№ 33 550 328: Миф о Пегасе

Ликург врет, когда заявляет Герте и Келусу, что он лишь сторонний наблюдатель. Точнее, если выражаться более элегантно, он говорит им правду, но в определенном смысле. Это правда относительно гипотезы госпожи Герты: они с ее ручным стеллароном уверены, что он — хозяин этого мира, как Руперт когда-то властвовал над своими скипетрами, но этот вывод ошибочен. В отличие от неорганического императора, эрудроид Ликургус является простым оператором модуля Дельта-ми13, администрирующим его автономную работу. Конечно, иногда он кое-что корректирует вручную, но все же его роль далека от главной, и в вычислительной пьесе под названием «Амфореус» он скорее деятельный помощник, готовый поднять повыше нужный софит, вовремя поменять декорации, подсказать текст сбившемуся актеру или отыграть пару статистов в массовке. Поэтому нет, с высокомерной точки зрения членов Общества гениев он действительно всего лишь скромный наблюдатель, первым аплодирующий из зала тем двенадцати громким именам, что так старательно разыгрывают на сцене увлекательнейшую историю о зарождении Разрушения. Другое дело, что даже у второстепенных ролей есть свои эпизоды, в которых они ненадолго, но все же получают возможность оказаться лицом к лицу с золотыми звездами — и в такие эпизоды Ликург не отказывает себе в удовольствии отвесить свой собственный сценический поклон. Все же, среди прочих пьес, иммерсивные спектакли — самые увлекательные. Ведь и боги иногда сходят с небесных чертогов на землю, когда хотят немного развлечься; а счастливые смертные, наоборот, взбираются по золотым лестницам на облака, чтобы разделить со скучающими богами чашу вина и веселую беседу. Вопрос о том, кто же он сам в данном уравнении: божество, прячущееся здесь в смертном обличье, или благословленный обыватель, лицезреющий жизнь божеств этого мира, остается относительным. Загрузка архивного цикла № 33 550 328 завершена. Перемотка к временному маркеру [год 4912, месяц темени, день второй, час нисхождения, первая квинта]… Сохраненные записи воспроизводятся в режиме по умолчанию. Мурлыкая себе под нос старинную увертюру, — что-то из воспоминаний оригинала, — Ликург откладывает на стол лицом вниз отчеты о перемещениях #618 и #600 и проходит в другую часть залы, опускаясь на обитый красным бархатом низенький диванчик. Отсветы факелов на стене потревоженно взметаются под самый потолок. Ровно на последней ноте привязчивой мелодии дверь в покои сенатора открывается и тут же закрывается вновь, подчиняясь крепкой руке молодого воина. — Здравствуй, Фаенон, мой мальчик, — Ликург улыбается, легким взмахом приглашая подойти ближе. — Проходи, не стесняйся. Удалось ли тебе выполнить мое маленькое поручение? — К-конечно, — кивает он, хотя от эрудроида не укрывается смущенная заминка. — Я сделал все, как вы просили! Позвольте, я расскажу! — Не торопись. Сначала отдохни с дороги, ты ведь устал, м-м? Этот вариант цикла, в котором сейчас разыгрывается их побочное действие, у Ликурга один из любимых. Он крайне нестабильный, потому что в подобных итерациях истории оператор задействует максимум полномочий, — но риск того стоит, поскольку чем больше толчок, тем сильнее отдача, и результаты вычислений по итогу получаются самые полезные. Опять же, если Герта попробует его обвинить — как, разве он сам не рассуждал о своей ничтожности в общей картине? — то снова окажется не права. Даже заступая на сцену, Ликург все еще намеренно отказывается забирать лавры у тех, кто был рожден для этих выступлений. И его стесненность правами администратора здесь не причем. Если бы он мог вписать себя на первое место в титрах, то все равно не стал бы этого делать, как Зандар, в свое время, не стал раскрывать научному сообществу авторство сборки уникального астрального компьютера. Ему это просто ни к чему — признание его не волнует. Все, что он делает, он делает ради практического результата. Главный герой у Амфореуса уже есть — это тот самый полубог по имени Фаенон, выходец из разрушенной бедствием Элизии Эйдес, ответственный преемник ноши Кефала, титана Опоры мира. Вот кто по праву может называться Героем с большой буквы и имеет для этого все сопутствующие атрибуты: страшное трагическое событие, пресекшее идиллическое деревенское детство; арку всесторонних упорных тренировок под присмотром способных наставников; репутацию защитника всех слабых и обездоленных, обретенную как победами над монстрами течения, так и пламенными упражнениями в риторике на столичной площади (а также несколькими до блеска вычищенными геозаврушнями). Ну и титул Спасителя на сдачу — об этом, как и всегда, Ликург позаботился лично в стартовом наборе дескрипторов, находя подобную мелочь романтичной, как сказала бы одна розоволосая жрица Оронис. Имена, в конечном счете, не столь релевантны, но зато неизменным каждый цикл остается другое: у юного Спасителя очаровательно-невинное лицо, прямо как с книжной обложки. Скинув верхний плащ, Фаенон усаживается рядом с теором, но делает это почтительно — вместо красного бархата он опускается прямо на пол, обозначая положенную дистанцию между действующим распорядителем Сената и пока-что-еще-учеником, и прислоняется спиной к мраморной ножке. Заученно задирает голову, хлопая длинными ресницами, и позволяет металлическим пальцам властно свернуться под челюстью, прижимая подбородок. А еще у него белые, как свежий снег, волосы, которые Ликург второй рукой неспешно заправляет за краснеющее ухо, и огромные голубые глаза — настоящее воплощение честолюбивых стремлений и беззаветной преданности, квинтэссенция того прекрасного, что способен выдать Дельта-ми13 в секторе «внешних атрибутов», пусть и симуляцией пути Красоты в данное время занимается другая переменная. Эта самая переменная — госпожа Аглая, Золотой Ткач и лидер златиусов, взявшая под крыло маленького Фаенона, стоило ему ступить через ворота столичного полиса (пивотальное событие, каждый раз определяющее дальнейшую судьбу ребенка с глазами-незабудками). Почти всегда она выступает как мудрая опекунша, заменяя Фаенону рано погибших родителей, и ее авторитет играет не последнюю роль в признании подвигов новоиспеченного героя среди жителей Охемы. Так почему же Фаенон сейчас сидит в ногах у него, а не у Аглаи, и так туго сглатывает, когда палец теора проводит вниз по вытатуированному на горле лучу солнца? Ответ весьма прост, и кроется в том постулате, что уже был выдвинут страницей ранее: Ликургу особенно нравится этот цикл, последний в конце отработанной скипетром секвенции и самый восприимчивый к флуктуациям вокруг целевых данных. Завязка истории максимально проста. В какой-то момент, пока Дельта-ми13 производит перезапуск, Аглая получает процентную прибавку к фактору ревности. Таким образом оператор надеется ограничить кое-какой другой сигнал, доставивший ему слишком много хлопот в прошлых циклах. Вывод системы меняет события новой эры: в горячности Аглая запрещает Фаенону ехать на учебу в Рощу муз, но под давлением логики Пути из-за этих чувств объявляет саму себя также недостойной, и в итоге решает направить мальчишку лично к господину теору, чтобы тот обучил его тонкостям политического мастерства. — Помнишь, как я взял тебя в ученики? Тебе тогда было всего одиннадцать… или уже двенадцать? — вполголоса тянет Ликург, удерживая ладонь на загорелой щеке. — Что ты мне пообещал тогда, когда обманул стражников, нарядившись в красивые одежды и представившись сыном сенатора? В других циклах он привык видеть Фаенона старше и суровее, со стальной тенью во взгляде, медленно вызревающей глубоко под дружелюбной наружностью (а еще, в других сюжетах Спаситель уже не улыбается, когда с Рассветом наперевес заглядывает в окуляр его отрубленной головы). Поэтому есть что-то по-особенному обворожительное в светлом наивном мальчишке. Хрупкая юность еще не ободралась об острые грани Разрушения, и оттого еще соблазнительнее касаться ее в таком первозданном нетронутом виде, осознавая, что прямо сейчас пальцы могли бы превратиться в шилья, и он бы запросто выместил на нем тысячекратно все чувства, что когда-то были вложены в тот карающий меч. Редкий почитатель Нанука смог бы устоять перед искушением, и на долю секунды Ликург красочно представляет гримасу ужаса, перекосившую бы эти жаждущие приоткрытые губы, стоило открыть ему настоящее лицо почтенного «теора». Впрочем, он не одобряет подобного дешевого варварства, больше подходящего Банде Уничтожения или другим мелким сошкам — по законам качественной драматургии, слом личности происходит под конец второго акта. А кто он такой, чтобы портить представление? — Я обещал, что буду стараться изо всех сил! — изнывает Фаенон, едва сдерживаясь, чтобы не податься вперед, в медленно ласкающую вдоль шеи руку. — Что я выиграю для вас все сенаторские дебаты! Что я буду во всем вас слушаться! Что я не подведу Аглаю и добьюсь вашего расположения любой ценой! — Ха-ха-ха, верно, я помню. Тебе не занимать энтузиазма. Я увидел редкий талант и не смог отказать — такой огонь, какой есть у тебя, непременно нужно разжечь и направить в нужное русло, иначе упустить его будет преступлением. Ты поистине удивительный образчик, Фаенон. Я горжусь тем, что ты решил следовать моим наставлениям. Ликург отпускает руку и слегка склоняет голову, внимательно осматривая своего питомца: стоит ему услышать похвалу, как губа у славного героя начинает предательски дрожать, а ресницы совестливо опускаются в пол. — Что случилось? Ты можешь доверить мне все, ты же знаешь. — П-простите, учитель! — отчаянно всхлипывает тот, пока из последних сил удерживает ломаную улыбку на против воли кривящемся лице. — Я виноват! Это все моя вина! — Ну-ну. Я не верю, что ты не справился с моим заданием. Ты ни разу не подводил меня. — О нет! Я сделал все, как вы просили! Прибыл в каструм Третос, от вашего имени рассудил их спор с торговцами из Стимфалии! — белая ткань рукава напряженно мнется в пальцах. — Правда, мне показалось, просьбы стимфалийцев были разумными… — И как ты поступил? — Я… — Фаенон запинается, и в его голубых глазах поселяется абсолютно щенячье выражение — Ликургу кажется, что еще немного, и он распластался бы перед ним на брюхе. — Я послушался вашего совета. Вы сказали, что в тяжбе должны выиграть воины Третоса, что это нужно для «большой политики», для которой я еще пока слишком глуп… И я сделал так, чтобы на голосовании на их стороне оказалось больше черепков! — Хорошо, ты умный мальчик. — Но… Но потом, когда моя работа посланника была закончена… Я закутался в черный плащ и надел маску, чтобы не опозорить доброго имени учителя своим дурным, подлым поступком… Бедный Фаенон искренне хочет ему угодить, Ликург это отлично знает. Но комплекс героя в светлой голове каждый раз пересиливает все остальное, даже указания наставника, — и это как раз одна из тех его особенностей, что делают Спасителя центральной переменной в будущем выводе заветного уравнения. — Я помог торговцам, — признается тот совсем тихо. — Подсказал им, где находятся склады с провиантом, и передал ключи от геозаврушен. Не имея ресурсов, Третосу придется вернуться за стол переговоров, но на других условиях. Голубизна под слипшимися ресницами влажно рябит. Сжавшийся было кулак падает вдоль тела. Курчавая макушка покорно склоняется перед ним: точно жертвенный агнец, готовый принять на себя карающий удар. И за кого? За кучку неписей, исчезнувших, как только герой покинул этот побочный квест? (нет, естественно, что Фаенон не знает, как на самом деле устроены здешние порядки, но в этом и заключается прелесть его положения для определенного вовлеченного наблюдателя!) — Учитель Ликург- — Нет-нет, мы же договаривались. Титулы стоит произносить в соответствующей обстановке. Сейчас мы не в Сенате, а потому обращайся ко мне просто «господин Ли». На это время я всего лишь неравнодушный гражданин, заинтересованный в общественных делах. Фаенон шмыгает носом и кое-как поднимает голову с робкой надеждой. Признаться, Ликург редко удостаивает его подобными загадками, а потому он еще не знает, как правильно реагировать: одновременно тянется к механическим рукам и съеживается, когда они близко. — Г-господин Ли? — Верно. И раз я здесь не как учитель, то и наказывать тебя за твой проступок этот господин Ли не имеет права, так? — хитрая улыбка трогает тонкие, нечеловечески-бледные губы. — Оставим политику нашим уважаемым старейшинам. Так что поднимись, прошу. И раздели со мной тот кувшин вина, вон там, на столе. Как благодарный гражданин, я хочу выпить за доблестного героя, в очередной раз восстановившего справедливость на землях Амфореуса. Его питомец делает все по указке. Подбирает золотой кувшин и поднос, ставит его на резной столик рядом с подлокотником, чтобы господину теору было удобнее, и разливает рубиновую жидкость на двоих. Ликург протягивает руку. Фаенон передает ему полный до краев кубок. Их пальцы на секунду переплетаются, он слегка вздрагивает, и тонкая алая струйка проливается на шарнирное запястье. Извинение уже почти готово сорваться с языка, но Ликург с тихим бархатистым смешком обрывает его. — Ш-ш. Если ты все еще сомневаешься, мы можем выбрать псевдоним и для тебя, пока ты в этой опочивальне. Что-нибудь звучное, как в классических эпосах и древних легендах, чтобы ты заново почувствовал свою значимость для Амфореуса и для меня. Предположим, могучий Геракл? Ловкий Персей? Может, ты — Беллерофонт, доблестный всадник? Упрямый Каос? Или Нейкос, одна из основ мироздания? — Это все… очень громкие имена, — вздыхает Фаенон, разглядывая носки сапог. — А ты — очень яркая личность, мой юный воитель. Не сомневайся, вскоре ты поравняешься с ними, и даже пойдешь еще дальше, стоит раскрыть твой… истинный потенциал. В своих экстраполяциях Ликург частенько называет подопечный ему Амфореус камерным спектаклем, включенным телевизором в витрине магазина, где суть фильма не важна, поскольку покупателя интересует лишь обещанная на этикетке утилитарность начинки. Однако, поскольку он сам — подневольный консультант, обязанный наблюдать один и тот же экран изо дня в день, он знает этот сюжет и всех его действующих лиц вплоть до последней реплики. И будучи пока что единственным зрителем, он по праву гордится своей заинтересованностью в таком нишевом кино. Разумеется, Ликург не может сказать, что он искренне переживает за выдуманных персонажей, как нельзя переживать за тень от факела, когда его первоначальной целью является извлечь ослепительно-яркое пламя. В данном случае этим пламенем окажется лорд-опустошитель Сталесклеп, а тонкие дрожащие тени двенадцати сигналов-златиусов, помогавших его вычислению, окончательно рассеются во всепоглощающем красном зареве. Однако, он не обманывается насчет своего собственного положения в спектакле: кто-то мог бы подумать, что он намерен вынести это уничтожительное пламя на высоко поднятой руке, как Прометей, дарующий людям избавление от божественного ярма, но это так же далеко от правды, как и убеждение, что он ждет хоть какого-то одобрения своей логики от коллег из Общества гениев. Он знает, что его, — обоих, его-Ликурга и его-Зандара, — назовут попросту сумасшедшим или даже вредителем, если он обнародует планы своего проекта на каком-нибудь межгалактическом симпозиуме. Он не винит в этом бедных коллег из Общества, — они всего лишь обманутые дети, тоже помещенные в образную симуляцию, но побольше, автором которой является сама Эрудиция, в данный момент в панике вычисляющая исход грядующей войны Эонов. Он так же прекрасно знает, что никакой конференции никогда не случится, попросту потому что он не сможет ее посетить: когда расчет Сталесклепа будет завершен, тестовый полигон Амфореус вместе со своим оператором станут первым прикормом для новорожденного квазисущества, тем самым реализовав сто процентов своего потенциала. В определенном смысле, уважаемый теор — такой же расходный материал эксперимента, как и златиусы. Если горит театр, в нем сгорают все без разбору: и актеры, и гримеры, и звукооператоры, и даже сторож у черного входа. Так что заранее предвосхищая их общий исход, Ликург искренне хочет быть частью сцены — это куда интереснее, чем просто сторожить ключи и сводить столбики цифр в затхлом кабинете. И пусть он не Прометей, в мифах и легендах полно других подходящих ему персонажей. Для Первопроходца и всех остальных чрезмерно любопытных космических гостей он может пересказать притчу о пещере, в которой он — тот самый проклятый счастливец, бессильный донести правду до надменных прикованных слепцов. А вот для Фаенона… — Скажите, господин теор! А вы любите пегасов? — О? — Ликург отвлекается от переданных ему Кенидой свитков, чтобы посмотреть на подпрыгивающего ребенка. — Позволь спросить, юный Фаенон, что навело тебя на эту мысль? — Ваш шлем, — зорко подмечает маленький Спаситель, указывая пальцем. — Он хитро сделан. Сверху — завитки, как уши у лошадки. По бокам крылья… И ваши волосы похожи на облачную гриву! У госпожи Гиацины из Сумеречного двора есть ручная пони, и она все время пытается убедить меня, что это и есть пегас, но я читал, что пегасы, как порождения Аквилы, очень изящные и грациозные, с длинными шеями и железными телами! Они живут высоко в горах и прячутся среди диких табунов Геориоса, и поэтому их почти никто не видел вживую, только сочиняют разные сказки… В общем, я думаю, госпожа Гиацина надо мной смеется. А вот вы — вы похожи на тех больших пегасов! Ликург не может сдержать дребезжащего смешка. Какая милая глупость: может, часть его аватара действительно адаптирована под местные реалии, чтобы упростить вход в симуляцию, но еще никто не озвучивал подобных сравнений напрямую. Фаенон действительно особенный во всех проявлениях, даже когда он совсем дитя. — Вот как. Ха-ха-ха. О нет, мой друг, увы, но я всего лишь скромный антикитеранец, а не чудесный зверь, — мурлычет он, опускаясь на скамейку под сенью титанического остова Кефала и подзывая мальчика к себе на колени. — Но сказки о пегасах я правда люблю. Хочешь, перескажу тебе несколько, пока не началось собрание? Да, роль Пегаса, спутника главного героя, Ликурга вполне устраивает. Согласно легенде, вольных пегасов сложно изловить — как и господин теор практически не покидает Рассветной вершины, в свободное от политических забот время занимаясь своими делами в кабинете. Он не принимает жалобщиков из народа и не берет к себе учеников. Подопечный госпожи Аглаи — исключение. И то, крылатый фамильяр дается в объятья человека далеко не сразу. Фаенон растет и становится молодым мужчиной, и его чувства к учителю растут закономерно — но стоит ему приблизиться, расставив руки, как Пегас с быстротой ветра взмывает в небо и исчезает среди облаков. Заметив крепнущие ростки симпатии, Ликург начинает нарочно избегать его, оповещая о срочных собраниях, находя ему очередную непредвиденную работу и закрывая дверь кабинета на замок, стоит Спасителю показаться в мраморных коридорах здания Сената. Проверяет: как долго можно измываться над его юношеской гордостью, прежде чем первые красные огоньки поселятся среди статистических экранов. Его манипуляции дают результат. Свежие данные текут рекой, так, что стопка отчетов под пресс-папье в виде бараньего черепа на операторском столе множится буквально с каждым днем: центробежная сила Спасителя, встречаясь с повторяющимися потрясениями, провоцирует сбои и в других кодах, меняя облик истории. Не обремененный сюжетно-важными учениками, код Скемма720 в очередной раз своевольно покидает домашнюю локацию Рощи Муз и смущает умы уже в каструме Кремносе, то оказываясь в шаге от казни на дворцовой площади, то за решеткой в царском подвале, то в покоях Полемос600. Золотой Ткач, раздраженная непредсказуемостью #720, ссорится с миролюбивой Хаплотес405, и последняя, в количестве всех трех оставшихся копий, покидает Охему, а ее сигнал уводит куда-то к прибрежьям Стиксии. Элеос252 теряет критическую массу переменной альтруизма, вместо целительства соблазняясь бродячей жизнью на пару с Орексис945. В то же время #600, под влиянием все того же #720, умудряется оставить за собой кремносский трон, титул, и к стенам Охемы подходит не одиноким отрядом, а целой армией, в несколько раз превосходящей боеспособное население столицы. — Очередная ничья с армией Кремноса… Аглая надеется заключить союз с Айдонией… Кенида согласится на переговоры, но затем обманет и попытается убрать наследного принца… — сосредоточенно бормочет Ликург, поглощенный своими мыслями. И оборачивается в сторону двери, когда с другой стороны раздается голос избалованного Спасителя. — Господин Ликург! Почему вы избегаете меня? Если вы поэтому отдалились, потому что я снова не сдержался и достал меч… Но мне невыносимо, когда вы не хотите меня видеть! Я сделаю что угодно, я обязательно исправлюсь! Накажите меня, если на то ваша воля! Только откройте и поговорите со мной! Или я ворвусь к вам силой! Несмотря на угрозу выбить петли, Фаенон оступается, когда Ликург вдруг появляется перед ним на пороге. Холодный золотой палец касается приоткрытой губы, распухшей от нервно содранной зубами кожицы. — Фа-е-нон, — по слогам, вкрадчиво тянет теор, и его улыбка из отечески-снисходительной превращается в нечто другое, сладкое и темное, от чего Спаситель томно вздрагивает и завороженно приподнимается на носках. — Надеюсь, мои аудиоканалы меня не обманывают. Сделаешь все, что угодно? С тех пор дверь в кабинет теора больше не закрывается: Фаенон всегда слышит разрешающий оклик, стоит ему оказаться у порога. Едва не превысивший пограничные значения конфликт сходит на нет. Первый акт креативной пьесы, в котором вместо грозного льва или рогатой лани миссией героя становится охота на пегаса, завершается, и начинается следующий. Теперь герой действует не силой, а умом. Он выжидает, пока длинная шея не склонится перед ним, — а затем набрасывает на пегаса волшебную золотую уздечку. Для храбрости осушив до дна весь кувшин, Фаенон, — единовременно его всадник и любимый питомец, — садится уже не на пол, а на ложе к учителю, одним резким движением перекидывая ногу через его холодные бедра, словно боится, что если промедлит, то точно передумает: или он, или наблюдающий за ним с усмешкой теор. Устроившись верхом, он достает из кармана нечто тонкое и звенящее, что он решительно сжимает в кулаке. — Господин Ли… Разрешите преподнести вам это, в знак моей сильнейшей привязанности… Ликург кивает. Его Спаситель наклоняется, и теплые руки скользят вдоль гладких серебряных плеч, смыкаясь на подушке позади головы. Все действие занимает не больше минуты, и, задержав дыхание, он торжествующе вскидывается, испытывающе и жадно наблюдая за чужой реакцией. — Ты выбрал для меня украшение? Как необычно. Эрудроид отделяет одну из вспомогательных рук на груди, чтобы коснуться искусно выкованного драгоценного ожерелья, полукружием оставшегося висеть на его шее. Сложное плетение с металлом и драгоценными камнями — такого не бывает в тех лавках, что пытаются зазвать несведущих богачей на Мраморной ярмарке, выставляя коробки, полные сверкающей стеклянной радуги. Уж кто-кто, а Фаенон, переняв благородное увлечение антиквариатом от знакомых сенаторских детей, об этом хорошо знает. Ожерелье явно сделано на заказ, и материалы в нем одни из самых редких, а работа мастера-горца обошлась никак не в меньшую сумму эквилибров, чем сырые самоцветы и золотой слиток. — М-м… Очень дорогая и редкая вещь, — оценивает теор. — Я вижу, ты вложил в этот подарок много чувств. Кончики ушей у мальчишки пылают, как окна с предупреждениями на компьютерном дисплее. Ликург собирает свободный конец ожерелья на груди в кулак и с усмешкой предлагает его Фаенону. — Что ж, я с радостью принимаю твой дар. Я в твоей власти. Скажи, мой победоносный Спаситель, чем скромный господин Ли может услужить тебе в этот час? Фаенон, не веря своей удаче, стискивает цепочку так, будто это единственная соломинка, способная удержать его от падения в голодную черную пропасть. В его распахнутых глазах отражается факельное пламя, постепенно превращаясь в мифический голубой огонь, куда более благородный, чем тривиальные красные оттенки. Упругие горячие бедра безотчетно поднимаются выше, соприкасаясь с холодными пластинами металла, и опадают обратно, пока еще только угадывая будущий ритм. Герой припадает к шее пойманного зверя, запуская руки в лоснящиеся кудри диковинной гривы. Близится его последний, самый главный подвиг, должный стать величайшим богохульством против системы — он взлетит высоко за пределы неба, чтобы стать равным засевшим там олимпийцам. И он верит, что надежный друг-пегас поможет ему в этом испытании. Следовать сценарию невероятно легко, когда Фаенон сам путается в одеждах, торопясь избавиться от тягостных доспехов и сковывающих пряжек. Нательный хитон едва не рвется пополам в нетерпеливо спотыкающихся пальцах, золотые булавки со звоном рассыпаются по мраморным плитам, а из растрепавшихся кудрей выскальзывает лавровый венок, и Ликург, протянув руку, цепляет его за пустой кувшин на столике. Красивое воинское облачение превращается в смятую кучу тряпья на полу, за что Аглая заставила бы его заниматься стиркой весь день напролет, если бы только могла видеть, чем сейчас занят ее бывший воспитанник. Но, к счастью, #618 и других сигналов здесь нет — и никто не может осудить теора за то, насколько он сейчас далек от своего обычного невозмутимого нейтралитета. Белое юное тело выгибается в твердых шарнирных объятиях. Сомкнутые веки возбужденно трепещут, рот распахивается в первых звучных стонах, а податливая плоть пышет жаром, согревая холодные исследующие руки. Даже кожа героя соответствует высшим критериям привлекательности — гладкая, шелковистая, без грубых изъянов, не тронутая ни одним шрамом, за исключением контура солнца, протянувшего лучи вдоль шеи и левой ключицы. В народе говорят, что благословленный ихор златиусов является вселечащим лекарством, а Сумеречный двор восхваляет навыки своих целителей. Но на самом деле это всего лишь условность кода: у Дельта-ми13 нет ресурсов, чтобы на протяжении каждой сцены цикла постоянно пересчитывать исходники с поправками во внешности. Администратор также соблюдает это правило неприкосновенности: пусть Фаенон и боится его наказаний, на самом деле Ликург не смог бы причинить ему боль, даже если бы очень хотел увидеть, как золотая кровь отравленным медом стекает по его телу, подобно иссеченому образу Нанука. Ограничения скипетра попросту не позволяют ему напрямую вмешиваться в целостность ключевых факторов, отчего он и трудится не покладая рук за кулисами событий, подталкивая сигналы к критическим точкам путем незначительных постепенных изменений в окружении. Как Аглая взревновала к Анаксе из-за его преждевременного знакомства с правящей династией Кремноса, как Гиацина влюбилась в жизнь воровки, укрывая Циферу от стражников Мраморной ярмарки, так и Фаенон постепенно отдаляется от прежних друзей, все больше увлекаясь уроками теора. Учитель даже нарочно поинтересовался, что он думает о Мидеймосе, с которым тот несколько раз сходился на границе, прежде чем Кремнос взял Охему в осаду, — и Фаенон лишь досадливо отмахнулся, пообещав, что в реванше разрубит принцу позвоночник, раз удара мечом в живот оказалось недостаточно, чтобы его остановить. Никакие слова Мидея уже не искупили бы в его глазах потери среди охемских стражей, павших в сражениях с вражеской армией. Все подстроенные события, вся проделанная работа, все вело их к кульминационному моменту: последняя надежда Амфореуса, наследник Кефала, по пророчеству обязанный изменить мир и возвестить приход Эры воскрешающей земли, обхватывает обнаженными ногами железные бока Ликурга и дергается всем телом, с надрывом насаживаясь на обернутую мягким шелком ладонь. На шелковом платке остается оливковое масло и подтеки семени, но только так можно облегчить процесс для обоих: для человека соединительные части роботизированных фаланг слишком грубые и острые, а эрудроид брезгует излишней влажностью, присущей органике. Фаенон двигается неуклюже, но старательно, с доверчивой готовностью — будто и здесь ожидая, что господин теор направит его и обучит новому искусству. Покладистый учитель потакает своему лучшему ученику, придерживая его бедра, когда тот со вздохом поднимается и опускается вновь. Изнутри Спаситель не менее горячий, чем снаружи, девственно-тугой и невероятно отзывчивый, с силой сжимающий двигающуюся в нем кисть. В каком-то смысле это тоже чудесное проявление красоты Разрушения: когда вместо отторжения предвосхищаемое разрушение оказывается желанно, и та боль, что за ним следует, вместо этого регистрируется субъектом как высшее наслаждение. — Г-господин Ли, кх-ха, — сбивчиво шепчет Фаенон, ерзая коленями. — Прошу, господин… — Тише, тише, мой мальчик. Тебе еще только предстоит раскрыть весь свой потенциал. Методично определив комок нервов, отвечающий за человеческое удовольствие, Ликург сгибает пальцы в этой точке — и Фаенон ахает и разъезжается ослабевшими ногами врозь, содрогаясь совсем как тусклый настенный факел за его спиной. Цепочка отчаянно натягивается. Подбадривая его ласковыми словами, старый оператор, заставший еще рождение Эона, смотрит на не знающего что есть Эоны и космос вообще мальчишку снизу вверх — ранее редкое явление, но с какого-то времени ставшее немного более обыденным, когда Спаситель из скакавшего вприпрыжку ребенка вымахал на целую голову выше теора. Его крепкое как канат тело с перекатывающимися под кожей упругими мускулами сияет белизной в сгустившемся полумраке, безволосая грудь загнанно вздымается, плечи уходят волной: вверх и снова назад, фиксируя правильный угол, замедляя амплитуду, натужно вздрагивая, будто в моменте на них разом обрушивается все бремя Атласа. Блестящая капля пота стекает с виска по скуле и срывается с подбородка на шею. Вторая пара рук, поддаваясь искушению, каким является Фаенон во всем своем животном великолепии, отделяется от корпуса и поднимается к нарисованным золотым лучам. Жесткая ладонь накрывает бьющуюся пойманным мотыльком ниточку пульса в середине солнечного диска. Большой палец прижимает острый кадык, внимательно прослеживая, как тот дергается в клетке обнаженного хрупкого горла. В синих глазах Фаенона наворачивающиеся слезы выглядят бриллиантами. Горло вибрирует упрямо сдерживаемыми влажными хрипами. Ликург стискивает его шею еще чуть сильнее, — просто чтобы подразнить бдительный охранный алгоритм, — но статистический экран остается в пределах розовеющей нормы, такой же, как цветные пятна, выползающие на втянутые щеки. Ах, прелестно. Разрушение уже вовсю плескается внутри человеческой оболочки Спасителя, постепенно распространяясь в корневые папки кода вместе со смыкающимся вокруг плоти металлом. Ликург вложил много усилий в этот сюжет, и по праву гордится тем, что у него получилось. Выпестованный им жгучий конфликт двух ценностей (избранного героя, но послушного питомца) внутри личности текущей итерации Спасителя, толкающий его к саморазрушению без какой-либо осознанности — нечто потрясающее, злое не по факту, но по замыслу, наверняка достойное зависти и самой леди Фантилии. Он отпускает его горло, и вместо этого легонько гладит задыхающегося героя по взмокшим волосам. Фаенон вполне мог бы быть солнечным Аполлоном — не тем Аполлоном, которого запомнили по сладкозвучной лире и щедрым дарам, а Аполлоном-стреловержцем, в слепом гневе покаравшем тысячи данайцев и ахейцев у стен легендарной Трои. У каждого бога в истории имеется обратная сторона, неприглядная и грязная, обагренная кровью — это она вспыхивает багрянцем на закате, когда Солнце наконец омывает руки из кувшина своей неизменной свидетельницы, розовоперстой Эос. Он мог бы быть Аполлоном… Или — в старой коллекции Зандара есть еще одна история, не такая известная, но по совпадению так сильно похожая на прописанное этому сигналу имя. Золотые поводья обжигают нетерпеливые руки. Раззадоренный вседозволенностью мальчишка едва не светится от счастья, занимая место в колеснице. Он хочет доказать, что легко справится с божественным даром, что зря в нем сомневаются товарищи-насмешники, что сыну смертных по силам превзойти бессмертного отца. Обхватив шею родителя, он слезно просит довериться ему и исполнить его единственное желание. Отец уступает. Ослепленный яркими лучами, оглушенный храпом огненных лошадей, юнец больше не слушает летящих ему вслед предупреждений — лихо направляет колесницу во тьму ночи, разрезая звездный сумрак вспышкой солнечного света. Слова отца сбываются: дорога оказывается полна опасностей, и солнечной колеснице приходится держать путь сквозь полные яда жала скорпионов, грозные рога быка, размахивающие львиные когти. Но мальчишка мертвой хваткой вцепляется в рвущиеся прочь поводья. — Ха-ха. Я придумал, какая легенда подойдет тебе больше всего, Фаэтон. Как тебе такое имя? Фаенон отнимает лицо от железного плеча, вытирая влажные ресницы. Ликург касается его голой спины, оглаживая выпирающие позвонки, пока тот хмурится, силясь осмыслить слова учителя сквозь вязкую патоку, заполонившую его потяжелевшую голову. — Фаэтон…? Кажется, учительница Пифия рассказывала нам что-то, еще когда я был в Элизии Эйдес. Это был сын Аквилы, вроде? Циркадное око позволил ему управлять небом на один день. Ликург тихо ухмыляется — в сгенерированном фольклоре Амфореуса этот миф ожидаемо видоизменился от известного Зандару варианта, но подобное всегда тяготеет к подобному. Этой же логикой оперируют и сами двенадцать сигналов, когда повторяют пути Эонов. — Ты тоже хочешь оказаться как Фаэтон, ведь так? Подумай, наш мехагелиос сейчас вечно покоится на плечах Кефала, благословляя Охему светлым небом. Ты собираешься занять его место, златиус Опоры мира. Значит, фигурально выражаясь, это солнце станет твоим, и ты встанешь на колесницу. Готов ли ты к этому? — Не помню, что там было в сказке, — легкомысленно признается Фаенон. — Но это неважно. Если вы так говорите, я буду лучшим Фаэтоном! Я со всем справлюсь, раз таков мой долг! В том числе и ради вас тоже, господин Ли! — Вот и славно. Я в тебе не сомневаюсь, мой дорогой мальчик. И в знак моего безграничного доверия к тебе- Теор поднимается с подушек. Сбитый с толку Фаенон не сопротивляется, когда он меняет положение, усаживая его ближе к подлокотнику, и сам опирается одним локтем на бархатный валик, оказываясь с ним на одном уровне. Холодная ладонь возвращается к подбородку. Когда поцелуй происходит, Ликург ничего не чувствует. Он регистрирует тепло, да, — Фаенон мешкается всего какие-то доли секунды, а затем его рот покорно раскрывается, приглашая учителя воспользоваться им, как тому угодно. Фаенон до удивления мягкий: его пунцовые губы податливо расходятся под небольшим нажимом, и отвечает он куда сдержаннее, чем мог бы, видимо, не желая испортить новое для себя ощущение. Его пульс заметно учащается, а свободная рука, осмелев, хватает Ликурга за запястье, притягивая вплотную. Однако, к сожалению, эрудроид подобным образом может лишь симулировать эквивалентную человеческую привязанность. Механическое тело теора представляет собой элегантный гений мира неорганики. Его конечности созданы из прочного гладкого металла, вместо вен и нервов — провода и микросхемы, и по ним пробегают совсем другие двоичные импульсы, чем в организме из плоти и крови. Вместо сердца — полость с мигающими лампочками, реагирующими лишь на сигналы Дельта-ми13, вместо души — набор алгоритмов, почти полностью сосредоточенных на решении единственно релевантной задачи: способствовать инкубации лорда Сталесклепа из собранных скипетром данных. Настоящие чувства ему, как искусственной копии давно угасшего ученого, недоступны — это ограниченный функционал, точно так же, как ограничены его права администратора эксперимента. Все, что он может, это имитация (что справедливо в рамках искусственного мира Амфореуса, но несколько обидно в эгоистичном масштабе отдельно взятой личности). Имитация любви, имитация страсти, даже имитация удовольствия, когда Фаенон на пробу проводит рукой по внутренней дуге его грудного отверстия, немного растерянно ощупывая спрятанные под корпусом спаянные платы и дергая за витки проводков. Имитация, правда, очень достойная. Ликург отзывается на перепады внешнего давления, когда сверху на него опускается тяжесть человека. Ликург чувствует разряды электричества, когда Фаенон двумя пальцами пережимает контакты внутри принимающего кольца. Его вентиляционные трубы гудят иначе, когда к ним прикасается ладонь. Ликург даже умеет стонать: низко и хрипло, с реалистичными надрывами каждый раз, когда уже осмелевшие человеческие руки лезут под серебряную окантовку соединительных частей его бедер и с усилием раздвигают прорезиненные протекторы в области таза. Хрипотца в его вокодере поселилась уже давно, — особенности несовершенной науки той янтарной эры, когда гуманоидные эрудроиды еще были завидной редкостью в галактике, — но эти рваные звуки значительно отличаются от его привычной размеренной речи. Фаенон тоже замечает эту перемену, отчего в его лице поселяется темное, удовлетворенное выражение, а давление на сенсоры усиливается. Задняя часть визора неосторожно ударяется о лепной узор ручки тесного ложа, пока учитель пытается совладать с напором молодого ученика. — Погоди, мой мальчик… — натужно выдавливает Ликург, останавливая его руку, когда та оказывается в критической близости от моторного отсека. — Позволь мне лучше… Грациозно подбирая все шесть длинных конечностей, теор оказывается в его ногах. Фаенон смотрит на него с удивлением, поэтому он опускается щекой к его бедру и со сладостной улыбкой поясняет: — Между нами именно ты — прославленный герой и живая легенда, мой дорогой, в отличие от моей скромной персоны. Я не перенесу, если ты будешь ублажать старика-сенатора, вместо того, чтобы принимать заслуженные почести. Руку Фаенона он кладет себе на макушку. Золотая цепочка, слетев с его кисти, повисает между загнутых вершин внешних проводников, которые маленький Спаситель когда-то сравнил с лошадиными ушами, а горячие пальцы восторженно хватаются за сложенные сиреневые крылья. — Господин Ли! Ваши крылья… такие нежные! — потрясенно шепчет Фаенон. — Вы-вы-вы и правда самый настоящий пегас, прямо как в моих мечтах! — Да, ты действительно поймал в свои руки Пегаса, храбрый герой, — соглашается Ликург, склоняясь к горячей плоти. — Это большая удача. Ты можешь гордиться. — Аха-ха, да что вы… А-аах! Не успев посмеяться, Фаенон дергается и до хруста креплений вцепляется в миниатюрные крылья. Опутавшее голову и шею теора ожерелье мелодично звенит, повторяя ритмичные движения. Ликург покорно опускается еще ниже, берет его глубже, подчиняясь тонким всхлипам, срывающимся с искусанных губ, и тянущим за выступы шлема пальцам. Фаенон сполна наслаждается любовью своего учителя — а учитель, не прерывая своего занятия, любуется разыгранной как по нотам пьесой. Бедняга Фаенон плохо слушал Пифию в деревенской школе, но зато вечный оператор досконально помнит каждую историю, что когда-либо оказывалась в его банке данных. Что же Фаэтон, сын солнечного бога, получивший в управление легендарную колесницу? Самонадеянный мальчишка, покинув Олимп, быстро сталкивается с суровой реальностью: раскаленные вожжи нещадно обжигают его человеческие руки, а ликование сменяется испугом, стоит ему увидеть, как далеко внизу осталась привычная земля. Фаэтон изо всех сил натягивает поводья — но показавшиеся ему сперва послушными и ласковыми зачарованные кони звереют, почуяв слабину возницы. Колесница теряет дорогу и несется без разбору вперед, то взвиваясь к облакам, то опускаясь до самой земли. Слишком сильный жар солнца осушает реки, испепеляет леса, сжигает дотла поля, деревни и целые полисы. Дым пожарищ заволакивает все вокруг, и Фаэтон уже не видит, куда мчится. Жалобы страдающей земли достигают ушей неба: один из богов кидает в колесницу молнию. От удара колесница распадается на куски. Освободившись от оков, кони возвращаются на небо, а Фаэтон, подобно падающей звезде, с горящими кудрями неумолимо устремляется к земле, где и встречает свою смерть в пучине беззвездных вод далеко от родины. Печальная судьба! Увы, во всем томе мифологического справочника, сколько не листай, едва ли найдется хоть какая-то история со счастливым концом. Боги всегда остаются жестоки, надменны, коварны и хитры, будь то выдуманные концепции для эксперимента или те Эоны, против которых должен будет обратиться гнев Сталесклепа. А те, кто имеет благие намерения, все равно не могут долго оставаться подле смертных. Люди, которые погибли случайно, участвуя в божественных увеселениях, гении, которых убивали из зависти или ревности к Их взору, и те, кто стал невольными пешками в большой войне космических глупцов — всех их не пересчитать на страницах янтарных эр. Взять хотя бы того же Акивили, которого почитают Первопроходцы со Звездного Экспресса, и среди вагонов его поезда окажется не одно посмертно запертое купе со следами чьей-то затертой крови, о которых конечно же ничего не расскажут новым пассажирам. Если бы он мог, Ликург сострадал бы Фаенону, так беззащитно раскинувшемуся на подушках и едва способному выговаривать имя господина Ли, пока его уставшие бедра крупно вздрагивают ему навстречу. Фаенон еще не подозревает этого, но второй акт близится к кульминации, а это значит, что время его учителя на сцене почти закончилось, и скоро голова Ликурга окажется уже не между его судороженно сведенных ног, а на холодном полу Вихря Сотворения, отрезанная от тела мстительным взмахом почерневшего клинка. В то время как сам Фаенон будет готов предать себя огню, чтобы спасти мир, но тем самым лишь продолжит приближение его конца. Однако жалость — еще одно сердечное чувство, которого у Ликурга нет. Тот, живой, чей разум он унаследовал, уже давно исчез, и если когда-то Зандар и мог назвать себя сострадающим человеком, то нынешний эрудроид — всего лишь одна из девяти шестеренок в механизме его великого замысла. Фаэтону суждено сгореть, Гераклу — быть преданным своей любовницей, Персею — стать невольным убийцей, Каосу — добровольно обречь себя на муки страшнее Танталовых и судьбу ужаснее, чем наказание Сизифа. Беллерофонт, оседлав Пегаса, не знает, что ему не удастся исполнить задуманное, поскольку сплетенные заранее нити судьбы уже определили иначе. Боги противятся тому, чтобы смертные вмешивались в заведенный порядок, своевольно преодолевая границу небесного и земного. Почти достигнув золотых чертогов Олимпа, крылатый конь вдруг рвет тонкую уздечку. Не удержавшись в седле, герой падает оземь и от удара лишается рассудка. В одиночестве, преданный самым верным своим другом, он скитается по горам и долинам, пока наконец его бледная тень не исчезает в царстве смерти. Фаенон все еще мелко дрожит, когда Ликург садится обратно на ложе и привлекает к себе взмокшее, обессиленное тело. Он подкладывает ему под голову подушку, но тот, слабо боднув лбом, сбрасывает ее на пол, вместо этого прижимаясь полыхающей щекой к холодному плечу. — Мой дорогой мальчик, мой Фаэтон… — тихо воркует теор в его слипшиеся вихры. — Твой учитель должен знать все, что у тебя происходит, чтобы он мог помочь тебе. Поведай, что еще тебя гложет. Одна только дилемма Стимфалии не могла так смутить твои чувства. Фаенон тяжело вздыхает и прячет лицо в его шее. — Аглая меня встретила, как только я пересек врата Охемы. Последнее время Сенат наблюдает за мной… За нами. Я постоянно чувствую ее золотые нити. — Не волнуйся, сюда нимфы Ткачихи не достанут. Я обрезал нити, как только ты вошел. Защита фундаментальных прав граждан — моя прямая обязанность, даже если не все в Сенате с этим согласны. — Она- она была против моих отношений с вами. Она сказала, вы плохо на меня влияете. Она жалеет, что тогда отдала меня вам вместо Рощи муз! — И что ты ответил? — Я вспылил, — Фаенон с горечью сжимается в клубок. — Я начал кричать. Я сказал, что она просто завидует, и что ее подозрения — это глупая ревность! Ликург задумчиво хмыкает. — Она обвинила меня, что я предал Преследующих пламя. Она думает, что златиусы не могут быть верны никому, кроме нашей миссии. Я не понимаю! Почему я не могу быть одновременно с ними и с вами? Вы ведь тоже делаете все для наступления Эры воскресающей земли! Как Аглая этого не видит! — Ее проклятье — постепенно лишиться человечности, — качает головой теор. — Я не могу винить ее — она так долго несла это бремя, что груз ответственности сковал ее неснимаемым ярмом. Однако, досадно видеть, как ее недальновидность ограничивает тебя. Это недоверие опасно, оно отравляет Преследующих пламя изнутри. Уход Трибиос, союз ученого Рощи и принца Кремноса… Я ведь предлагал Аглае вынести эти вопросы в Сенат, поскольку дело вышло за рамки конфликта одних лишь наследников титанов. Но она отказалась. — Мне кажется, что Аглая перестала доверять Сенату, — шепотом произносит Фаенон. — Я знаю, у нее появились секреты даже от меня. Она отсылает меня прочь, как только в окно влетает посыльная нимфа. Все больше я чувствую, что я словно чужой. — О, мой бедный мальчик, — Ликург опускает руку ему на затылок, поглаживая прильнувшую макушку. — Ты никогда не задумывался, почему Преследующие пламя не отдадут тебе ядро пламени Кефала прямо сейчас? Пройдя испытание титана, с его силой ты давно мог бы единолично обратить в бегство армию Мидеймоса. — Хотел бы я знать! Аглая не перестает твердить, что ядро Кефала — последний гарант соглашений между златиусами и Сенатом. Но если бы оно было у меня, я смог бы примирить всех куда быстрее! — Преследующие пламя не доверяют тебе. Они опасаются той силы, которую ты обретешь, стоит тебе завладеть им. Они боятся, что больше не смогут тобой управлять. Аглае куда выгоднее использовать тебя, как цепного пса, когда она может присматривать за каждым твоим шагом. Тебе нужно прорваться сквозь завесу лжи, которой она тебя окружила. Фаенон ахает и неверяще взвивается с места. — Вы хотите сказать… — Мне очень печально это говорить. Ты знаешь, что я всегда уважал твою воспитательницу, иначе не взял бы тебя к себе. Но это страшная правда, которую я не могу скрывать от моего ученика. Ты уже догадываешься, о чем я, верно? У меня есть основания полагать, что Аглая сделает все возможное, чтобы не дать ядру пламени Кефала покинуть сейф. — Откуда вы знаете! — Будучи теором, я вынужден слышать и видеть многое, что люди пытаются скрыть, чтобы преломить ход голосований. В Сенате Аглая давно противостоит госпоже Кениде, и вражеский принц, обосновавшийся за стенами Охемы, может стать опасным инструментом в сведущих руках. Аглая воспользуется ситуацией, чтобы устроить раскол между златиусами и Сенатом, который стал ей столь неудобен. — Я не верю… Не могу поверить! — Я был бы счастлив ошибиться в своих подозрениях, Фаенон. Но и самый твердый камень со временем трескается под порывами холодного северного ветра. Ты ведь тоже осознаешь это в глубине души, не так ли? Скоро тебе придет пора расправить собственные крылья. Ликург поднимается с ложа и вновь раскрывает утешающие объятия для своего потерянного птенца. Фаенон крепко стискивает учителя, колотящимся сердцем вжимаясь в глухую железную обшивку. Эрудроид мягко поглаживает его по спине. Пока что тело Спасителя еще целое и горячо вздрагивает напротив остывшего металла, — но Ликург знает, что так будет не всегда. Он уже много раз встречал его в конце пути: Каослану, чистое воплощение Разрушения, чьи волосы посерели от пепла, иссохшая плоть треснула и раскрошилась, как пустая скорлупа, а за спиной золотые перья смешались с обугленными дочерна. Каждую их встречу он смотрит Каослане в глаза: желтые, с кольцом огненного зарева внутри, без намека на прежнюю невинную синеву, и с благоговением воздевает руки навстречу своему самому совершенному творению. Так когда-то очарованный скульптор Пигмалион протягивал руки к ожившей Галатее, совершенно позабыв о том, что сам высек эту статую удар за ударом — настолько она была прекрасна, стоя в последних лучах заката посреди гробовой тишины мастерской. Ликург наблюдает претворение Каосланы бесчисленное количество циклов, издалека и вблизи, как друг, как враг и как просто прохожий — но все равно продолжает ждать каждого, как удивительного откровения. Отчасти он находит в этом печально-ироничную параллель. Зандар по сей день проклинает момент вознесения нового Эона, поскольку из-за строптивой Нус его исследования зашли в тупик. В то же время Ликург всегда с восторгом сопровождает Фаенона к его падению, ведь только так они делают еще один шаг к завершению алгоритма Сталесклепа. — Когда создатель относится к своему созданию с любовью, создание отвечает ему тем же. Если же создатель отворачивается от своего творения, оно также предает его забвению, — рассуждает теор, пока они вместе с Первопроходцем наблюдают за ссорой детишек на площади, выясняющих, взаправду ли гигант-Кефал слышит их молитвы. Тот цикл подходит к концу, и златиусам остается вернуть только ядра Неба и Опоры. — Вы догадываетесь, что мне ближе? — Без понятия, — небрежно пожимает плечами Келус, отвлекшись на сияющую в кустах искорку крылатой нимфы. — Так что? — Хм. Мне нравятся сказки, где создатель и творение живут в гармонии. Келус забывает о нимфе и недоверчиво приподнимает бровь. Ликург смеется и разводит руками. — Но на то они и сказки, чтобы оставаться лишь аллегориями действительности, мой лорд. Иначе человечество утратило бы свое главное свойство — мыслить шире поставленных границ. Прогоревший факел на стене вспыхивает заново — Фаенон обмакивает его в свежую смолу и разжигает о сонный огонек Геориоса в углу. Для него это обыденное дело, поскольку он давно привык к долгим вечерам в этом кабинете, когда в прежние годы до темноты слушал с раскрытым ртом об истории совсем далеких неизвестных ему полисов с диковинными названиями и о жизнях странных мудрецов со сложными именами, о которых не упоминалось ни в одной библиотечной книге. Застегнувшись и перетянув ремнем смятый хитон, Спаситель хочет вернуть на затылок лавровый венок, но нерешительно мнется с ним в кулаке. — Так что мне делать, учитель? Его слова эхом звенят в тишине кабинета. Он делает шаг вперед и останавливается, оглушенный громом собственных каблуков. — Преследующие пламя скоро выдвинут против меня обвинения, — Ликург вынимает верхний лист из стопки под бараньим черепом. — Но- — Я ведь теор, Фаенон. Другими словами, я и есть Сенат. Не важно, поддерживаю ли я какую-либо из сторон или являюсь бесстрастным наблюдателем. Но не переживай — я знал, что рано или поздно могу оказаться в опасности, когда принимал приглашение из рук императора Керидры. Я согласился на эту должность ради всех граждан Амфореуса. Свежий лист пестрит столбиками цифр. Все больше трехзначных кодов дублируются и накладываются друг на друга, теснясь в ограниченном бумагой квадрате и отражая понятные лишь одному оператору динамики и траектории. Аккуратно загнув вовнутрь уголок с номером 496, он комкает отчет и выбрасывает его в зевнувшую огненную пасть. — Будучи теором, я подчинюсь воле народа, какой бы она ни была. — Они не посмеют! Я защищу вас! Обязательно! — О нет, нет, мой мальчик. Я не хочу настраивать тебя против твоих товарищей, не имея достаточных оснований. Не обнажай меч раньше времени. Пока что ты можешь просто понаблюдать. Используй свое чутье, положись на свои чувства. У тебя сердце героя, Фаенон, и я уверен, оно тебе обязательно поможет. Ликург пересекает комнату и в последний раз касается холодными губами курчавых завитков на почтительно склоненном лбу. Невидимые за внешним корпусом, статистические экраны начинают тревожно мигать. — Помни, Фаенон. Если ты будешь сомневаться… Гнев придаст тебе новые силы. Предупреждение об аномальной активации прав на перемещение. Координаты аномалии совпадают с координатами «реки душ». Начало приоритетного сканирования. Локализация данных Эпиэкейя216… Локализация данных Хаплотес405… Ошибка команды создания координатного канала. Внимание: мыслительный модуль электрического сигнала #405 вышел за пределы допустимой вычислительной мощности. Комментарий администратора: разрешить команду, задействовать резервные мощности. Логика ограничений пересмотрена. Открытие многопоточного канала к домашней локации «Вечный священный город Охема» одобрено, все оставшиеся вычислительные ресурсы #405 деактивированы. — Дева смерти! Дева смерти замечена в Охеме! — лицо Кениды перекошено от злости, и ее некрасиво-жалкий вид напротив его стола мешает Ликургу сосредоточиться на сортировке записей журнала эксперимента. — Мне это известно, госпожа Кенида. Госпожа Кастория является членом альянса Преследующих пламя, ее пребывание в столице не нарушает соглашения Сената и госпожи Аглаи. Другое дело — что Кастория этого цикла на 90% слилась с Поликсией и координатами «царства мертвых». Вернуть ее могло только активное вмешательство другого златиуса, и Трибиос сделали это ценой своих маленьких жизней, несмотря на размолвку с Аглаей. Что же, с появлением #216 все важные фигуры наконец оказываются на одной доске. Ликург довольно кивает самому себе. Близится гамбит. — Аглая! — от удара кулаком о стол бараний череп заваливается на бок. — Чертова Аглая! Я знала, что ее переговоры с Айдонией были блефом! Все это время она хотела заиметь на свою сторону Деву смерти! Со способностями этой девки она легко одолеет армию Кремноса — а затем и свергнет Сенат! — Значит, у вас остается не так много времени, чтобы что-то предпринять, — качает головой Ликург. — Собрание Сената состоится через пять дней. Вопрос о капитуляции Кремносу будет первым на голосовании. — Неужели вы ничего не сделаете! — Боюсь, я не в том положении, госпожа. Как теор, я не могу помогать вам — однако, я так же не могу вам помешать. Если вы понимаете, о чем я. Внимание: зафиксирована попытка заражения данных кода Полемос600. Производится оценка целостности сигнала… Последовательность электрической цепочки не нарушена. Сигнал осуществил неполную самоперезагрузку, заражение устранено. Запущен фоновый поиск источника вируса. Загрузка каталога вспомогательных ассетов x.9… Поиск в папке «Рассветная вершина», подкатегория — «Чистильщики». Источник определен. Название поврежденного ассета: «Старейшина Кенида27». Выполняется диагностика текущих свойств объекта… Ошибка диагностики. Операция отменена. Объект «Кенида27» был деактивирован особым правом Эпиэкейя216, копия скрыта и перемещена согласно схеме наследования данной группы ассетов. Проверка завершена, результаты отправлены администратору. Народное собрание в Палате полубогов гудит разворошенным осиным гнездом. В центре круга белых хитонов и цветных гиматиев с опущенной головой стоит принцесса двух полисов Кастория, сложив руки на подоле платья. Подле нее, прикрывая собой Деву смерти, Золотой Ткач вызывающе поднимает слепое лицо навстречу подмосту старейшин. — Кастория ни в чем не виновата! — повторяет Аглая. — Она почетная гостья в Охеме, я попросила ее выступить нейтральной стороной и организовать переговоры с принцем Мидеймосом. Но старейшина Кенида совершила покушение на принца, предложив ему отравленное вино! Кастория ненамеренно дотронулась до нее, когда Кенида попыталась скрыться. Из-за одного этого предательства переговоры могли бы сорваться! К счастью, вмешательство Кастории убедило Кремнос, что Кенида действовала единолично. Это слова самой Кастории — и я клянусь на золотой нити, что она говорит правду! Сенаторы переглядываются. Старейшины качают головами. Ликург среди них чувствует, как невидящие глаза Аглаи обращены прямо на него: нимфы уже докладывали ей, что погибшая Кенида была частым гостем в его кабинете. Но господин теор хорошо заботится о своей приватности, и у Ткачихи нет никаких доказательств, чтобы обвинить его прямо. — Господин Фаенон, — летописец Сената тем временем дает слово другой стороне. — Вы также являетесь членом Преследующих пламя. Вы можете поручиться за госпожу Аглаю и госпожу Касторию? Геройский синий плащ взметается в порыве ветра. Кастория поднимает было голову, чтобы обнадеженно улыбнуться Спасителю, но тут же отводит взгляд. Костяшки Фаенона белые, как снег, от того как крепко он сжимает кулаки. — Это несправедливо! Какими бы ни были обстоятельства, госпожа Кастория по своей воле убила сенатора! Так нельзя! Если Кенида была предательницей, ей должны были выдвинуть обвинения здесь, публично! — Лорд Фаенон, выслушайте- Но Фаенон отворачивается от грустной Кастории и неверящей Аглаи, и вместо этого обращается к остальным старейшинам. — Если… Если Аглая против того, чтобы Касторию справедливо судили за это убийство, значит… Они вдвоем пытаются скрыть правду! Кенида всю жизнь служила интересам Сената, и среди охемских воинов Чистильщики понесли больше всего потерь. Я не согласен с ее поступком, но я могу понять ее мотивы. Мирный договор будет неуважением к нашим павшим товарищам! Кремносский принц ответит за пролитую кровь! В толпе раздаются шепотки: «Верно! Им нельзя верить!» и «Мальчишка правильно заметил!». Многие, оказавшись под влиянием Кениды, давно тайно настроены против Преследующих пламя, считая золотую кровь несправедливой привилегией избранных, а воздаваемые им в Охеме почести — незаслуженными. Некоторые выкрикивают обвинения: зачем Аглая отправила на переговоры чужачку? Зачем хочет унижаться перед тем варваром? Неужели ее верность Охеме под сомнением? — Я голосую против мирных переговоров! — в запале выкрикивает Фаенон, и ему вторят согласные голоса за спиной. — Я предлагаю, чтобы все Преследующие пламя выступили в первых рядах против Кремноса, и на деле доказали свою преданность Сенату! Обновление данных электрического сигнала Нейкос496. Приоритетность переменной «альянс Преследующих пламя» в принятии решений снизилась. Правило «защищать Охему» было изменено, новое правило: «защищать Сенат Охемы». Логика вывода: loc: Охема = href: Сенат = ID: Ликос. Обнаружен сбой мыслительного модуля сигнала Калос618. Степень самосдержанности упала до пороговых значений симулируемого Пути. Ошибка: сильная привязанность к остальным электрическим сигналам входит в конфликт с обновлением #496. Приоритетное решение переписано с самопожертвования на сплочение. Администратор получил предупреждение. Получены сведения о массовой коллизии данных. Переименование отчета: «Битва при повороте на Янусополис». Подсчет удаленных ассетов из категорий «гарнизон Охемы», «легион Кремноса», «големы Никадора»… Отмена действия, операция отложена как неприоритетная. Сканирование истории действий ключевых сигналов. #600 и #720 незначительно повредили целостность #496. #496 значительно увеличил скорость генерации атрибута своего Пути. Внимание: диагностика сигнала #216 невозможна, электрическая цепочка подверглась сбою при попытке самозагрузки в координаты «царства мертвых», что вызвало автоматическую деактивацию прав на перемещение. Локализация данных Полемос600… Локализация данных Скемма720… Сканирование потенциальной враждебности запущено в фоновом режиме. Порог Сада жизни пересекают двое. Татуированный с головы до ног мужчина одет в алый гиматий с печатью титана Раздора. Грубая иноземная броня на широких плечах значительно отличается от облегченных охемских доспехов, а та молчаливая обреченность, с которой его пропускают стражники, не оставляет сомнений — по залам Мраморного дворца только что прошел принц Кремноса собственной персоной. Его спутник, носящий приметную повязку на левом глазу, держится в неприветливой обстановке с достоинством аристократа и непосредственностью городского сумасшедшего. В отличие от принца, на него смотрят иначе: в репутации эксцентричного беглого ученого Рощи, присоединившегося к лагерю неприятеля, для охемцев нет ничего благородного. — Принц Мидеймос, профессор Анакса, добро пожаловать, — приветствует Аглая и делает знак стоящему в тени между колонн Фаенону. Тот нехотя подходит и одаряет Мидея полным презрения взглядом, демонстративно баюкая перебинтованную кисть на груди. — Я сочувствую вашей утрате. Гибель госпожи Кастории потрясла меня не меньше. Она была дорогим гостем в моем дворце точно так же, как и в вашем. Мидей прикладывает ладонь к сердцу в общепринятом жесте скорби и переглядывается с Анаксой. — Я приму ваше предложение о вступлении в альянс с одним условием. Мое участие в миссии Преследующих пламя будет сугубо личным. Я откажусь от захвата полиса, но в то же время, Охема передаст нам всех пленных и откажется от возвращения других прилежащих территорий, на которых Кремнос уже установил свое господство. — Сенат этого не одобрит! — вспыхивает Фаенон. — Я веду переговоры с госпожой Аглаей, потому что в Охеме только ее я считаю лицом власти, — невозмутимо заявляет принц. — Трусливый охемский Сенат зализывает раны после поражения на поле брани. Никто не попытался остановить меня или Анаксу на нашем пути сюда. Других доказательств мне не нужно. «Спаситель», неужели ты на стороне сенатских шакалов? Я был о тебе лучшего мнения. Меч остается в ножнах исключительно из-за золотой нити, предупредительно стянувшей здоровую руку. — Условия Мидея более чем справедливы, Аглая, — добавляет Анакса. — Нравы Кремноса не отличаются высокой дипломатичностью. Чтобы воины отказались от продолжения успешной кампании, им нужна хотя бы видимость победы. А ты, тем временем, выиграешь на свою сторону двух златиусов, чего ты очень хочешь, судя по твоей поспешности связаться с нами. Хотя не знаю, так ли ты обрадуешься моему постоянному присутствию у тебя под носом, ха-ха! Светлые кудри Аглаи падают ей на лицо, на мгновение закрывая от всех, — но когда она извиняется и поправляет выскользнувшую шпильку, она снова обретает вид несломимой правительницы и лидера Альянса. — Мидей, я рада видеть тебя в наших рядах. Швея подает ей свиток с печатью — договор, скрепляющий озвученные принцем условия. Мидей уходит со стражником в нижний город, чтобы проследить за выводом пленных. Путы на руке Фаенона наконец рассеиваются. Спаситель в немой ярости переводит испепеляющий взгляд от закрывшихся дверей на Аглаю и обратно, но прежде чем та успевает что-то сказать, он отпихивает локтем пролетевшую слишком близко Швею и чуть ли не бегом покидает Сад жизни, направляясь в противоположную от Мидея сторону. — Между нами много старых обид, Анаксагор, но сейчас не время их вспоминать, — Аглая поворачивается к внимательно наблюдавшему за всем Анаксе. — Мне нужна твоя помощь. Ты видел Фаенона. Ты видел, какую страшную боль он ощущает. Я подозреваю, кто за этим стоит, и я хочу, чтобы ты проследил за ним и выяснил его настоящие мотивы. Мои нимфы бессильны, но твои методы никогда не отличались… уважением к правилам. — Если леди Аглая сама просит меня учинить беспорядок, — усмехается Анакса, прокручивая в пальцах алхимическое ружье. — Этот хайикес Фаенон действительно в большой опасности. Сканирование завершено. Враждебность #600 низкая, опасность для ID: Ликос минимальна. Враждебность #720 определить невозможно, выявлено высокофлуктуационное поведение. Установлено: приоритетное решение Скеммы720 было уточнено до поиска ответов согласно внешним запросам. В связи с невоспроизводимой скоростью эволюции данного сигнала, администратор получил предупреждение. — Господин Ли! Х-ха... Г-господин Ли! Ах! Ммх-нм, господин..! Фаенон вскрикивает во все горло, ударяясь грудью о мокрую подушку. Любовно связанные длинным ожерельем руки тщетно скребут по изголовью, пока он вздрагивает всем телом и давится очередным возгласом, а затем как подрезанный пшеничный колос валится на беспорядочно смятое и скомканное ложе. С протяжным стоном он вытягивается вдоль покрывала. Его лицо горит, с подбородка распущенно стекает ниточка слюны, острые края лопаток натягивают белую кожу спины точно как прорезающиеся крылья. Талия, ягодицы, бедра — везде расцветают возмущенно-красные следы, и отпечатки пальцев в них тоньше, уже, более хирургические, чем смог бы оставить любой живой человек. Разведенные ноги тщетно дергаются, придавленные весом расставленных между ними шарнирных колен. Ликург сжимает его поясницу двумя руками, гладит под животом третьей и не вынимает из спазмирующего тела кулак четвертой, пока Фаенон не начинает измученно подвывать от сверхчувствительности, а к слюне не примешиваются капли золотой крови из прокушенной губы. Только тогда теор наконец избавляется от грязного платка и возвращает дополнительные конечности в их сложенное положение, а ладонь с талии смещается выше, собирая пригоршню белых волос на затылке и заставляя выгнуть шею. Фаенон блаженно прикрывает глаза, когда перышки с крыла учительского шлема щекочут его висок. Холодные губы эрудроида покрывают взвешенными, сухими поцелуями соленые щеки. Эти прикосновения заставляют его дрожать и ежиться, но он все равно льнет головой к полой груди с фиолетовыми узорами звездного неба и со вздохом переворачивается на спину. — Я чувствую в тебе много злости, мой мальчик. Поделись со мной, — просит Ликург, большим пальцем очерчивая изгиб обнаженного бедра, словно пытается разогнать закипающую в венах кровь. — Это все Мидей! Я его ненавижу! И я ненавижу, что Аглая к нему прислушивается! — Фаенон в сердцах лягает воздух коленом. — Мне плевать на договор! Мы все равно что сдали ему Охему — одно его имя, сказанное профессором Анаксой, пресекает все дебаты. Сенаторы его боятся, и я один не могу их переубедить! Это невыносимо, учитель. Я не верю ни единому их слову — ни Мидею, ни Анаксе! Они что-то задумали, наверняка что-то очень плохое. Я пойду на что угодно, чтобы им помешать, я клянусь вам! — Ты так заботишься обо мне, мой милый, — медовая улыбка становится шире. — Что бы я без тебя делал. Должность теора обязывает не вмешиваться в дела людей, но это становится очень непросто даже для антикитеранца вроде меня. Продолжительная война с Кремносом оставила на теле нашего полиса неизгладимые шрамы. Безусловно, я против еще большего кровопролития, но я искренне люблю демократию, и меня огорчает, каким испытаниям ее могут подвергнуть несогласные. — Учитель! — жалуется Фаенон. — Если бы только тогда в битве я не повредил руку! Я бы добил этого варвара! — Тебе не стоит перенапрягаться. Я переживал, когда услышал, что тебя ранили. Хорошо, что все обошлось. Моя природа отличается от человеческой, но поверь мне — я чувствую твою боль, как свою. Ликург берет его ладонь, поднося пальцы ко рту, но едва коснувшись языком, он замирает, переключая внимание на уведомления системы, обновляющиеся под темным визором. — У-учитель? Теор виновато вздыхает и отпускает руку. — Фаенон, прости, что приходится прервать нашу встречу. Я могу тебя кое о чем попросить? Мои помощники не успели отнести сенатору Алкандру повестку нового собрания. Не хотелось бы расстроить уважаемого старейшину досадным недоразумением. Окажешь забывчивому учителю услугу? Я буду с нетерпением ждать тебя сразу после. — Всего-то? Да, да, конечно! Я мигом! Положитесь на меня! Фаенон впопыхах одевается и едва успевает дотронуться губами до металлического виска, прежде чем выскочить за дверь. Ликург же методично возвращается к уведомлениям скипетра. Предупреждение, предупреждение, ошибка, попытка обойти охранную систему с помощью внутренней программы взлома, которую местные здесь называют «алхимией»… Так скоро? Операции логического модуля Скеммы720 как всегда невероятны. Даже жаль, что Анаксагор все еще является последовательностью цифр в симуляции, и не сможет узнать всей правды о внешнем мире, которую так старается постичь. Господин администратор, впрочем, на этот раз готов ему помочь. Знаменитого профессора ждать приходится недолго. Он и правда с легкостью минует всю стражу и даже взламывает дверь в кабинет теора каким-то занятным прибором собственного изобретения — секунда в секунду, Ликургу даже не надо сверять системные часы. Все это уже происходило десятки тысяч раз. Анакса потрясающе умен даже по меркам идущего по Пути виртуальной Эрудиции, с этим нельзя спорить. Но для Великого Фокусника у Ликурга тоже припасен один очень занятный трюк, ради которого он с поклоном приглашает его заглянуть внутрь волшебной шляпы. — Ты-ы! Как ты- Ученый пятится от стола, где теор любезно разложил для него все последние отчеты о работе Дельта-ми13. — Итак, как я и сказал, я уважаю вашу проницательность и острый ум, лорд Анаксагор. Поэтому я избавил вас от необходимости быть шпионом госпожи Аглаи. Вам я раскрыл всю правду. — Титаны и златиусы — это выдумка, ширма… Амфореус — ненастоящий… — медленно повторяет Анакса, не отводя единственного глаза от столбиков цифр и формул, совершенно непохожих на тот язык, каким написаны книги в Роще муз. — Наши жизни — всего лишь эксперимент по созданию чудовища Сталесклепа… — Не чудовища, а оружие, — поправляет Ликург. — Очень точное, элегантное оружие. Сталесклеп способен уничтожить Эона, который не должен был рождаться изначально. Вознесение Нус было ошибкой молодого Зандара, и наконец этот брошенный, обиженный, нелюбимый ребенок тогда еще самонадеянного и незрелого гения сможет уйти в небытие. Так что по завершении проекта вы тоже внесете неоценимый вклад в будущее науки для всего межгалактического сообщества. Подумайте о масштабах! — Да плевать мне на масштабы! Значит, Фаенон тебе нужен… — Все верно. Мальчишка — главная переменная эксперимента. Его Путь совпадает с путем Разрушения, которому следуют лорды-опустошители, и именно на основе его действий относительно остальных ключевых сигналов производится расчет уравнения Сталесклепа. К сожалению, это также означает, что для корректного воспроизведения Пути наш юный друг должен испытывать постоянные лишения. — «К сожалению?» Ха-ха-ха… Ха-ха-ха-ха! — раздается щелчок взведенного курка, и дуло ружья устремляется прямо в лоб Ликургу. — Как ты можешь так спокойно об этом рассуждать! Как будто это какая-то математическая забава! Ликургус, никакой ты не ученый — ты глупец! У тебя есть все данные о нас как на ладони — но нет ни капли настоящего понимания об этом мире! — Интересно. Я с удовольствием выслушаю ваше мнение, лорд Анаксагор. Если бы мы пришли к консенсусу, мы могли бы стать коллегами. — Пф-ф! Ты так долго за нами наблюдаешь, что должен знать мой ответ. Мое мнение четко и ясно выражено вот здесь, — заряженное ихором ружье все так же неотрывно целится в голову теора. — Мне неважно, если это не сможет тебя убить. Пока ты перезагружаешься, я разберу твое тело на запчасти, и этого мне хватит, чтобы в следующий раз оказаться уже в твоей голове. Ошибка. В отношении администратора под ID: Ликос зафиксирован критический уровень угрозы, прогнозируется деактивация внедренного аватара. Подготовка к экстренной перезагрузке девиантного сигнала согласно внешнему протоколу безопасности… Получена команда администратора: вмешательство не требуется. Отмена исполнения протокола. Вычисления продолжаются в стандартном режиме. — Лорд Анаксагор! — все четыре руки Ликурга вдруг оказываются в воздухе, и в его вокодере слышится нервное дребезжание. — Не надо! Пожалуйста, не действуйте так опрометчиво. Вы должны понимать, я всего лишь скромный наблюдатель! Моя смерть вам ничего не даст, напротив — так вы сделаете только хуже для всех. Послушайте! — Что за чушь ты несешь?! — Анакса презрительно кривится. — Струсил за сохранность драгоценного эксперимента? Ты меня не обманешь. Я уже увидел твое истинное лицо в тех бумажках. Ты — отвратительная бездушная тварь, Ликургус, и я вынесу твои цифровые мозги прямо здесь и сейчас, пока ты не причинил еще больше зла! Анакса цепляет пальцем курок — и замечает, что в этот момент, сквозь поддельную панику, Ликург ему едва заметно улыбается. — Нет! Оставь его! Господин Ли! — раздается отчаянный крик, и ружье с грохотом падает из разом ослабевших пальцев, так и не выпустив снаряд. Анакса охает и сломанной куклой оседает на пол. Его цепкий обвинительный взгляд нехотя гаснет и рассеивается, веки тяжелеют, а с языка срывается нечленораздельный полувздох: короткое проклятие на кремносском. Из восьмиконечной звезды в его груди торчит окрасившееся золотом лезвие меча. А за мертвым профессором, все еще сжимая рукоять, стоит пораженный Фаенон — и на Ликурга таращатся помутневшие от страха глаза. Электрический сигнал Скемма720 деактивирован электрическими сигналом Нейкос496. Проверка текущих характеристик #496… Внимание: мыслительный модуль демонстрирует аномальные колебания функций мозга, аналогичные соответствующим записям архива вечного цикла № 42, атрибутированных субъекту «Каослана». Данные обновлены, произведена корректировка траектории вычислений. Отчет направлен администратору. — Фаенон. Теор осторожно приближается к своему питомцу. Его голос снова спокоен — и он протягивает к нему руки, будто обещает разрешить противоречивую бурю эмоций, разрывающих Спасителя изнутри. — Он угрожал… Я не мог… Учитель, он же… О титаны, что я наделал! Фаенон роняет меч и падает на колени рядом с недвижимым телом. — Они не простят меня! Я совершил ужасное! Я… Я не достоин называться героем… — Фаенон, Фаенон. Успокойся. Ликург опускается рядом и берет его за подбородок, заглядывая прямо в голубые глаза. Обычно чистейшие, как горное озеро, сейчас они темнеют морской пучиной, илистой и мутной, но тем гораздо более привлекательной — хочется сунуть руку в этот омут по самый локоть. Его маленькое творение стоит на пороге метаморфозы, и как никогда податливо для воздействия, словно лучшая глина в гончарной мастерской. — Кто должен тебя прощать? Ты расправился с гнусным шпионом и спас мне жизнь. Это твой самый героический поступок. — Да… Анакса хотел в вас выстрелить, я слышал… Я не мог этого допустить! — Заговор Преследующих пламя наконец раскрылся. Аглая пригласила принца Мидеймоса в Мраморный дворец, чтобы заставить Сенат подчиняться. Анаксагор же должен был стать моим палачом. Они все были заодно. Теперь их план мне совершенно ясен. О, как это низко и бесчестно! Кажется, несчастная госпожа Аглая окончательно утратила последнюю каплю человечности. — Аглая... Аглая! — Фаенон прячет лицо в ладони и мотает головой. — Как же так! Зачем, Аглая..? — Мы должны сообщить обо всем старейшинам. Опасность не минует, пока здесь Мидеймос. Ты хорошо справился, мой мальчик, и помни, что ты не один. Мы вместе со всем разберемся. Я немедленно свяжусь- — Нет, — Фаенон все еще смотрит в пол, но решительно хватает Ликурга за локоть. — Учитель, позвольте мне одному! Вам не стоит рисковать еще больше. Вы и так очень много для меня сделали. Ликург заставляет его подняться, крепко удерживая за плечи. — Хорошо, пусть будет так. Фаенон, ты знаешь, я всегда желал тебе только лучшего. Я полагаюсь на тебя, мой ученик. Загрузка общих сведений о последовательности электрических сигналов… Нейкос496 «Фаенон», первобытная сила: ненависть. Самосознание минимально; реагирует преимущественно на деструктивные стимулы. Вследствие конфликтного столкновения с #720 вес переменной «альянс Преследующих пламя» упал до нуля. Наблюдается высокий процент когнитивного искажения: переменные «Охема» и «Сенат» в логическом модуле достигли 99% слияния с параметрами ID: Ликос. Тенденция к проявлению саморазрушительного поведения растет с повышенной скоростью, администратор получил предупреждение. Полемос600 «Мидеймос», первобытная сила: ограничение. Логика принятия решений противопоставляет внешнюю среду внутреннему миру. Обладает правом на частичную самоперезагрузку после завершения операции под влиянием данных, оставленных #216. Деактивация сигнала #720 вызвала ошибку в вычислительном модуле #600. Имеющиеся логические цепочки подверглись многочисленным каскадным сбоям. Приоритетное решение принудительно переписано на «месть». Калос618 «Аглая», первобытная сила: сдерживание. Электрический сигнал демонстрировал высокую степень альтруизма, однако возобновившийся тесный контакт с #496 и последовавшие деактивации #405, #216 и #720 спровоцировали кардинальную смену поведения. Сигнал подвергся мутации, значимость выживания повысилась. Администратор получил предупреждение. Сгрудившиеся у входа в Сад жизни Швеи превращаются в груду щепок с одного безжалостного взмаха. В воздухе повисает тонкий дребезжащий звук, как от разом лопнувших сотни невидимых нитей. Стайки потревоженных мотыльков разлетаются во все стороны, а пестрые жужелицы хрустят под давящей подошвой сапога, словно свежие финиковые косточки. — Аглая… — Мидей хочет предупредительно оттеснить пошатнувшуюся женщину плечом, но та, выхватив у еще одной Швеи клинок, бросается вперед. — Фаенон, очнись! Ликург лжет! Он обманул тебя! Он наш враг! — Как по мне — так враги здесь только вы, — сквозь зубы бросает Фаенон. — Если так, пускай! Я один завершу путь Преследующих пламя. Я обещаю, госпожа Аглая, что я принесу мир и свободу на Амфореус. Я не подведу нашу миссию! Ошибка. Конфликт симулируемых путей Калос618 и Нейкос496 достиг критической нагрузки вычислительной системы. Ошибка. Сигнал #618 предпринял безрезультатную атаку. Повторная коллизия обладает высоким риском повреждения данных. Внимание: целостность #618 была нарушена, запущена оценка резервной мощности... Вероятность деактивации составляет 83,6%. Показатели Разрушения #496 приблизились к установленному программой порогу. Грозный рев раненого льва разносится по всему Мраморному дворцу. — Хайикес, ты об этом пожалеешь! — Это ты настроил Аглаю против меня! — Ты сам во всем виноват! Твой гнев ослепил тебя! Мидей с хриплым рыком подбирает вылетевший клинок Аглаи — и металл со звоном встречается с металлом. — Если хочешь моей крови, «Спаситель»… Так искупайся в ней! Скорость обработки мыслительного ядра #600 достигла допустимого максимума. Фиксируется продолжительная перегрузка в канале передачи боевых атрибутов. Целостность электрических цепочек нестабильна. Внимание: #600 отправил несколько последовательных команд на переход в усеченный режим передачи данных. Внимание: это действие требует отключения логического ядра. В связи с риском прогрессирующего роста числа ошибок, команда может быть осуществлена только в завершающей фазе цикла. Комментарий администратора: #600 исчерпал вычислительный потенциал. Команду разрешить. Ошибка ожидания ответа сигнала Калос618. Восстановление поврежденных данных невозможно. Электрический сигнал #618 деактивирован. Внимание: после нескольких продолжительных попыток самоперезагрузки Полемос600 исчерпал оставшиеся ресурсы своей модели и был окончательно деактивирован. — Ты справился, дорогой Фаенон. Юноша молча пересекает длинный коридор Вихря сотворения, ведущий к круглому пьедесталу с чашей Фагусы и зажженным символам-созвездиям на полукруглой фреске небосвода. Символы обозначают двенадцать титанов и столько же наследных златиусов, обязанных пройти испытания и вернуть все ядра пламени в священную чашу. На фреске над головой Ликурга ярко сияют одиннадцать узоров. Однако в Вихре кроме них двоих совершенно пусто, и даже богиня Океана, чье далекое эхо раньше иногда звенело в водах чаши, больше не хихикает и не просит пьянящей амброзии. Шаги дробятся гулким эхом о высокие стены. Широкий черный плащ укрывает Спасителя от пронзительных взглядов, непрестанно чудящихся ему в каждой горящей звезде. — Вы были правы, учитель Ликург, — Фаенон опускается на одно колено и достает из складки плаща тускло мерцающий самоцвет с божественной меткой Кефала. — Сенат тоже оказался насквозь прогнившим и бесчестным. Они не захотели отдать мое ядро. Мне пришлось забрать его силой. — Оно принадлежало тебе с самого начала, — кивает теор. — Протесты некоторых старейшин просто нелепы. Капюшон падает на плечи. Сквозь пепельно-белые вихры на Ликурга смотрит бездонная морская пучина — та самая, что когда-то по легенде поглотила последний вздох сгоревшего Фаэтона. — Ты исполняешь свое предназначение, мой мальчик. У тебя остались сомнения? — Нет. Я выбрал вас, учитель. Я буду вашим оружием, вашим щитом — все, что вы скажете. Только помогите мне принести на Амфореус Эру воскресающей земли! — Пророчество тебе известно. Обновление Амфореуса произойдет совсем скоро. Эра воскресающей земли ждет тебя, Спаситель — ты создал ее собственными руками, великий герой. Осталось пройти последнюю церемонию. Фаенон, оперевшись на мраморный край, осторожно опускает в воду осколок божественной мощи. Ядро пламени тут же вспыхивает, будто вместо рябящих волн оказывается на разведенном кострище. В тусклых голубых глазах отражаются плящущие желтые искры. Спаситель неотрывно наблюдает за медленно растворяющимся ядром, не замечая, как по мрамору пошла трещина от металлической перчатки, а на губах появился привкус железа. Ликург выжидающе складывает руки на груди. Этот персонаж, с ревностью всматривающийся в глубины волшебной чаши, уже не помнит, как когда-то любопытный мальчик хватался за юбку Аглаи, не понимая, что за невидимая женщина заливисто смеется и грозит утащить его на морское дно, если он еще раз сунет руку в священный артефакт. Этот Фаенон отворачивается от призрачных силуэтов Тринонны и Трианны, в разбросанных воспоминаниях Вихря зовущих поиграть маленького Спасителя в салочки, пока госпожа Золотой Ткач и госпожа Трибби обсуждают взрослые дела альянса. Этот Спаситель носит темные одежды, а в его словах звучит расчетливая холодная сталь — в отличие от того наряженного в чистый сенаторский костюмчик ребенка, вслух мечтающего о вкусных блюдах и сладком нектаре, пока Аглая пытается пришить к детской сандалии оторванную пряжку. Многочисленные преграды и изнуряющие трудности — не прихоть садиста-писателя, а обязательное условие, чтобы персонаж мог развиваться. Чем больше несчастий обрушивается на его плечи, тем ровнее он держит спину, и тем тверже рука сжимает меч. Такова непреложная основа хорошего эпоса в любой культуре, традиции, времени и пространстве, и как гласит известная мораль, чем сильнее читателю хочется своими руками вытрясти из автора снисхождение к бедному герою, тем лучше и живее написано само произведение. Для ускорения процесса инкубации Сталесклепа каждый сюжет, воплощенный в той или иной итерации цикла, испытывает ключевой сигнал с разных сторон. В памяти оператора есть классические истории о борьбе Спасителя против Черного течения, против других златиусов, против титанов; есть более современные: герой против общества, герой против самого себя, герой против отсутствия титанов; есть, наконец, и совсем авангардные: человек против технологии, человек против бытия, человек против своего создателя. Разумеется, для пытливого ученого самое нестандартное есть самое увлекательное на свете. Ликург наслаждается каждой минутой в этих последних циклах обновляющейся секвенции, как тем самым нежно — или постыдно — любимым фильмом, к которому неизменно возвращаешься и после пролистывания всех остальных каналов в сетке вещания. Даже то, что он прикован к скипетру в положении магазинного консультанта, обязанный переключать разнообразные, но все же ограниченные каналы Дельта-ми13 по миллионному кругу, ему нисколько не мешает, — главное преимущество эрудроидов это терпение, и Ликург готов терпеливо ждать вылупления Сталесклепа, время от времени балуя себя таким вот виноватым удовольствием, сосредоточенным в голубых глазах маленькой и наивной строчки кода. Ядро пламени гаснет, исчезая на дне чаши, но взамен под самым потолком вспыхивает колесо солнца — эмблема титана Опоры. Фаенон наконец выдыхает. — Господин Ликург, я готов к испытанию. Вы откроете проход? Эрудроид тихо мурлычет себе под нос неразборчивую мелодию, но остается стоять неподвижно. — О. В этом нет необходимости, мой милый мальчик. Испытание подпирающего мир титана и есть церемония пришествия Эры воскрешающей земли. Оно уже происходит в этот самый момент. — Что? — в его сосредоточенном лице впервые скользит несдержанная эмоция: удивление, смешанное с непониманием. — Сейчас? Он смотрит по сторонам, будто ждет, что в моменте Вихрь сотворения окажется иллюзией, и он столкнется с легионами нахлынувших со всех сторон противников. Однако их по-прежнему только двое по разным сторонам огромной чаши. — Но тогда как- — Очень просто. Дело в том, что оно не для тебя, Фаенон. Напротив, ты и есть испытание. Внимание: зарегистрировано вмешательство сигнала вне стандартного вычислительного поля. Ошибка. Сбой защитной системы протокола безопасности. Производится проверка прав доступа, активирован протокол сопоставления с образцом… Внимание: сигнал предпринял атаку на основной слой скипетра в координатах «Вихря сотворения». Права на передвижение автоматически заморожены согласно внешнему протоколу безопасности. Ошибка. Зафиксированы совпадения электрической цепочки с ключевыми факторами. Соответствующий прототип первобытной силы: ненависть. Кодовое имя: «Палач». Производится исправление алгоритма… Ошибка сопоставления. «Палач» был подвержен мутации, доступ к корневым папкам заблокирован. Внимание: уровень враждебности сигнала превышает максимальные значения. Внимание: диагностика мыслительного модуля выявила значительные повреждения в работе функций мозга. Ошибка. Сбой протокола безопасности. Ошибка. Сбой протокола безопасности. Внимание: угроза ID: Ликос критическая. Администратор получил множественные предупреждения. Для принудительного продолжения вычислений требуется ввести команду вручную. Комментарий администратора: игнорировать все предупреждения. Активировать права на передвижение «Палача». Запустить подготовку к перезапуску основного модуля Дельта-ми13. Установить обратный отсчет до полной перезагрузки вычислительного массива на 94. Поставив точку и отключив все системные уведомления, Ликург с улыбкой склоняется в театральном поясном поклоне и простирает руку к звездной фреске. — Вот она, гневная душа, что прошла сквозь кромешные ночи. Он пронес золотой огонь и кровь и неумолимо ступает в новый день! Узрите, боги! Настало время Эры воскрешающей земли! Похититель пламени этого цикла появляется под самый занавес. Сначала в операционном журнале оператора мерцает красный водопад ошибок, затем в аудиоканалах поднимается резкий, пронзительный вой сирен. Ликург не оборачивается, но знает, что позади него прямо в этот момент открывается темный тоннель, — антагонистическая пародия на те сияющие радугой коридоры, что создавали сестрички Трибиос, — и из него выходит грозная мрачная фигура в старом рваном плаще и непроницаемой железной маске. — Ха-ха-ха. Добро пожаловать в испытание Кефала, Нейкос496! Пришелец не тратит времени на разговоры. Не успевает тоннель закрыться, как он замахивается черным клинком. Фаенон истошно кричит, бросаясь наперерез, но поздно. В воздух взлетает короткий сноп искр. Лязг смятого железа, треск оболочки, шипение перерубленных труб — и голова эрудроида отделяется от плеч, откатываясь к ногам застывшего героя. — Господин Ли..! Все произошедшее занимает не больше длины вдоха. Забрало крылатого шлема скалывается от удара, лицевые пластины расходятся, а в разбитом красном окуляре отражается Спаситель — ровно за секунду до того, как два мечника схлестываются в поединке. — П-проклятье! — рычит Фаенон сквозь стянувшие охрипшее горло глухие рыдания. — Кто бы ты ни был, ты заплатишь за это! Слезы, не успевая выкатиться, быстро высыхают на обожженной докрасна сетчатке. Удар за ударом, Фаенон вкладывает все свои чувства, всю ярость, злобу, отчаяние и боль в свистящее лезвие Рассвета. Любой другой противник давно бы пал под разрушительным шквалом атак, но черный мечник отражает их все. И нападает сам: слишком точно, практически зеркально. Будто он в самом деле может читать мысли. В бешенстве Фаенон позволяет эмоциям взять верх и слепо теснит мечника к каменной чаше, пока наконец, наконец, тот не спотыкается об отрубленную голову и на мгновение теряет концентрацию. — Довольно! Хватит! Скольких же еще мне придется убить, прежде чем я наконец увижу этот несчастный рассвет! Один точный взмах разрубает скрывающую маску. Спаситель на автомате заносит меч во второй раз, чтобы наверняка прикончить противника. Но выпада так и не происходит. — Это… это просто невозможно. К-как такое может быть? Вся его прежняя решимость в мгновение испаряется. Он не просто напуган, его одолевает натуральный животный ужас. Он хочет отвернуться, но не в силах этого сделать. Взгляд намертво приклеен к лицу под капюшоном, настолько, что он даже забывает о том, что этот человек только что безжалостно расправился с его обожаемым наставником. Мертвенно-белая голова пересекается огромной трещиной от лба до подбородка, словно разбитый гипсовый бюст. В провале левой глазницы копится мутная чернота, похожая на разъедающее все живое Черное течение. Уцелевший глаз окаменело смотрит в пустоту мимо Фаенона, будто видит там что-то еще, более устрашающее, чем направленный в грудь меч. Он вообще не выглядит живым, этот мечник: скорее двигающаяся против всех естественных законов статуя, такая же холодная и равнодушная. А еще, у него лицо Спасителя. — К-кто ты такой? — глупый вопрос, но Фаенон не может придумать другого. Он вообще не знает, что ему думать, когда он вот так стоит перед самим собой в буквальном смысле, и это не какая-то метафоричная легенда или поучительная сказка. — Ядра… пламени… — сипло выговаривает второй Фаенон. — Ты собрал их… Почему бы тебе… не сжечь этот мир? — Нет, нет! Я должен... Эра воскресающей земли! Ликург обещал мне! — Ликург? — мертвое лицо не меняется, но из груди раздается ломающийся лающий смех, постепенно переходящий в надрывный кашель. — Мой учитель, господин теор! Которого ты убил! — Ха-ха… Как же. Я узнал… этот цикл… — Прежде чем Фаенон может отступить, он протягивает руку в когтистой перчатке, чтобы заново прислонить дрогнувший меч вровень с треснувшей шеей. — Ложь… Любовь — ложь… Посмотри… Это Ликург… сделал… — Как? Это... Погоди, что- Он снова не успевает вовремя. Когтистые пальцы вдруг резко сжимаются вокруг лезвия, дергая на себя. Фаенон снова может только лишь тщетно крикнуть «Стой!», в то время как золотая кровь уже разливается по его онемевшим рукам, а фиолетовое пламя в глазнице угасает, словно выгоревшая дотла свеча. Спаситель прислоняет двойника спиной к чаше и пытается зажать рану руками, но золото все равно продолжает стекать, орошая светлый постамент. — Рассвет… Прости… — другой Фаенон делает слабое движение, будто пытается обнять его за плечо. — Я тоже… ложь… В поднятом кулаке материализуется светящийся тонкий клинок в виде полумесяца — и вонзается в плоть, пока поодаль на полу все также продолжает мерцать одинокая красная лампочка. Электрический сигнал Нейкос496 деактивирован электрическим сигналом Нейкос496. Операция «Эра воскрешающей земли» запущена. Генерация Сталесклепа завершена на 98,3%. Перезагрузка вычислительного массива скипетра через 3… 2… 1… Вечный цикл № 33 550 328 архивирован. Заявляя Герте, Скрюллуму, Келусу, Дань Хэну и всем другим досадным внешним помехам, что он лишь наслаждается уже давно написанной историей, Ликург утаивает правду. Правда же заключается в том, что на этом история не кончается. Юноша, когда-то пожелавший вознестись к Олимпу на пегасе, встречает бесславный конец за вратами подземного царства среди миллионов других таких же покинутых, потерянных призраков. Однако сам Пегас выживает — пожертвовав гневу богов своего наивного всадника, крылатый монстр продолжает полет и вскоре благополучно заступает копытом в богатые небесные чертоги. Сенаторские палаты разрушены, а утес скорбного титана, к которому когда-то шли вереницы паломников, стоит безлюдным. Лишь одинокое божество с золотыми крыльями недвижимо парит перед вечно безмолвной статуей Кефала. Совершенная Галатея, плод бессонных ночей и бессчетных проб и ошибок ее скульптора-Пигмалиона, милостью богов ожила посреди мастерской. Он очень долго искал эту форму. Ради создания идеала он собственными руками разбил тысячи и десятки тысяч других таких же статуй, каждая из которых могла бы озолотить мастера, согласись он отдать их проезжим купцам, предлагавшим любые деньги за его невероятный талант. Однако он прогнал их всех и так и не выпустил из рук молоток, одержимый поиском той самой безупречности, что будет по-настоящему достойна божественного взора. И вот спустя долгие годы Галатея готова, а Пигмалион видит в ней богиню, равную олимпийцам. Но стоит ей сойти с постамента, как она замечает разбросанные куски мрамора: раскрошенные руки, оторванные ноги, сломанные тела. При виде стольких принесенных в жертву ради нее одной ее безупречное лицо искажается от горя, и она, не разбирая дороги, бежит прочь из дома скульптора, пока сама не превращается в скорбную груду обломков, упав с высокой скалы. — Я помню каждый из тридцати трех миллионов пятьсот пятидесяти тысяч трехсот тридцати шести раз, когда ты появлялся здесь, Ликургус. Голос у Каосланы едва заметно надламывается, но он крепко сжимает губы, а злое желтое солнце внутри зрачков готово вот-вот взорваться. — Если ты все надеешься расположить меня к себе, то у тебя ничего не получится. Ты сам об этом позаботился. — Какая жалость, — Ликург встает рядом с отвернувшимся Спасителем. — Я ведь могу встречать тебя в эпилоге этого мира еще миллиарды раз. Мой дорогой мальчик Фаэтон. Каослану заметно передергивает. — Не называй меня так! Это имя насквозь пропитано ядом и ложью. Среди всех миллионов, в тот цикл ты превзошел сам себя в своей мерзости. — Надо же. Ты ранишь мое сердце. — У тебя нет сердца. — Ха-ха. Ладно, ладно. Не могу тебя обманывать. В конце концов, ты не тот Фаенон, что когда-то хотел знать, нравятся ли мне пегасы. Ликург отвлекается и вытягивает руку, любуясь чем-то блестящим напротив остывшего багрового мехагелиоса и обвалившегося темного колосса. Вокруг шарнирного запястья теора обмотана тонкая золотая уздечка — драгоценное плетеное ожерелье. — Ты прав, Каослана. Я совершенно бессердечен… В определенном смысле.