечности, которая существует внутри него, как провод под напряжением. — Дело не обязательно в Эндрю, — бормочет он. Аарон поворачивается, и вихрь в его глазах прикован к Кевину. — Разве не все всегда сводится к Эндрю? Так было каждый день моей жизни с тех пор, как я узнал о его существовании. Водка уже подействовала, и Кевин чувствует себя легко и беззаботно, и ему так, так грустно. Ему грустно из-за разбитого сердца Аарона, ему грустно из-за своего собственного жалкого состояния, и искусственное тепло в его груди говорит: «Войди в глаз урагана». — Может, ты просто человек, переживающий расставание, и тебе просто нужен кто-то, чтобы отвлечься. Аарон фыркает, он слегка поворачивается, его голова лежит на спинке дивана, как и у Кевина. Он так близко, что Кевин чувствует запах алкоголя в его дыхании, и от этого у него кружится голова. — Эндрю практически всех от меня отпугнул, — бормочет Аарон. — Кто-то, кого ты уже знаешь. — Кого? Тебя? — Аарон замечает выражение его лица и откидывается назад. — Нет уж, это полный пиздец, Кевин. — Нет никаких правил, — предлагает Кевин. У Аарона веснушки раскиданы по всему лицу и на переносице. — Ты влюблен в моего брата. Моего брата-близнеца. И, помимо этого, я не гей. — Ну, эта часть, безусловно, была в конце твоего списка, — Аарон открывает рот, как будто собирается настаивать, но Кевин перебивает его: — Ничего страшного, если ты не гей. Ты никогда не экспериментировал? — Так вот чем ты занимался в «Гнезде»? Экспериментировал? Чей член ты там сосал, Рико или Моро? Он весь на взводе и пылает, он хочет ранить, но это только чуть-чуть смешит Кевина, которого тянет, как мотылька на пламя. — Оскорбляй меня сколько хочешь, но ты не можешь отрицать, что это нам подходит, — Кевин не совсем уверен, что он имеет в виду то, что говорит, но у него голова идет кругом, а острый язык Аарона только раззадорил его. Ему всегда нравились немного грубые партнеры. Ресницы Аарона такие светлые, что обычно их почти не заметно, но сейчас, когда они находятся так близко, видно, как они обрамляют его глаза. Цвет глаз у Аарона не сплошной, как у Эндрю, а с зеленоватой окантовкой, золотисто-коричневый оттенок создает солнечный блик вокруг зрачка, удерживая в себе сверхновую, — совсем как их обладатель. — Это самая глупая идея, которая когда-либо приходила тебе в голову, — говорит Аарон, но когда Кевин целует его, он сперва не отстраняется. Кевин не целовал никого четырнадцать месяцев, а Аарон, если верить его словам, никогда раньше не целовал мужчину. Это отражается на поцелуе: Аарон зажмуривает глаза, как будто готовится к удару, но его губы все же мягко тянутся к губам Кевина. Ему нужно несколько мгновений, чтобы расслабиться, снять напряжение с плеч, и тогда он позволяет себя поцеловать по-настоящему, — и это приятно. Тепло в груди Кевина продолжает гореть, а губы покалывает — отстраниться трудно. Когда он все же отстраняется, Аарон едва заметно тянется за его губами, но, похоже, осознает это и выпрямляется. Его дыхание сбилось. — Я не гей, — повторяет Аарон. — Это и к лучшему, — отвечает Кевин и целует его снова. Второй раз получается лучше, и они позволяют друг другу немного погрузиться в подушки дивана, мягкая текстура которых словно убаюкивает их обоих. Кевин много раз целовал Эндрю на этом самом диване, как только остальные расходились спать. Им обоим всегда было трудно заснуть, поэтому для Кевина не было ничего необычного в том, чтобы сидеть перед телевизором и смотреть документальные фильмы. Вскоре время просмотра заканчивалось тем, что Эндрю вжимал его между подушками и целовал до головокружения. Аарон на вкус как водка, которую они разделили на двоих, и Кевин хочет испить ее с его губ. Как раз в тот момент, когда он прижимает язык к губам Аарона, как раз когда Аарон собирается открыться и впустить его, позволить себя поглотить, в замке звякают ключи. Аарон отлетает назад так быстро, что ударяется локтем о подлокотник дивана и шипит от боли. Мгновение рушится в ту же секунду, когда входят Эндрю и Нил и вешают пальто у двери. Аарон спешит в свою комнату — видимо, до того как Эндрю успеет заметить его чуть припухшие губы и румянец на лице. Но для Кевина бежать уже слишком поздно, поэтому он просто берет свой стакан и делает вид, что допивает напиток, который и так закончился уже несколько минут назад. Эндрю останавливается посреди комнаты, как одна из тех полицейских собак, которых показывают по телевизору, и если бы у него были собачьи уши, они бы серьезно навострились. Он оглядывает Кевина, прищурив глаза. — Где Аарон? — спрашивает он. Кевин мог бы сказать правду, мог бы повести себя как мудак. Но он все еще слышит надлом в голосе Аарона, когда тот говорил о том, что потерял Кейтлин, и о том, что это снова ощущалось как очередная победа Эндрю в их воображаемом соревновании. Кевин тоже часто так себя чувствовал. Что бы ни происходило — это был мир Эндрю Миньярда, а они все просто жили в нем. Может, спустя четырнадцать месяцев Кевин наконец перешел к этапу принятия горя. А, может, это настоящая злость. — Я надрал ему задницу в игре, и теперь он дуется. Эндрю пристально смотрит на него. Нил идет на кухню вскипятить воду. Шум его суеты смягчает все острые углы Эндрю. — Иди спать, дурак. Затем он, не оглядываясь, направляется к Нилу. Вот и все. На мгновение Кевин был уверен, что их застукали. Может быть, прошлым летом, когда у них еще была сделка и Эндрю ни на шаг не отходил от него, он бы понял, что что-то не так. Но сейчас слишком много всего произошло; та телепатическая связь между ними, при которой Эндрю, казалось, всегда знал каждую мысль в голове Кевина до того, как тот ее выскажет, исчезла вместе с синяками на его горле. Позже, когда Кевин уже лежит в постели, его губы все еще покалывает, словно они онемели; горло саднит от фантомных рук, сжимающих его. Когда сон наконец одолевает его, ему снятся карие глаза.