Школа островов

Хине видела скользящие мимо тени. Некоторые из них пытались приблизиться, но свет, исходящий от ее спутников и от талисмана богов, отгонял их прочь. Однако вскоре тьма перестала быть единственной проблемой. Когда туман заструился из трещин в земле, стало ясно, что будет куда сложнее пройти этот путь. Туман щупальцами обвивался вокруг ее ног, не давая идти. Несколько раз она едва не упала. — Так дело не пойдет, — сказал Карна, заметив, что ноги у нее заплетаются, — давай-ка перебирайся мне на спину и держись крепче. Хине подчинилась, с наслаждением прижавшись животом и грудью к горячей спине Сингха. Он слегка крякнул, но вес взял, подхватив ее под колени. Ребята сгрудились вокруг них. Впереди по-прежнему шел Тамо, позади Саджа, сиявший ослепительной белизной. И по бокам расположились его могучая сестра и Тириот. Исходивший от них свет окутывал Хине, и было намного легче. Но она все равно склонила голову на плечо Карне, вдыхая его тепло. Что-то дергало изнутри, она словно чувствовала нить, черную и тонкую, пульсирующую внутри, в самом сердце. Нить тянула ее, а на другой стороне был тот, кто звал. — Мы идем не туда, — сказала она спустя какое-то время, — надо забрать налево, за вон те скалы. Тамо бросил на нее быстрый взгляд через плечо и послушно двинулся в указанном направлении. Хине стало немного легче, но ненадолго. Черная нить внутри пробуждала странные желания, странные и несвойственные ей. Например, ей захотелось вдруг вонзить зубы в соблазнительно пульсирующую жилку на шее Сингха, ощутить во рту вкус его огненной крови. Она поспешно отодвинулась и попыталась сползти с его спины. — Что такое? — спросил Сингх, аккуратно спуская ее. Хине мотнула головой. Ее слегка потряхивало. — Думаю, Тот-Кто-Таится-Во-Тьме влияет на нее, — сказал Тамо, выше поднимая пату, — она боится навредить. Ведь так? — Да, — ответила Хине, держась за руку Сингха и с трудом передвигая ноги, — мне страшно… но это ничего. Надо идти. Только вот как мы будем справляться с тем, чего даже не знаем? — Знаем, — спокойно ответил Тамо, — знаем уже давно. Все мы. — Ну, не то чтобы знаем, — задумчиво произнес Саджа, — скорее что-то другое. Как очень смутное ощущение. Что-то, что мое — и вместе с тем… — Причем оно усилилось здесь, — сказал Тириот, отряхивая с ноги щупальце тумана, — словно мы уже были вместе. Словно что-то произошло… уже. — Я помню алтарь и женщину на нем, — сказала Вадзилиса, и голос ее тяжело и гулко отдался в тумане, — и помню, что стояла бок о бок с вами. Но как такое может быть? — Прошлое вернулось, — спокойно ответил Сингх, — мы вспоминаем его. Прежнюю инкарнацию, где были вместе. Где бок о бок стояли против чего-то… темного. — Вы должны вспомнить свои имена, — Тамо остановился вдруг и повел свободной рукой, словно осязая что-то, — эти имена будут вашей защитой. Держите их у самых сердец. Хине прикусила губу, вцепившись в плечо Сингха. — Они близко, — хриплым, не своим голосом пробормотала она, — совсем близко. Они сами — смерть и алчут смерти! — Ваируа, — Тамо переложил пату в левую руку и поднял правую, огненной вспышкой в руке его проявился топор токи с сияющим нефритовым лезвием, — они подходят! Друзья, вам достаточно лишь представить то оружие, которым вы желаете сражаться! Вашей маны хватит, чтобы… Он умолк, и пату в его левой руке вспыхнула так ярко, что осветила и большую часть пространства вокруг, и сгорбленные урчащие фигуры, подбирающиеся к ним со всех сторон. Хине почти теряла сознание от непереносимого натяжения в груди. Больно было до изнеможения. Сингх обнял ее одной рукой за талию, в другой у него пылало изогнутое лезвие, чей свет был ярким, как полуденное солнце. Тириот в обеих руках держал два топорика. Вадзилиса и Саджа обзавелись длинными тяжелыми клинками. Хине напрягла все силы, задыхаясь от боли, гнева и отчаяния. Почему-то вспомнился Теке, маленький и веселый Теке, ее огонек, ее солнышко. «Он придет ко мне… мой сын…» Голос прошелестел в сознании, словно скользнувшая черная змея. «Неверная дочь уйдет блуждать по равнинам моего мира вечно. Преданный сын заменит ее у моих ног». Хине тряхнула головой, чувствуя, как внутри разгорается что-то страшное, горящее, точно лава, сжигающее дотла. Она слышала исполненный ярости вопль и не понимала, что кричит сама. От этого крика темные тени, окружившие маленький отряд, осыпались черным песком и пеплом, а скалы начали трескаться. — ТЫ НЕ ПОЛУЧИШЬ МОЕГО БРАТА! Хине подняла руку, сотрясаясь от гнева, какого никогда не испытывала доселе. В ладони, мерцая, проявился луч яркого света, который превратился в длинный, странно изогнутый в центре жезл. Ослепительно-яркое сияние заполняло все вокруг. Хине… — о нет, уже не Хине! — шла вперед, подняв этот жезл, а бок о бок с ней шли те, кто был рядом когда-то давно… и вернулся сейчас. Она слышала шипение и чувствовала, как пытается вползти в сердце черная змея сомнения. Но свет ее сердца не позволил змее взять верх. Огненная ярость от мыслей о Теке заполняла ее целиком. Ее малыш, ее маленький мальчик! Никто не коснется его! Никогда! С громким треском разломилась поверхность скалы, открыв проход, дыхнувший тленом и ледяным холодом. Хине шагнула в пещеру, вытянув жезл. Свод пещеры постепенно поднимался, пока не исчез в необозримой вышине. Стены также разошлись, и их было теперь почти не видно. Небольшие группки черных облезлых существ разбегались, ворча и шипя. А потом началось безумие. Темные тени, оскаленные клыки, зловонные крылья и тела буквально окутали их. Хине чувствовала, как острые когти вонзаются в ее плечи, отрывают от земли. Она лишь успела схватить за руку сражавшегося рядом Сингха, пытаясь удержаться. Но как ни старался он удержать ее, когти и крылья были сильнее. Хине забилась, крича, чувствуя, как ледяными змеями заползают в тело чужие путы и чары. «Не желаешь быть моей дочерью, — шептал голос в голове, — будешь моей рабыней… ЕЕ рабыней… вечно». Хине видела кошмар, и кошмар был реальностью. Она лежала на каменной плите, голая, изодранная когтями, и понимала, что проиграла. Она проиграла все свои битвы, одну за другой. В сотнях и тысячах воплощений она старалась уберечь человечество, своих детей, но раз за разом проигрывала Той, что была во Тьме… …Хине бежала через коридор, трясясь от страха. Ледяное присутствие следовало за ней, шарахаясь от редких горящих светилен на стенах. На мгновение ей почудилась ледяная ладонь, обвившаяся вокруг шеи. Хине с воплем рванулась к двери в конце коридора и ударилась о нее всем весом своего небольшого тела. Дверь неожиданно распахнулась, и она влетела в спальню, тонувшую в сумраке. — Помогите! Оно здесь! — девушка, задыхаясь, бросилась к высокой фигуре, поднявшейся с постели. Ледяное щупальце увереннее оплело ее горло, но почти сразу же прикосновение исчезло. Яркая вспышка разорвала тьму, отбрасывая порождение Грани обратно в коридор. Спустя еще миг вторая рослая фигура встала между Хине и призраком. Осыпаемый едкими обжигающими вспышками магии, тот нехотя просочился сквозь стену, оставив на ней облако эктоплазмической слизи. Хине, дрожа всем телом, прижалась к стене подальше от двери… Спустя мгновение тот, что стоял перед ней, шагнул в тусклую полосу лунного света. И Хине закричала, чувствуя, как осыпается рассудок при виде высокого темнокожего существа с ужасающим лицом и гнилой, сочащейся кровью и гноем кожей. Второе существо было женщиной и улыбалось. Но сквозь изящную и чарующе красивую оболочку сочилась мерзость, равной которой не было в мире… …Боль была чудовищной. Ей казалось, что все тело превратилось в ледяной узел огня. Невозможно было дышать. Невозможно было пошевелиться. Она лежала с открытыми глазами и видела сидящего на возвышении гиганта, чье лицо было ей знакомо. Нельзя было не узнать эти черты, красивые, яркие и вместе с тем словно отмеченные всеми пороками. Коухату те Поури, ее отец, только огромный, непередаваемо жуткий, с растрепанной гривой темных волос, смотрел на нее, ухмыляясь. — Неужели ты думала, что я позволю тебе разрушить все, что строил так долго? — зазвучал его голос, одновременно тяжеловесный и вкрадчивый. — Я растил и творил тебя так, как было должно, чтобы ты могла верно служить мне и той, что держит руку на моей голове. Но ты, глупая девчонка, решилась мне противостоять. Что ж, ты увидишь, как твои спутники издыхают в муках. А потом я пожру их, как пожрал этого щенка, сына Черного Пса Севера. Он взмахнул рукой, на которой сверкнуло ослепительным мраком кольцо, похищенное Адини, и Хине забилась, корчась в смертной муке. Боль исчезла, но она почти перестала дышать. Она попыталась сморгнуть слезы, а когда это удалось, увидела с десяток черных чудовищных теней, тащивших к трону Коухату растрепанного и окровавленного Тира. Одежды на нем почти не осталось, лишь обрывки аху кое-как прикрывали бедра, на теле полосы содранной кожи свисали лохмотьями. Но хуже всего было с лицом. Оно казалось мертвым, утратившим нечто, что всегда пылало в черных глазах. Сейчас на Хине смотрели глаза мертвеца, пустые и безжизненные. — Начнем с этого, — Коухату оскалил в ухмылке остро заточенные зубы, — он хорошо держал тебя, не дав прийти ко мне, когда я призвал тебя впервые. По его знаку Тира привязали к каменному столбу рядом с возвышением. Хине неслышно застонала, пытаясь хотя бы пошевелиться. — Какую муку мы выберем для этого жалкого порождения Манито? — в голосе Коухату послышалась насмешка. — О, быть может, сердце его обрадуется, почувствовав цепи, которыми он приковывал тебя к себе? Тир издал короткий утробный звук и дернулся так, что длинные черные волосы его взметнулись, на миг открыв перекошенное страданием лицо. Хине в отчаянии потянулась к нему светом своего сердца, той слабой, едва заметной искоркой, которая не давала ей умереть. — Как трогательно, — хмыкнул Коухату, — но ты не спасешь его. Никто не спасет ни тебя, ни тех, кого ты привела ко мне. Они будут моими игрушками, пока мне не надоест любоваться их муками. Как и ты, предавшая меня ради них. — Ты трусливая ящерица, — Хине прикладывала все силы, чтобы заставить язык ворочаться в пересохшем рту, — жалкий трус… не сражался сам… послал этих. Трус! Коухату приподнялся на своем возвышении, глаза его замерцали алым. Щупальца боли снова пронизали тело Хине, но, во власти отчаяния, ярости и желания защитить друзей, она даже не застонала. — Трусливая ящерица! Вареная голова! Ей казалось, что на грудь положили тяжелый камень. Сердце едва колыхалось под ним. Откуда-то доносилась песня, странная, чужая, но от ее звуков дышать становилось легче. Хине не понимала языка, но музыка, переливчатая и яркая, втекала в сознание и тело золотыми нитями. Она улыбнулась, увидев, как вскочил Коухату. Она видела в его глазах ненависть и что-то, похожее на страх. Свет распространялся, заполняя пещеру. Темные существа заметались, пытаясь укрыться от него. Но укрыться было невозможно. Тот, кто принес свет, шел спокойно, не торопясь, и пел. Коухату заревел, точно раненый бугай, пытаясь заглушить звонкий голос. Но попытки его были тщетны. Сингх приближался к алтарю, на котором лежала Хине. И с каждым шагом его свет растворял тьму внутри нее и извне. Хине села, плача от радости и облегчения. А потом спрыгнула с алтаря и поплелась к привязанному у столба Тиру. Освободить его не стоило труда. Сингх продолжал петь, но сияние его вдруг стало угасать. Тени заструились по стенам гигантской пещеры. Они словно поглощали свет, гасили его. В лице бхаратийца не было и следа страха, но он встал так, чтобы загородить собой друзей, и поднял ослепительно сияющий клинок. — Пой, Карна, — мягко прозвучал голос от входа, — пой, и пусть твоя песнь не угасает. А я поговорю с моим братом о том, кому он служит и как преступил законы и порядки, заповеданные Отцом и Матерью. Хине широко раскрытыми глазами смотрела, как Тамангаваи идет к забившемуся в темный угол Коухату. Сияние, окутывающее его тело, было не так ярко, как свет Сингха, но оно рассекало тьму, точно острейшее из лезвий. Сейчас лишь черты лица и улыбка оставались прежними, но ослепительная сила не могла принадлежать обычному смертному, даже полукровке. — Скажи мне, брат, почему ты сам не вышел навстречу? Неужто та, что овладела твоим рассудком и маной, заставила тебя устрашиться? Коухату часто моргал, глядя на приближающегося Тамо. Казалось, он совершенно потерян и сломлен. Но Хине чувствовала, что он затаился. Это ощущение опасности сводило с ума так сильно, что она бросилась вперед со всей скоростью, на которую были способны ее ослабевшие ноги. Она успела встать между двумя великанами, прежде чем вылетевшие из груди Коухату черные осколки вонзились в тело Тамангаваи. Ледяной холод несли эти осколки. И это не был холод смерти. Чудовищная тьма из-за грани понимания струилась в них. Голос Сингха боролся с этой тьмой, но золотые нити угасали. Хине лежала в объятиях Карны, который обнимал ее, стараясь изгнать тьму из ее тела. Осколки он вытащил, хотя сжег руки при этом. И голос его едва заметно подрагивал, когда он пел. А у дальней стены пещеры сражались двое: один — словно сгусток слепящего света, второй — точно облако чернейшей мглы. С потолка сыпались мелкие осколки, пол дрожал под ногами. — Хине! Она с трудом повернула голову, глядя на Саджу и его сестру, бегущих к ней. — Помогите мне! — выдохнул Сингх. Северяне опустились рядом и положили руки на грудь Хине. Стало чуть теплее, но холод уже был внутри. И Хине не могла бороться с ним. Он уносил, утягивал, заставляя истекать слезами и жизнью. Она закрыла глаза… Бескрайняя равнина была полна странных растений, уродливых выростов и черного тумана, струящегося из самой земли. Тьма черного солнца позволяла видеть все до мельчайших подробностей, но словно выпивала весь свет сердца. — Наконец-то мы с тобой встретились, дитя мое, — произнесла женщина несравненной красоты, сидевшая на причудливо изогнутом черном камне, — я ждала этой встречи. — Зато я не ждала ее, — ответила Хине, собирая все остатки ярости и силы, что еще оставались в ней. — Твой отец обещал тебя мне, когда ты была еще в утробе твоей матери, — женщина улыбнулась, — но, разумеется, ты можешь выбирать, захочешь ли пойти со мной или вернуться к своим друзьям. Хине молча смотрела на нее, пытаясь понять, как действовать. В голове плыл темный туман, мысли мутились. Она попробовала дышать размеренно, через определенные промежутки времени, и это принесло свои плоды. — И каковы условия? — спросила она, настороженно глядя на женщину. — Я просто покажу тебе, дитя мое, — та продолжала улыбаться, но в улыбке ее теперь была печаль, — ты увидишь сама. И примешь решение. …Леонора кричала, задыхаясь. Растерянная и напуганная Хине сидела рядом, обмакивая чистые тряпки в травяной отвар и прикладывая к животу, чтобы как-то облегчить родовые муки бедняги. — Отец сейчас приведет знахарку, — шептала она, стараясь уверить и себя, и роженицу, — она поможет тебе, Леонора. Хлопнула наружная дверь. Спустя несколько мгновений появился отец, волоча за руку пожилую женщину в голубом переднике, местную повитуху Локелани. Оценив ситуацию, та сразу же взялась за дело. Хине была на подхвате, носилась с чистой водой, тряпьем, делала отвары. Путь ее периодически пролегал мимо семейной кумирни, где курились благовония и звучала тихая музыка. Она видела краем глаза отца, склонившегося перед нишей, в которой находилась статуя божества. Она не видела того, кому молился отец, но отчего-то по телу всякий раз пробегали мурашки. И музыка, доносившаяся из кумирни, была тяжелой и тревожащей. Леонора родила лишь к вечеру. Слабый и жалкий, новорожденный висел, точно сломанная кукла, на руках у повитухи. Он не дышал, несмотря на все попытки старой Локелани пробудить в нем искру жизни. Но вдруг вошел отец. Лицо его было бледно, в руках темнел лоскут ткани, которым он укрыл ребенка, безвольно лежащего на груди рыдающей матери. Хине подумала, что ей показалось, когда лоскут вспыхнул темным сиянием. Старая Локелани как раз подбрасывала в огонь ароматные травы, потому не увидела того, что произошло. Только обернулась пораженно, когда малютка запищал… — Та сила жизни, что я дала твоему брату, — почти шепотом произнесла женщина, глядя на Хине темными, без белков, глазами. — Я могу уйти, дитя мое. Но тогда твой брат уйдет вместе со мной. Ибо моя сила дала ему жизнь. Хине прикусила губу, содрогнувшись от душевной боли и отчаяния. Ее малыш Теке! Ее маленькое чудо! Все, что было прекрасного в ее жалкой жизни! Она стиснула руки, задыхаясь от отчаяния. — Ты боишься за своих друзей? — тихий голос раскалывал рассудок. — Но они никогда не принимали тебя до конца. Ты была нужна лишь для того, чтобы подшучивать над тобой, чтобы выделяться за твой счет, чтобы получать от тебя некие услуги. Взгляни! …Адини задумчиво сплетала волосы в сложную косу-сетку. Хине любовалась ею, попутно делая записи в своей таблице. Остальные ребята занимались кто чем. Тир тренировал чары захвата, то набрасывая веревки на Саджу, то испаряя их. — Ладно, братец, — сказал северянин, заботливо оправляя на себе одежду, — пойду я. Меня ждет одно милое маленькое приключение. Пока потренируйся на Хине, только не пугай ее сильно. — Эй, никаких тренировок, пока она не закончит наше домашнее задание! — Адини ухмыльнулась. — Я лучше на тебе потренируюсь, — Тир легким движением набросил на нее путы, — Хине у нас птичка маленькая, мяса нет совсем. И перышки на убор не пустишь. А вот ты… — Я тебе дам мясо! — возмутилась Адини, пытаясь выпутаться. — Это я что, по-твоему, мясистая? — Там, где надо, — довольно мурлыкнул Саджа прежде, чем прикрыть за собой дверь. Вслед ему полетела подушка… — Неужели ты никогда не замечала, что они смеются над тобой? Над твоей хрупкостью и слабостью. Над беззащитностью. Хине с трудом подняла голову. Сцена, которую она помнила, словно предстала в совсем ином свете. Тогда она легко восприняла сравнение с маленькой невзрачной птичкой. Но сейчас, увидев выражения лиц остальных кворр, испытала боль и тоску. Тир смотрел на нее с брезгливым выражением, и теперь она понимала, почему он никогда не отвечал на робкие попытки ее к сближению. Адини смотрела на нее насмешливо, ну конечно, ведь именно Хине всегда делала за нее домашку, помогала с уроками. И лицо Саджи, когда он предложил потренироваться, в его глазах не было ничего кроме презрения к ее слабости. Они все презирали ее, каждый по-своему. Для них она была только жалкой и не в меру старательной простушкой, над которой можно было издеваться в глаза, а она ничего не замечала, ослепленная своей любовью к ним. Холод внутри разрастался. Память сбоила. — …Я надеялась на тебя, а ты! — Адини обиженно смотрела на нее, держа в руках лист тростниковой бумаги с запоротой контрольной по расчетам курсов. — И как теперь мне быть? У меня и так в этом семестре два низших балла! — Учиться надо, вот что, — проворчал Тир, — а не бегать на свидания. А ты, Хине, лучше бы потренировала чары готовки. Если уж не умеешь нормально готовить из того, что есть. — У меня до сих пор песок хрустит на зубах, — пожаловался Саджа, — надо было самому делать. — И как будешь дальше жить? — насмешливо сказала Адини, глядя на сникшую Хине. — Если еще и готовить не умеешь… ко всему прочему… Хине поморгала, пытаясь стряхнуть слезы. Как она могла подумать, что нужна им? Что нужна хоть кому-то, кроме Теке. Им всегда было плевать на нее. Для них она никто. Что-то теплое коснулось сознания. Она не сразу поняла, что это не ее мысли. Видела свое лицо, бледное, перепуганное, видела лица Тира, Адини и Саджи, обеспокоенные и озадаченные. Видела руки Тира на своих плечах. …Она лежала в объятиях Тира, связанная с ним сердцами. И его руки оберегали ее от того, что бродило извне. …Паром летел сквозь ветер и шторм. И Саджа сидел рядом, обнимая ее, защищая… — …Эй, детка, ну чего ты такая смурная? — Адини выглядела огорченной. — Ну прости меня, Хин, знаешь же, что у меня ветер в голове. Иногда скажу, а потом жалею. Ты — сестра, и все тут. Для всех нас. И мы за тебя на чешуйки разделаем! Слезы текли и текли. Адини обняла ее, и обняли Тир и Саджа, стараясь успокоить, обогреть. И лица их были полны нежности и сочувствия… …Она стояла на берегу и смотрела, как Теке запускает воздушного змея. Лицо его было сосредоточенным, губы поджаты. Змей парил над его головой, но неожиданно порыв ветра швырнул его на пышную крону пальмы. Досадливо зашипев, Теке подергал за веревочку, но змей сидел плотно. — Давай, лезь наверх, — сказал Теке, швыряя веревку в руки Хине, — достань его! Хине бросила взгляд на высоченный ствол. Просто так было не влезть, а пояса и когтей у нее с собой не было. — Ты что, оглохла? — грубый голос младшего братишки выдернул ее из раздумий. — Я сказал, лезь и достань моего змея! Чего ты на меня пялишься, тупица? — Прочь отсюда, тварь! Хине вздрогнула и подняла голову. Женщина теперь стояла, и лицо ее, искаженное гневом, казалось по-настоящему страшным. Красота его по-прежнему ослепляла, но теперь сквозь нее проглядывало нечто, от чего по телу Хине заструился холодный пот. Она оглянулась, но никого не увидела рядом. И все же что-то было внутри нее самой, что-то теплое и сияющее, разгоняющее переполнившую ее тьму. И это что-то смотрело ее глазами, рассекая морок красоты и нежности, окутывающий женщину. — Ты не можешь забрать меня без моего позволения, — сказала Хине, выпрямившись и глядя теперь уже без страха на ту, что стояла перед ней. С губ женщины сорвалось шипение. Она подняла руку и сделала резкое притягивающее движение. Хине покачнулась, ощутив ледяной холод там, где сияла искра. Искры не было в ней. Но теперь между ней и женщиной стояла сияющая фигурка мальчишки. — Уходи, Хине, — голос, казалось, звучал ниоткуда и отовсюду, — возвращайся и передай отцу, что я люблю его. И не виню. Хине открыла глаза, задыхаясь. В горле что-то было. Она едва успела повернуться и извергла это нечто. Сильные руки Сингха придерживали ее голову, пока она изблевывала остатки тьмы и гнили. В голове прояснилось, но она никак не могла понять, где находится. Вокруг был свет, и она вместе с Сингхом, Тиром, Саджей и его сестрой были в этом свете, кроме которого не было ничего. — Мы умерли? — прошептала она, цепляясь за руки друзей. — Пока еще нет, — ответил Саджа, погладив ее по голове, — это Тамо нас прикрыл. Там такое было… Дышалось наконец-то легко. Хине кое-как села и ощупала то, на чем сидела. Под пальцами была самая обычная земля. — Эйнару нужна помощь, — прошептала она, — он там совсем один… с Матерью Теней. Яркую вспышку рассекло багровое пламя. Хине во все глаза смотрела на фигуру громадного черного пса размером с дом, появившуюся в этой вспышке. А потом что-то произошло. Хине казалось, что она снова уснула и видит кошмарный сон, в котором могучие челюсти пса смыкаются на вытянутой руке Коухату те Поури. И вот уже вместо руки обрубок, истекающий черной грязью. А огромный пес мчится по бескрайней равнине к двум фигурам, светлой и темной. Хине задыхалась, понимая, что происходящее там, в долине, становится судьбой мира человеческого. Грудь снова сдавило, словно внутри ворочалось что-то стремительно растущее и темное. Оно заполняло ее, лишая воли. Она успела увидеть склоняющееся над ней лицо Сингха, и мир внутри и извне ее заполнил истошный визг. Хине с трудом поднялась, высвободившись из объятий Сингха, и побрела к стоящему на возвышении Тамо. Он смотрел на нее, прислонившись плечом к опорному столбу, и в его глазах была только смерть. Он улыбнулся, поднимая пату. Коухату те Поури, стоявший перед ним на коленях, молча прижимал к груди обрубок руки. — Постой, — сказала Хине, всеми силами удерживая рвущуюся наружу чужую ярость и отчаяние, — не убивай его. Он подчинился ей, но теперь, когда ее больше нет… Пату взметнулась, обрушившись на висок Коухату. Темное тело мешком рухнуло к ногам победителя. Тамо поднял окровавленную пату и шагнул к Хине. — Дитя тьмы должно умереть, — голос его звучал мягко и скорбно, и в глазах была глубокая печаль, — оно должно умереть потому, что червоточина всегда останется в нем и всегда будет угрозой. — Тогда тебе придется убить большую часть населения Земли, — сказал Саджа откуда-то сзади, — потому что так или иначе Тьма есть в каждом из нас. У каждого человека есть тень, и мы не можем просто отрубить ее. Прошу тебя, Тане, брат, пощади нашу сестру. Она сделала все, чтобы помочь нам одержать верх над Матерью Теней. Тане… и как она не поняла раньше? Лишь один мог противопоставить свою силу и Свет Матери Теней и ее слугам. Владыка Тане, один из первородных богов, сын Матери-Земли и Небесного Отца, дарующий цветение и жизнь. — Я буду рядом с ней и не позволю Тьме сиять внутри нее, — подал голос Сингх, — ты знаешь, брат, мой отец — владыка Сурья, и света во мне хватит на это. Тане медленно опустил пату. Затем с силой провел ею снизу вверх и снова вниз, рассекая само пространство. Затем сорвал с мертвого тела Коухату драгоценную подвеску, украшавшую его волосы, и швырнул Садже. Тот протянул руки и поймал хрупкое девичье тело, в которое обратилась подвеска. Адини была белее мела, но дышала и озиралась по сторонам. Оказавшись в объятиях Саджи, она тоненько заскулила и вцепилась в него обеими руками. — Идите домой, — сказал он, глядя на прижавшихся друг к другу ребят, — нечего живым делать в мире мертвых. Тир поднялся, пошатываясь и опираясь на плечи Вадзилисы. Саджа с Адини на руках и Сингх с Хине последовали за ними. У самого перехода Хине попыталась высвободиться. — Тамо, а как же ты? Ты не вернешься с нами? Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами. — Конечно, вернусь, дитя мое. Но моя битва не окончена. А с вас, пожалуй, хватит. Хине пробудилась от сна. Она не помнила, что ей снилось, но само ощущение было сладостным и светлым. Она потянулась, расправляя затекшее тело, и перевернулась на бок, уткнувшись носом в грудь Сингху, который все еще дрых без задних ног. Оно и понятно, устал после такого-то. Она поднялась, озираясь по сторонам. Яркое солнце освещало группки учащихся, расположившихся в тени пальм. Кто-то учил уроки, кто-то готовил завтрак, небольшая группа удила рыбу на берегу. Все как обычно. Хине огляделась, отыскивая Саджу, Вадзилису, Тира и Адини. Они отыскались чуть поодаль, спящие вповалку прямо на песке. Хине устроилась рядом, с нежностью глядя на их лица, такие родные. — Эй, просыпайтесь, сони! — Сингх, потягиваясь, примостился рядом и толкнул пяткой ногу Тира. — Солнце встало, завтрак ждет! — Ну и чего ты вопишь, как акулой укушенный? — проворчал старшина кворр, с трудом принимая вертикальное положение. — Ночка еще та была… Он зашипел вдруг, скаля зубы. Лицо исказилось так страшно, что Хине невольно попятилась, отталкиваясь пятками от песка. — А что тут делает эта? — спросила Адини, морщась, словно учуяла неприятный запах. — Она же нас подставила! Она дочь этого ублюдка, который нам столько нервов съел! Хине смотрела на них, не понимая. Она попыталась было поймать взгляд пробудившегося Саджи, но северянин отвернулся так поспешно, что стало понятно — видеть Хине он не желает. — А чего ты ждала? — спросил Сингх, словно прочитав ее мысли. — Неужели думала, что вернешься — и все будет как прежде? После всего, что мы из-за тебя пережили? Хине смотрела на них, на лица, открыто враждебные, угрюмые, и чувствовала, как расползается холод в груди. Она молча поднялась и пошла к морю. Права была Та-Что-Царила-В-Тени, она никогда не была своей для них, и семьи у нее не было. А она-то, глупая, размечталась, клюнула на посулы идиотского призрака, приняла сторону тех, для кого была лишь плевком тьмы, отродьем чудовища. Волны ласкали ее ноги. Вода поднималась выше и выше. Хине окунулась, не раскрывая жаберные щели. Поплыла, разгоняясь, опускаясь глубже и глубже. Там, на дне, ей будет спокойно и хорошо. Безо всех этих битв между богами и героями, без необходимости выбора. Смерть принесет долгожданный покой… …Крики заполняли весь мир. Чьи-то руки трясли ее, гладили лицо, волосы. Чьи-то губы прижимались к ее губам, обжигая. Она заметалась, пытаясь уйти от этого прикосновения. Глаза все же пришлось открыть. И тут же закрыть, потому что вспышки света и тьмы оказались непереносимы. — Не засыпай, Хине, не смей засыпать! — отчаянный голос прорвался сквозь пелену душевной боли и тоски. Она смотрела на пылающее золотым светом юное прекрасное лицо и не понимала, чего хочет от нее этот человек. Сингх… Вир Сингх… — Что… — прохрипела она, цепляясь за раскаленные руки парня, — как… — Не спи! Не закрывай глаза, Хине! Иначе она снова дотянется до тебя! Хине закашлялась, чувствуя, как внутри что-то поднимается. Ледяное, темное, острое, раздирающее нежное нутро. Она попыталась приподняться, но было так мало сил. Она смотрела, как пять сияющих фигур и одна громадная темная теснят сгусток непроглядной тьмы к пульсирующему порталу. Но сгусток нападал. От него то и дело отрывались клочья и набрасывались на светлые фигуры. Затошнило, и Хине едва успела повернуться, извергая куски черноты. Горячая ладонь на груди словно изгоняла из нее эту черноту. Дышать стало легче, в голове прояснилось. Она посмотрела на Сингха, на его прекрасное лицо, пылающее во мраке. — Помоги им! Им нужен огонь! — Я не оставлю тебя одну, Хине, — ответил он, прижимая ее к себе, — тебе нельзя оставаться одной. Она с улыбкой сняла одно из золотых украшений, которые он носил на груди. Маленький золотой медальон с изображением солнца. — Он поможет мне продержаться до твоего возвращения. Обещаю, я не усну. Но ты должен им помочь! Она надела медальон, и сразу же стало намного проще выпустить его руку из своей. — Помнишь гимн Школы? — спросил он, улыбаясь. — Конечно, помню, — Хине прижалась на миг к его груди щекой. — Ну же, иди! — А ты пой, громко пой, во весь голос, — сказал он, поднимаясь и расправляя пару громадных золотых крыльев, — это поможет тебе не заснуть. Он наклонился и поцеловал ее. А потом взмыл в черное пустое небо и помчался, точно солнечный луч, рассекая мрак. Хине вдохнула поглубже и запела. В самом сердце глубокого моря Отыщу я жемчужину белую, Подниму ее из глубины. Как сияет она в лучах солнца! Но ярче сияют белые, Жемчужно-белые башни На островах, сплетенные магией, Сплетенные дружбой и любовью. Язык немного заплетался. Глаза снова начали слипаться. Хине поднялась на ноги, пошатываясь, испытывая непреодолимое желание лечь и уснуть. В самом деле, они ведь справятся сами, подумалось ей. И медальон ее защитит. Так почему бы не поспать? Пой, мое сердце, пой! О том, как чисты пески, О том, как вода солона И сияют белые кружева Стен, что хранят знания мира. Она пела, морщась от ощущения нелепости происходящего. Глупость какая. Петь, когда все остальные сражаются. Но медальон на груди жег кожу и словно вливал в нее силы и упорство. Если Сингх сказал, что надо петь, значит, она будет петь. В самом сердце Островов Отыщу я раковину-техири, Красивую, длинную, В нее подую, извлекая музыку Во славу Школы Островов, Дома для всех, кто стоит на пути познания. Ее вдруг снова затошнило. И на сей раз тошнота была такая сильная, что Хине показалось, будто душу ее вырывают из тела. Она упала на колени и исторгла из себя нечто, что на первый взгляд показалось еще одним сгустком тьмы. Но то была не тьма. На земле перед ней копошился небольшой черный червяк, и там, где он проползал, оставалась полоса сожженного камня. Не размышляя особо, Хине подобрала большой камень и с силой опустила его на мелкую мерзкую тварь… Истошный вопль заставил содрогнуться сами небеса. Хине повалилась наземь, почти теряя сознание от этого чудовищного звука, зажимая уши. А потом вдруг все утихло. Мир вокруг рассыпался, точно песок. И она рассыпалась вместе с ним.